Open Air.

      Коробка из-под обуви, заляпанная бурыми пятнами и перетянутая скотчем, стояла на линолеуме, пружинящем от влаги. Илья пнул ее носком разбитого кроссовка, но коробка лишь поехала в сторону, тяжелая и немая, словно кусок мертвой плоти. Он знал, что внутри последние осколки того лета, и прикасаться к ним было все равно что ковырять только заживающую рану. В комнате воняло сыростью, старым табаком и кислым пивом из стоявшей у двери бутылки. Запах безысходности, въевшийся в стены. Ноябрь за окном был серым и густым, как помои, заляпывающими стекло грязными брызгами.       Он взял со стола затупленный кухонный нож, лезвие которого было испещрено зазубринами. Этим ножом они когда-то вскрывали банки с краской, чтобы замалевать граффити на заброшенном гараже. Поддел скотч. Картон рвался с хрустом, похожим на хруст мелких костей. Сверху лежал конверт, шершавый на ощупь, пахнущий чужим, благополучным домом. Илья, сжав зубы от внезапной, тупой злости, швырнул его в угол, не читая. Злости не к родителям, а к этому конверту. К его правильности, к тому, что он был частью мира, в котором Дани больше не было. Под ним его старые кеды. Засохшая грязь поля, будто запекшаяся кровь прошлой жизни, крошилась на пол, смешиваясь с окурками. А под ними две пластиковые фигурки Оскаров, липкие от чего-то, с облупившейся краской, жалкие и пошлые в своем убожестве. На постаменте криво выведено шариковой ручкой: «За лучшую роль тех. персонала» и «За лучшую поддержку».       Илья взял одну. Пластик был холодным и шершавым, как кожа мертвеца. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как грани впиваются в ладонь, вызывая почти приятную боль — единственное настоящее чувство за последние недели. Боль была реальной, осязаемой, в отличие от призрачной в груди, которую не унять ни пивом, ни сигаретами.       Закрыл глаза. В ушах зазвенело от вчерашней пьянки, а сквозь звон пробивался голос. Сиплый, с прокуренной хрипотцой, прорезавшийся прямо из виска. Помнишь, мы стояли в первом ряду? Впились ограждения в животы...       Жара. Адская, липкая духота. Пот стекал по спине ручьями, заливал глаза едкой соленостью. Пыльное поле, утоптанное тысячами ног, превратилось в жижу у сцены, воняющую гнилой травой и человеческим перегаром. Даня, длинный и широкий, жадно впился животом в ржавый барьер, вжившись в металл так, что будто сросся с ним. Казалось, еще немного и ржавчина переберется на его кожу, и он станет частью этого металлолома, вечным стражем у сцены. Его рыжие волосы, слипшиеся от пота, лежали на лбу грязной, мокрой прядью. Илья, чуть ниже, прижимался к нему боком, чувствуя, как дрожит металл от ударов по барабанам. Этот гул отдавался в его собственном животе. Он вертел головой, сжираемый внезапным животным страхом, искал в толпе знакомую рожу. Потерять его в этой давке было проще простого.       Обернулся.       Кашин оскалился, обнажив желтые от табака и дешевого пива зубы. Измазанная грязью щека, синяк под глазом с прошлой драки его боевые краски.       — Офигенно! Круче, чем в том году! — проорал он, брызгая слюной, и в его глазах горел настоящий, дикий огонь.       — Я на прошлом не был, — буркнул Илья, отплевываясь, но внутри что-то екало от этого безумного веселья, заражаясь им против воли. Этот смех Дани был заразой похуже чесотки, и Коряков болел ею который год.       Кашин жил от драки до драки, от фестиваля до фестиваля, выжимая из жизни соки, пока не лопнули бы сосуды. Илья просто плыл за ним, как щепка, боясь отстать и в то же время мечтая о тишине. Мечтая о дне, когда можно будет просто сидеть на лавке и молча смотреть на закат, не боясь, что Даня подожжет что-нибудь у тебя за спиной.       Группа выдавила из динамиков какой-то бесформенный трэш, грохот, больше похожий на катастрофу. Кашин орал, тряс своей рыжей гривой, исходя дикой, необузданной радостью. Коряков слушал не музыку, а гул в собственной голове и чужое хриплое, прерывистое дыхание рядом — самый честный звук на свете.       Потом, неделю, у него будет раскалываться голова, и он будет материться, что вокал говно, а баса не слышно, пытаясь вернуть себе привычный цинизм. Даня будет хохотать, скаля грязные зубы, и хлопать его по затылку, сбивая с него эту шелуху. «Расслабься, Илюх, — хрипел он. — Ты же не на симфонию пришел. Здесь надо глохнуть, а не слушать!» Я хочу вернуться опять туда, в мошпите потерять телефон и кеды...       Даня рванул его за рукав, с такой силой, что шов затрещал, и они понеслись в толпу, как пушечные ядра. Вонь дешевого пива и перегара ударила в нос, давка, чей-то острый локоть впился Илье в ребро, вышибив воздух. Он почувствовал, как с него стаскивают кроссовок. Кто-то наступил на пятку, и нога выскользнула из мокрой, грязной ткани. Пошел босиком. Земля была горячей, липкой и мерзкой на ощупь. Он помнил, как думал тогда: «Сейчас порежусь о стекло, и все, конец». Но его тащили так стремительно, что не оставалось времени даже на порез. Кашин, не обращая внимания, проводил его сквозь людское месиво, и истеричный, счастливый крик резал уши, добираясь до самых потаенных струн: «Насовсем! Остаться тут насовсем!». Илья в этот момент почти верил, что это возможно. Верил, что можно навсегда застрять в этом вонючем, пыльном аду, и это будет счастьем, потому что рыжая макушка будет рядом. Жалко, что не вышло дожить до лета.       Воспоминание оборвалось, как плёнка, оставив после себя физическую тошноту. Тишина комнаты вернулась, давящая и густая, как вата в ушах. Он сглотнул комок в горле, горький, как желчь.       Илья открыл глаза. В руке был Данин Оскар. Он посмотрел на свои старые, высохшие, деформированные кеды в коробке, навсегда застывшие в той грязи. Кашин не дожил. Не до лета. Мотоцикл, купленный за копейки, ведро с болтами, развалился на повороте под горкой мокрого, предательского асфальта. Его длинное, истерзанное тело нашли в кювете, облепленное грязью, как тогда после мошпита. Холерик. Всегда торопился сжечь себя дотла. В гробу он был неестественно бледным, восковым, и рыжие веснушки на его лице проступали, как кричащая краска на дешевой бумаге, последняя насмешка. На похоронах кто-то сказал:       «Он так ярко горел».       Илья тогда едва не плюнул тому в лицо. Ярко горел? Нет. Он сгорел, как спичка, оставив после себя только гарь и головешки.       Илья взял свой Оскар. «За лучшую поддержку». Он всегда был поддержкой. Тенью. Тихим флегматиком, который тушил Данины пожары и утирал ему кровь после драк, чувствуя, как собственная жизнь утекает сквозь пальцы. Он был ведомым. И теперь, когда не стало того, кто его вел, он стоял на месте, не зная, куда идти, и боясь сделать хоть шаг. Помнишь, как security развели? Типа мы технический персонал?       Даня, не моргнув глазом, с наглой ухмылкой врубился к охраннику, высокий и сгорбленный, но с гордо поднятой головой. Илья стоял сзади, руки в карманах, в которых были дыры, стараясь не смотреть никому в глаза, чувствуя, как горят его веснушки от стыда. От него пахло дешевым портвейном , они бухали в электричке по дороге сюда.       — Бейджи забыли, блядь, в отеле! Мы за звуком!       Вышибала, мужик с бычьей шеей и пустым взглядом, смерил подростковую напыщенную, продуваемую всеми ветрами фигуру презрительным взглядом.       — Пошёл нахуй, пацан. Ты от звука дохлый, как чучело.       Кашин полез на рожон, глаза его вспыхнули, полез бы и в драку, зная, что ему надерут жопу, но Илья, сжавшись внутри, вовремя оттащил его за край футболки, почувствовав тонкие, как прутики, кости друга под тканью. Он всегда удивлялся, откуда в этой не особо большой конструкции берется столько разрушительной силы.       Но в гримерку они все-таки вломились. Просто потому, что дверь была не заперта, и их никто не ждал. Солист, жирный, лоснящийся от пота мужик в потной майке, с вилкой в руке и с полным ртом еды, уставился на них пустыми, усталыми глазами. Даня, пьяный от наглости, начал нести пургу про сломанные мониторы, жестикулируя грязными руками. Мужик жевал, его лицо не выражало ничего, кроме легкого раздражения и скуки. Он видел таких пацанов каждый день — восторженных, наглых, готовых на все ради пяти минут иллюзии причастности. Я считаю, "Оскаров" нужно дать нам за то, что на наш бред все велись так долго.       Они свалили оттуда, и Даня, хихикая, как сумасшедший, купил у бабки-лоточницы два дешевых, позорных Оскара. Сунул один Илье в руки, тот потеребил его меж пальцев, чуть не выронив: «Держи. Ты лучший второй план». И в этих словах была не насмешка, а какая-то пьяная, братская нежность, от которой сводило скулы. Коряков тогда отшутился, что второй план это тоже роль. Но сейчас он понимал: он был не вторым планом. Он был страховкой. А когда канатоходец сорвался вниз, страховка осталась висеть в пустоте, бессмысленная и никому не нужная. Жаль, я своего не смогу забрать. Пусть оба у тебя постоят на полке.       Илья сидел на корточках на грязном, липком линолеуме, чувствуя, как немеют ноги. Слез не было, они кончились на похоронах, осталась только выжженная пустота и похмельная, противная сухость во рту. Он с трудом поднялся и поставил оба Оскара на полку, заставленную пустыми, вонючими бутылками. Один за безумство. Другой за то, что был рядом с этим безумством, ради которого, как теперь казалось, и стоило жить. Но жить было не для кого.       Он глянул в заляпанное грязью окно. Серость. Слякоть. Унылая, безнадежная муть. Никакого оранжевого заката. Никакого рыжего засранца, зовущего его в очередную авантюру, от которой перехватывает дух. Теперь его мир был выкрашен в оттенки серого и коричневого, как грязный снег на обочине.       Тишина. Такая оглушительная, что слышно было, как капает вода из крана на кухне. Мерный, медленный звук, отсчитывающий секунды до конца. Илья допил теплое, плоское пиво из бутылки, стоявшей у ног, и швырнул ее в угол. Она глухо покатилась по полу, задев коробку с кедрами. Пыль и пластик. Вот все, что осталось от того лета. От того огня. И он понял, что самое страшное — не боль, не тоска, а это вот тихое, резиновое равнодушие, в котором тонут даже самые яркие воспоминания.