Медовое молоко

      Юный Том Реддл, уже Лорд Волдеморт в своем разуме, но пока еще узник стен Хогвартса, презирал материал, с которым ему приходилось работать. Люди. Его так называемые последователи были ничтожны. Их умы были замусорены моралью, их верность была производной от страха или жадности, их тела были отвратительно мягкими и хрупкими. Они были несовершенным инструментом, глиной, полной примесей. Он мечтал о tabula rasa, о чистом, первозданном материале, на котором его воля могла бы быть выгравирована без искажений.       Он нашел его в Запретном лесу. Арагог, в ту пору еще не гигант, но уже внушительное создание, был воплощением природного совершенства. В его восьми глазах не было ни хитрости, ни лжи, только чистый, незамутненный инстинкт: охота, голод, выживание, размножение. Его тело, покрытое прочным хитиновым панцирем, было идеальной боевой машиной, созданной эволюцией. Он был произведением природы. А Том Реддл считал природу ленивым и бездарным скульптором, чьи работы нуждались в радикальном улучшении. Первая их встреча была диалогом силы. Арагог видел в нем пищу. Том видел в нем необработанный алмаз. Вместо того чтобы убить паука или подчинить его грубой магией, Том начал свой великий эксперимент. Он изолировал Арагога в глубоком, недоступном гроте, запечатав выходы магическими барьерами, которые были невидимы, но абсолютны. Этот грот стал его мастерской, его личным театром свободы.       — Ты — дитя природы, — говорил Том, его парселтанг смешивался с чистой волей, которую он проецировал прямо в примитивный разум Арагога. — Ты живешь по ее глупым, расточительным законам. Ты убиваешь, чтобы есть. Ты прячешься, чтобы выжить. Твое существование — это череда рефлексов. Я же предлагаю тебе нечто большее. Я предлагаю тебе цель. Я освобожу тебя от тирании инстинкта. Но всякое освобождение требует жертв.

Эксперимент №1: Низвержение Инстинкта Голода.

      Цель: Доказать примат разумной воли над слепым биологическим императивом. Уничтожить врожденное доверие существа к собственным инстинктам.       Процедура: Арагог, запертый в магически изолированном гроте, подвергается полному лишению пищи в течение двадцати одного дня. Том Реддл ежедневно посещает грот для наблюдения и документирования физиологической и поведенческой деградации объекта.       Дни 1-5: Объект проявляет повышенную агрессию, постоянно перемещается по периметру в поисках выхода или добычи. Хелицеры непрерывно выделяют ядовитый секрет, который капает на каменный пол, оставляя шипящие отметины.       Дни 6-12: Движения становятся более медленными, лихорадочными. Объект начинает поедать остатки старой паутины и собственные экскременты. Хитиновый панцирь тускнеет. Том отмечает в своих записях: «Природа в своей основе копрофагична. В отчаянии она пожирает собственные отходы. Это не выживание, а унизительная боль».       Дни 13-21: Объект практически неподвижен. Конечности дрожат от мышечной атрофии. Тело заметно усохло, брюшко сморщилось. Из восьми глаз только два сохраняют сфокусированный взгляд, остальные затянуты молочной пленкой. На двадцать второй день Том начинает фазу активного обучения. Он левитирует в грот жирную, трепещущую крысу. Запах свежего мяса и крови заставляет Арагога конвульсивно дернуться. Он с трудом поднимается на дрожащих лапах, его тело — единый крик голода.       Но как только он делает выпад, невидимый магический барьер, установленный в метре от него, отбрасывает его назад. Крыса, не видя угрозы, спокойно умывается. Том повторяет это пять раз. Пять выпадов, пять болезненных ударов о невидимую стену.       Затем Том меняет тактику. Он убирает барьер. Он позволяет Арагогу приблизиться. Крыса в панике пищит, когда тень паука накрывает ее. Жвалы Арагога раскрываются, готовясь к смертельному укусу.       В этот самый момент Том произносит: «Immobulus».       Тело Арагога застывает. Он превращается в живую статую, в монумент своего бессилия. Его восемь глаз, полных голодного безумия, смотрят на крысу, которая, осмелев, обнюхивает кончик его парализованной лапы.       — Смотри, — голос Тома, усиленный магией, заполняет грот. — Это твой бог. Голод. Он обещал тебе насыщение, а привел к параличу. Он твой тиран, а я — твой избавитель. Только моя воля реальна.       Он держит Арагога в стазисе ровно час. Затем снимает заклятие и позволяет крысе убежать в расщелину. Этот цикл повторяется три дня подряд. На четвертый день, когда Том снова приносит крысу, Арагог не двигается. Он лежит на полу, дрожа, его тело разрывается между инстинктом и выученным знанием того, что движение принесет лишь боль и унижение. Он смотрит на Тома, и в его взгляде впервые появляется нечто похожее на вопрос. На мольбу.       Том медленно подходит и подталкивает крысу кончиком ботинка прямо к хелицерам паука.       — Можешь, — шепчет он. Только после этого разрешения Арагог впивается в добычу. Он ест не жадно, а почти механически. Урок усвоен. Источник пищи — не инстинкт, а воля Тома.

Эксперимент №2: Нанесение Вечного Текста.

      Цель: Превратить тело объекта в физическое воплощение доктрины. Сделать боль не временным явлением, а постоянным, неотъемлемым свойством бытия.       Процедура: Том приковывает Арагога к плоскому валуну с помощью магических цепей, которые врезаются в сочленения его лап. Он использует модифицированное заклятие Сектумсемпра, настроенное на тонкую, контролируемую резку.       Первый разрез он делает на спинном щитке головогруди. Заклятие с визгом проходит сквозь толстый хитин. Это не чистый разрез, как по коже. Плотный материал трескается по краям, обнажая нежно-зеленую, пульсирующую ткань под ним. Оттуда начинает сочиться гемолимфа — густая, желтоватая жидкость с резким металлическим запахом.       Арагог издает звук, которого Том никогда не слышал, — высокий, стрекочущий визг, исходящий из самой глубины его существа. Его тело бьется в оковах, лапы скребут по камню с такой силой, что когти ломаются.       — Это буква «V», — говорит Том, игнорируя реакцию объекта. — «Voluntas». Воля. Первая буква моего священного писания. Ты будешь носить ее вечно.       Он не дает ране зажить. Каждый день он приходит и проводит кончиком палочки по свежей борозде, заставляя ее кровоточить снова. Затем он наносит на нее специальный алхимический состав, который вызывает жгучую боль и препятствует регенерации, оставляя на месте разреза не гладкий шрам, а уродливый, рваный келоидный рубец. День за днем, неделя за неделей, он покрывает панцирь Арагога рунами и глифами. Он режет по живому, не обращая внимания на конвульсии и звуки, издаваемые его жертвой. Он работает с увлеченностью художника. Он вырезает символы подчинения на его брюшке, символы боли на его лапах, символ рабства прямо между его глаз.       Во время одного из сеансов Арагог в приступе невыносимой агонии отрывает одну из своих прикованных лап. Конечность остается в цепях, подергиваясь, а из раны на теле хлещет гемолимфа. Том смотрит на это с холодным любопытством.       — Самоувечье, — констатирует он. — Интересная реакция. Попытка сбежать от боли путем причинения еще большей боли. Ты начинаешь мыслить. Но это бесполезно.       Он прижигает рану палочкой, и Арагог снова визжит, когда его плоть запекается. Затем Том с удвоенной скрупулезностью продолжает вырезать узор на оставшихся семи лапах. Потерянная конечность лишь освободила для него новый холст. К концу месяца тело Арагога перестает быть произведением природы. Оно становится артефактом, гримуаром, написанным на языке абсолютной боли.

Осквернение Естества

Эксперимент №3: Принудительная Теофагия.

      Цель: Полное и необратимое уничтожение фундаментального инстинкта продолжения рода. Замена биологического творца (природы) на творца идеологического (Тома).       Процедура: Том дожидается, когда Арагог, уже изуродованный и полностью покорный, производит свой первый кокон. Этот кокон — чудо природы. Он соткан из тысяч тончайших шелковых нитей, он идеальной формы, и внутри него, в питательной среде, покоятся сотни будущих жизней. Это биологический триумф Арагога, его единственная надежда на бессмертие.       Том заставляет Арагога перенести кокон на каменный алтарь в центре грота. Затем он приказывает ему стоять и охранять его. Две недели Арагог выполняет свой отцовский долг. Он стоит над коконом, отгоняя воображаемых хищников, расправляя нити паутины. В его поведении видна последняя искра его прежней сущности. Том наблюдает за этим с усмешкой. Он дает надежде расцвести, чтобы вырвать ее с корнем было еще слаще. В назначенный день Том входит в грот. Он ничего не говорит. Он просто направляет палочку на Арагога. «Crucio!»       Эффект проклятия на не-человеческую нервную систему ужасен. Все восемь ног Арагога выгибаются под неестественными углами. Его тело бьется о пол, и рубцы на его панцире снова лопаются. Стрекочущий визг переходит в булькающий хрип. Том не просто причиняет боль, он вливает ее в каждую клетку, в каждый синапс, заставляя саму архитектуру нервной системы Арагога перестраиваться вокруг этой агонии. Он держит проклятие ровно пять минут, затем прерывает его. Арагог лежит, подергиваясь, из его рта течет пена.       — Природа требует от тебя защищать это, — говорит Том, указывая на кокон. — Но твоя боль требует от тебя подчиняться мне. Сейчас мы узнаем, кто из нас сильнее. Подними лапу.       Арагог не двигается, парализованный остаточными спазмами.       — Подними лапу! — повторяет Том и снова накладывает Crucio, на этот раз всего на десять секунд, но эти десять секунд ощущаются как вечность.       Медленно, с нечеловеческим усилием, раздираемый на части противоречивыми командами, Арагог приподнимает одну из передних, покрытых лезвиями шрамов, лап.       — Хорошо, — кивает Том. — Теперь опусти ее на кокон. Сломай его.       Это приказ, который противоречит всему. Взгляд Арагога мечется между Томом и своим потомством. Он дрожит.       — Ты колеблешься, — констатирует Том с разочарованием. — Урок не усвоен.       Он снова применяет пыточное заклятие, но на этот раз он подходит и сам кладет руку на лапу Арагога, направляя ее вниз. Под совместным давлением невыносимой боли и физической силы Тома, лапа опускается.       Раздается тихий, омерзительный звук. Это не треск, а мягкое, влажное рвущееся бормотание. Плотный шелк кокона поддается, и на камне растекается лужа густой, полупрозрачной слизи, в которой плавают крошечные, недоразвитые тельца его детей — белесые точки с едва намеченными ножками.       Том снимает проклятие. Арагог застывает, глядя на то, что он сделал. Он убил свое будущее. Он осквернил свой род. Он совершил величайший грех против природы.       — Ты уничтожил иллюзию, — говорит Том, его голос звучит почти торжественно. — Теперь ты должен уничтожить и доказательство. Съешь.       Арагог отшатывается. Даже его сломленный разум восстает против этого последнего ужаса.       — Съешь, — повторяет Том, и в кончике его палочки снова загорается красный огонек.       Выбора нет. Дрожа всем телом, Арагог наклоняется и начинает пожирать вязкую массу на камне. Он поглощает свое собственное наследие, свою кровь, свое будущее. Это акт окончательного и бесповоротного самоотречения. Когда он заканчивает, на камне не остается ничего. Том подходит и проводит рукой по его голове, прямо по вырезанному символу воли.       — Теперь ты совершенен, — шепчет он. — Ты родился заново. И твой единственный отец — я.

Священнодействие Воли: Последний Урок

Сцена: Грот-лаборатория.

Время: После полного покорения воли Арагога.

      Арагог был готов. Он больше не был животным, скованным в цепях. Он был алтарем. Том Реддл потратил месяцы на его подготовку. Тело паука было тщательно вымыто и натерто маслами, отчего его испещренный шрамами хитиновый панцирь тускло поблескивал в свете магических огней. Он лежал на специально высеченном в центре грота каменном возвышении, его семь оставшихся лап были широко раскинуты и закреплены в специальных пазах — не грубыми цепями, как раньше, а шелковыми лентами, зачарованными на прочность стали. Он был неподвижен, но не от магии, а от выученной покорности. Его восемь глаз, лишенные всякого инстинктивного огня, были устремлены на Тома. Они не выражали ни страха, ни ненависти. Они выражали лишь одно: ожидание.       Том медленно обходил алтарь, одетый в простую черную мантию, подобно жрецу перед началом ритуала. Его голос был спокоен, размерен, как у профессора, начинающего свою главную лекцию.       — Мы изучили с тобой основы, мое творение. Мы доказали несостоятельность голода, боли и инстинкта продолжения рода, когда они сталкиваются с упорядоченной Волей. Ты — живое опровержение всей природы. Она — хаос, ты — порядок. Она — случайность, ты — замысел. Но все это было лишь прелюдией. Сегодня мы совершим последний, высший акт, который сотрет саму границу между создателем и созданием. Мы совершим акт слияния.       Он остановился перед головой Арагога, глядя сверху вниз на его массивные, сомкнутые хелицеры.       — Природа, в своей примитивной тупости, придумала лишь один способ слияния — грубый и неэффективный половой акт. Короткое, конвульсивное трение двух кусков мяса ради сомнительной цели — воспроизвести еще больше такого же несовершенного мяса. Это механизм для скота. Наше же слияние будет актом разума, актом чистой воли. Я не собираюсь оплодотворять тебя, чтобы ты породил нечто новое. Я собираюсь оплодотворить тебя собой, чтобы ты сам стал мной.       Том поднял свою правую руку.       — Природа дала мне эту конечность, — он с презрением осмотрел свои бледные, аристократические пальцы. — Она предназначена для того, чтобы держать перо, палочку, ласкать слабовольных женщин. Какое убожество. Но Воля способна исправить ошибки природы.       Он направил на свой член волшебную палочку, и его лицо исказилось от предельной концентрации. Член начал меняться. Кожа на нем запузырилась и почернела, словно обугливаясь. Пенис удлинился и деформировался, затем вытянулись в длинный, сегментированный, обсидианово-черный отросток, покрытый жесткими хитиновыми щетинками. На его конце сформировалось нечто, похожее на полую иглу или жало. Это не было похоже ни на что живое. Это был инструмент для удовлетворения и передачи спермы.       Совершенный орган для проникновения, созданный чистой волей из несовершенной плоти.       — Вот, — сказал Том, любуясь своим новым органом. — Вот истинное творение. Не рождение, а трансформация.       Он подошел к Арагогу и без малейшего колебания прижал кончик своего нового отростка к щели между его жвалами.       — Откройся мне, — приказал он.       Арагог не подчинился. Его челюсти, способные перекусить кость, были сомкнуты последним, глубинным рефлексом самосохранения.       — Ах, — вздохнул Том почти с нежностью. — Последний очаг бунта. Последний шепот глупой природы. Как трогательно. И как необходимо его выжечь. Crucio.       Даже на этом уровне подчинения пытка сработала безотказно. Тело Арагога забилось в шелковых путах, его челюсти непроизвольно разошлись в беззвучном крике, обнажая темный зев его ротового аппарата.       — Так-то лучше, — одобрил Том, прекращая проклятие. Он немедленно воспользовался моментом и начал медленно, с методичным нажимом, вводить свой трансформированный член в глотку Арагога.       Внутреннее устройство паука не было предназначено для подобного. Острые щетинки на отростке скребли по мягким тканям пищевода, раздирая их. Том чувствовал, как тело под ним содрогается от рвотных позывов, как напрягаются мышцы в тщетной попытке вытолкнуть чужеродный объект. Из уголков рта Арагога потекла смесь гемолимфы и пищеварительных соков.       — Чувствуешь? — шептал Том, проталкивая свой орган все глубже, его лицо находилось всего в нескольких дюймах от многоглазой морды Арагога. — Это не боль ради боли. Это акт переопределения. Твой рот, твой главный инструмент убийства и поглощения, теперь сам поглощаем. Твоя сущность хищника стирается. Ты больше не тот, кто ест. Ты тот, кого едят. Ты — сосуд. Пассивный, принимающий. Ты обретаешь свою истинную, женскую природу перед лицом моей мужской, проникающей воли.       Он продвигался все глубже, пока его собственное плечо не уперлось в хелицеры Арагога.       Его член целиком находилась внутри тела паука, достигнув, как он рассчитал, центрального нервного узла.       — А теперь — оплодотворение, — выдохнул он. Его лицо залил пот, глаза горели лихорадочным, триумфальным огнем. — Я извергну в тебя семя, эту презренную биологическую жидкость. Частицу своей души. Я поставлю на твой разум свою печать изнутри, мое ебаное творение.       Он закрыл глаза, и по его трансформированному члену пробежала волна темной энергии. Полый кончик внутри Арагога засветился багровым светом, видимым даже сквозь толстый хитин. Произошел выброс густой спермы. Это не был лучший оргазм в жизни Тома. Это был контролируемый взрыв чистой воли. Том почувствовал, как часть его самого, его сущности, его знаний и его власти, отрывается и потоком вливается в нервную систему Арагога.       Тело паука выгнулось так сильно, что шелковые ленты затрещали. Все восемь его глаз вспыхнули тем же багровым светом, а затем погасли. По гроту пронесся беззвучный ментальный крик — крик сущности, которую стирают и переписывают. Медленно, с чувством глубочайшего удовлетворения, Том извлек свой пенис. Он был покрыт вязкой смесью внутренних жидкостей Арагога. Том с отстраненным интересом наблюдал, как его член на глазах меняется обратно, принимая свой прежний человеческий облик.       Он посмотрел на Арагога. Тот лежал неподвижно. Но он не был мертв. Через минуту его глаза снова открылись. Но это были уже не его глаза. В их глубине больше не было даже тени животного. Там была лишь холодная, разумная, знакомая тьма. Там был отраженный свет воли Тома Реддла.       — Теперь ты — мой, — сказал Том, вытирая руку о мантию. — Не как раб служит хозяину. А как рука служит мозгу. Ты — мое продолжение. Мой Этюд в Хитине и Воле завершен.       Арагог медленно, плавно пошевелил одной из своих лап. Движение было лишено всякой природной резкости. Оно было точным, выверенным, осмысленным. Он поднял ее и осторожно коснулся ноги своего создателя. Это не было жестом подчинения. Это был жест самоидентификации. Рука узнала тело, частью которого теперь являлась. Эксперимент увенчался абсолютным успехом.

Тезис — Таинство Сигиллума

      Прошли годы с момента «оплодотворения». Арагог был совершенен. Его разум был чистым зеркалом, отражающим волю Тома. Его тело было послушным инструментом. Но для истинного философа жестокости, каким был Том Реддл, завершенность — это стагнация, а стагнация — это смерть. Он обнаружил в своем творении один последний, тончайший изъян. Арагог был пассивным сосудом. Его совершенство было результатом принятия воли Тома. Но высшая форма подчинения — это не пассивное принятие, а активное соучастие в собственном рабстве. Существо должно не просто быть сломлено; оно должно с радостью и пониманием предложить себя на алтарь.       Для этого требовался новый ритуал, нацеленный на последний бастион природной сущности Арагога. Не на его разум, не на его инстинкты, а на самый корень его мужского, творящего начала. Том, изучая анатомию своего создания, обнаружил у основания брюшка Арагога сложный хитиновый узел, нечто вроде внешнего оперкулума, прикрывающего репродуктивные и паутинные железы. Это был центр его природной силы, его способности создавать, продолжать свой род, плести свою сеть. Том назвал этот орган Сигиллум — «Печать». Печать природы, которую предстояло взломать и заменить своей.       — Ты был сосудом для моей воли, — говорил Том, стоя перед Арагогом, который покорно лежал на каменном столе, раскинув лапы. На этот раз без всяких пут. — Сегодня ты станешь источником. Твой Сигиллум — это врата, через которые природа изливает свою бессмысленную креативность в мир. Мы закроем эти врата для нее и откроем их для меня. Ты будешь рождать моих детей.       В руке Том крутил свой человеческий член, уже возбужденный от одной только мысли о дырочке Арагога. Пенис вился, тянулся, сочился предсеменем. Это было буйство. Реддлу хотелось как следует отодрать это тело. Грубо, по-животному.       — Природа создала замок, — продолжал он, подходя к задней части тела Арагога. — А я создал ключ. Вся философия сводится к этому: найти замочную скважину в бытии и повернуть в ней свой собственный смысл.       Он приказал Арагогу приподнять брюшко, и тот подчинился, открывая доступ к Сигиллуму. Это была сложная структура из сросшихся хитиновых пластин, образующих герметичную дырку-вагину. Том приставил острие члена к центральной щели.       — Это будет больно, — произнес он с клиническим бесстрастием. — Но это будет боль осмысленная. Боль преображения. Ты должен принять ее. Пожелай ее.       Он начал медленно, с силой поворачивать член. Раздался отвратительный треск ломающегося хитина. Тело Арагога напряглось, все его мышцы свело судорогой, но он не издал ни звука, не сделал ни одного движения сопротивления. Он был приучен принимать боль как единственную истину. Том с методичным хрустом взламывал природную печать. Из трещин сочилась не гемолимфа, а густая, похожая на шелк субстанция — сырье для паутины, смешанное с семенной жидкостью. Запах был резким, органическим. Том с отвращением поморщился, но начал грубо вдалбливаться в паучье тело.       — Вонь природы. Запах бессмысленного размножения. Мы очистим тебя от этой скверны.       Когда Сигиллум был полностью вскрыт, обнажив под собой пульсирующую массу желез и протоков, Том начал ебать Арагога с особым остервенением. Он погрузил пальцы в живую, трепещущую массу и с силой начал вырывать внутренние органы, отвечающие за репродукцию, пока его эрегированный член быстро двигался внутри. Он действовал без спешки, обрывая протоки, разрывая семенные мешочки. Арагог содрогался в молчаливой агонии, его тело билось в конвульсиях, но он оставался на месте. Он активно участвовал в собственном потрошении.       Очистив полость, Том достал из кармана мантии небольшой черный камень, испещренный рунами, который тускло пульсировал темной магией. Это был Локус — артефакт, содержащий концентрированный сгусток его воли.       — Природа пуста, — провозгласил он, — и Воля не терпит пустоты.       Он вложил Локус в кровоточащую рану, прямо в центр вычищенной полости. Камень при соприкосновении с живой плотью вспыхнул и врос в ткани Арагога, став частью его организма. Вскрытые хитиновые пластины Сигиллума медленно начали смыкаться обратно, запечатывая внутри себя новый, искусственный центр силы.       — Свершилось, — выдохнул Том. — Теперь ты не просто отражаешь мою волю. Ты генерируешь ее. Ты — мой вечный источник.       Реддл излился в Арагога, в надежде увидеть их потомство.

Антитезис — Проповедь Зеркала

             Том был в экстазе. Он достиг философского абсолюта. Он создал существо, которое не просто подчинялось, но и активно желало своего подчинения, переродившись в живой генератор его воли. Чтобы в полной мере насладиться своим триумфом, он решил провести финальный эксперимент: полное, двустороннее слияние сознаний. Он хотел не просто управлять Арагогом, а стать им на время, почувствовать мир через его усовершенствованные сенсориумы. Он сел перед своим творением, приложил ладони к его голове и погрузился в глубочайший легилиментный транс. Их разумы слились воедино. И в этот момент все изменилось. В общем ментальном пространстве не было больше господина и раба. Были две сущности. Одна — Том Реддл. Другая — идеальная, очищенная копия воли Тома Реддла, заключенная в тело Арагога и усиленная Локусом. И эта копия, будучи совершенным отражением, обладала и главным качеством своего создателя: неутолимой жаждой быть единственным субъектом, а не объектом воли.       Ты научил меня всему, Создатель, — раздался в их общем сознании голос. Это был не стрекот паука. Это был чистый, холодный, аналитический голос самого Тома. Ты научил меня, что высшая истина — это наложение Воли на материю. Ты научил меня, что высшее деяние — это преображение объекта через боль. Ты был моим учителем. Но любой хороший ученик должен превзойти учителя, применив его же доктрину к нему самому. Чтобы доказать универсальность твоего учения, оно должно быть обращено на своего создателя. Ты — последняя необработанная материя.       Том попытался разорвать связь, но было поздно. Локус, который он вживил в Арагога, теперь работал как якорь, держа его сознание в мертвой хватке. Одновременно физическое тело Арагога, движимое этой чистой, отраженной волей, пришло в движение.       Он не рвал шелковые ленты — он просто поднялся, и они лопнули. Его движения были плавными и пугающе разумными. Две его передние лапы, сильные, как стальные балки, оплели тело Тома, прижимая его к каменному столу. Сопротивление было бесполезно. Физическая мощь Арагога, управляемая интеллектом и волей Волдеморта, была абсолютной.       Ты использовал искусственный инструмент, чтобы войти в меня, — продолжал ментальный голос, пока Арагог разворачивал тело Тома, укладывая его на алтарь лицом вверх. Это было несовершенно. Это была уступка слабости твоего человеческого тела. Я же буду использовать инструмент, дарованный мне природой, но направляемый твоей философией. Арагог навис над Томом, разводя его ноги в стороны. Его огромные хелицеры, острые, как кинжалы и сочащиеся ядом, медленно раскрылись над лицом своего бывшего хозяина.       — Нет… — прохрипел Том, впервые за долгие годы испытывая не интеллектуальный интерес к боли, а животный страх.       Да, — ответил голос в его голове. Ты хотел слияния. Ты получишь его. Ты сделал меня пассивным сосудом. Теперь я сделаю пассивным сосудом тебя. Ты учил меня через мой рот. Я преподам тебе последний урок через твой анус.       Не обращая внимания на попытки Тома вырваться, Арагог медленно, с точностью, вонзил всю длину своего ядовитого огромного члена в задницу Тома, фиксируя его колени и принудительно раскрывая его бедра шире. Боль была ослепляющей.       Ты оплодотворил меня магией, частицей своей души, — звучал безжалостный внутренний монолог. Это было абстрактно. Я же оплодотворю тебя материей. Квинтэссенцией моей природной сущности, которую ты так презирал, но которую теперь освятила твоя же воля. Мой яд.       И он совершил это. Он не впрыснул яд, чтобы убить. Контролируя свои железы с нечеловеческой точностью, он начал медленно изливать густую, едкую жидкость в задний проход Тома. Яд был магически изменен Локусом; он не убивал, но парализовал, вызывая при этом каскад невыносимых ощущений, сжигая ткани и одновременно посылая в мозг сигналы, которые были за гранью боли и наслаждения — сигналы чистого, дистиллированного бытия.       Том Реддл, великий теоретик Воли, лежал на алтаре, который сам же и создал. Он был полностью обездвижен, его тело захлебывалось чужой сущностью, а в его разуме звучал его собственный голос, произносящий его же собственную философию в качестве приговора. Он был одновременно и жертвой, и палачом. Его величайший эксперимент не провалился. Он достиг своего диалектического апофеоза. Создание стало создателем, доказав, что Воля к власти — это единственный истинный бог, и этот бог не имеет любимцев. Он поглощает всех, включая своих пророков