Реквиум

      По оранжерее разносится лёгкий, сладкий аромат цветов, а за стеклом раненным зверем ревёт вьюга. Вторя погоде, стенает и сердце Панталоне. Ему хочется оставить эту боль выть бездомным псом на улице, а самому остаться в сладких, как аромат цветов, воспоминаниях. Пальцы скользят по струнам, а кисть умело управляется со смычком. Скрипка поёт ту же песню, что и в день, когда она впервые попала к нему. Импровизация, запомнившаяся навсегда. Воспоминания пробуждают на губах лёгкую улыбку. В душе вновь удивление и восхищение столь красивым и изящным инструментом. Пальцы касаются губ в изумлении. “Он помнит,” всплывает в мыслях. Всего раз видел, как Панталоне играет на скрипке, но запомнил и учёл. Более того, создал скрипку сам. Руки дарящего, в тот день, дрожали, а глаза опасливо опустились в пол, словно у загнанного щенка, принёсшего малознакомому ребёнку мячик. Страх, опасливость, но в то же время надежда. Не верящую радость в красных глазах Панталоне запомнил навсегда, и именно она запустила дальнейший цикл. Балы, на которых звон бокалов, людской смех и голоса сливаются в фон для музыки и рук, осторожно держащих за талию и ведущих в танце. Робость переходит в уверенность. Руки, что с трепетной дрожью слегка приобнимали, крепко сжимают бёдра. Долгие разговоры, за чашечкой чая, страстные дебаты, идеи, поддержка и доверие. Когда человек, которым пугают непослушных детей, прижимается к тебе, после кошмаров это дорогого стоит, и Панталоне отдал за самое дорогое, что у него было — себя.       По щеке сбегает предательская слеза, а дрожащие руки опускают скрипку. Панталоне хотел погрязнуть в воспоминаниях, но не вышло. Инструмент отложен на небольшой столик, на котором до сих пор стоят реагенты. Лаборатория среди цветов. Столь же странно и столь же прекрасно, в точности каким был он. Царица хотела похоронить его так же, как и Сеньору, но Панталоне был против. Дотторе, когда обращал внимание на окружение, не любил холодных стен. Уроженец Сумеру в целом был теплолюбив. Это место когда-то было его маленьким тропическим раем. Здесь же он нашёл свой последний приют.       Руки отодвигают скрипку дальше, и пальцы вцепляются в столешницу, чтобы не упасть. В таком состоянии играть — лишь мучить инструмент. Сегодняшняя ночь не должна быть наполнена скрипящей какофонией. Плечи затряслись, но не было ни слёз, ни рыданий, лишь смех, надорванной струной пронзивший тишину. Какая ирония. Именно в этот день должен был вернуться Дотторе из командировки. Именно сегодняшний день должен был быть наполнен весёлым смехом и радостью встречи. За бокалом вина они бы всю ночь делились накопившимися планами и идеями, а Дотторе рассказывал о том, что пережил. Разумеется, Панталоне и так знал о событиях тех дней, его шпионская сеть была обширна, но слушать Дотторе он любил. Да и сухой отчёт — это иное, нежели страстный рассказ участника событий.       Панталоне должен был сразу заподозрить неладное, но счастье ослепило его, а в сердце билось лишь: “Он вернётся раньше”. Панталоне не заметил ни краткости послания, ни бегающих глаз гонца. Прозреть его заставила реальность, выбившая землю из-под ног и приподнёсшая вместо возлюбленного массу, которую с трудом можно было назвать человеком. В тот момент Панталоне не чувствовал ничего. Когда Дотторе прощался с ним, — тоже. Реальность стала зыбкой, как сон. Работа, еда, утренний марафет, всё это делалось, но осознавал ли Панталоне себя в тот момент? Вряд ли. Он слишком крепко влип в паутину под названием “любовь”. Чувства вернулись позднее. Когда пламя охватило тело Дотторе. Не вовремя. Очень не вовремя. Панталоне хотелось сдёрнуть с себя траурную вуаль и броситься туда, где плавилась маска с птичьим клювом. Хотелось хотя бы напоследок согреть охладевшее сердце.       “Народ Снежной греет любовь” — раньше Панталоне не понимал этого. Замёрзнуть без любви? Глупости, да и только. Но сейчас, стоя в тропически жаркой оранжерее, он зябко ёжился и кутался в шубу. Взгляд упал на кристальный гроб, где покоился прах Дотторе. У Панталоне было время до рассвета, когда Царица заморозит эту цветущую красоту на века. Хотелось остаться здесь, рядом с ним, но подобного Панталоне позволить себе не мог. Спина выпрямилась, плечи расправились, а руки уверенно вцепились в скрипку и смычок.       — Эта последняя песня для тебя, — музыка заскользила средь цветущих лабиринтов. Она опоясывала пробирки и пробегалась по лезвию скальпелей. Реквием, что стал началом и будет концом. — Я любил тебя больше, чем золото или власть, — слеза, всего одна, падает на крышку кристального гроба. — Да упокоиться с тобой моё сердце.       Верно, он — девятый предвестник Фатуи и не может позволить себе такую роскошь, как длительная скорбь или смерть. Он сам выбрал участь инструмента, и он выйдет отсюда. Не весь. Лишь пустая оболочка “Регратор”, а душа останется здесь. “Золотце” будет навсегда похоронено вместе с Дотторе во льдах, скующих цветочное царство.