Отпуск

      Миша говорил, что нет курорта лучше Сочи, и нужно ехать туда, но Саша наотрез отказался. Во-первых, их тут же узнают и никакого приватного отпуска на двоих не выйдет. Во-вторых, потому что соседство с генсековскими дачами и прочими советскими радостями, навевало отнюдь не романтические воспоминания.       Однако, лежа под вентилятором и умирая от тропической влажной духоты, Саша почти готов был признать, что он был не прав. Почти.       - Поцелуй прекрасного принца может оживить “мёртвую царевну”? - Миша лёг рядом, Саша недовольно открыл глаз, но двигаться сил не было вообще, - что, прямо настолько плохо?       - Я не понимаю, как ты так быстро привык к смене климата и часовых поясов.       Москва пожал плечами.       - Ты сам говоришь, что у меня напрочь сбитый режим, так что ещё хуже ему стать не может. Мы идём на завтрак, или ты хочешь продолжить валяться?       Представив тёплую выпечку и свежевыжатый сок, Саша всё-таки сделал над собой усилие и сел на кровати.       Путь от номера до шведского стола, по сути, был совсем небольшим, но под уже начавшим палить солнцем ощущался просто бесконечным. Питер подёргал воротник своей льняной рубашки, как будто бы это могло принести ему какую-то прохладу. Миша ласково посмотрел на него и погладил рукой по спине.       - Кошмар, так и знала, что они из этих!       Саша вздрогнул. Кажется, теперь он понял, почему такое большое количество их соотечественников старается избегать друг друга на отдыхе. Он ткнул Москву локтем в бок.       - Миш, ты чего, тут же люди вокруг! Мы и так выглядим вдвоем довольно подозрительно.       Миша на это только сильнее приобнял Сашу за талию и, наклонился совсем близко к его лицу.       - Саш, мне похуй, что они там себе подумают, - сказал он ровно и отстранился.       С одной стороны, Саше хотелось дать Мише подзатыльник. Они, конечно, сбежали на край света, но если они тут так глупо попадутся, то по приезде домой не оберутся проблем. Однако где-то в глубине души разливалось тепло. Глупое сердце ликовало от гордости быть для Москвы чем-то столь важным. Уголки Сашиных губ неконтролируемо дрогнули в улыбке, и он поспешно отвернулся, делая вид, что дерево на краю дорожки — это самая интересная вещь в мире.       К вечеру вся эта ситуация успела забыться, пока на закате они не решили выбраться со своего частного пляжа, чтобы немного погулять. Москва помогал ему перелезть через камни, так неудачно загородившие проход к красивой бухте неподалёку, когда Питер поскользнулся. От встречи его красивого лица с песком его спасли крепкие Мишины руки, в объятия которых он повалился. Хоть Саша уже поймал равновесие и мог вполне стоять сам, Москва прижал его ближе, мягко погладил по спине.       - Миш… а если кто увидит?       - Тут никого нет, да и почему тебя это так волнует?       - Ну как же, ты же столица! Твоя репутация будет разрушена!       - Помнишь XIX век? Когда мы только признались друг другу? Ты тогда постоянно ко мне лип, а я пытался тебя хоть как-то вразумить. А теперь смотри, всё то же самое, только наоборот, - кажется даже солнце не могло сравниться с теплом Мишиной улыбки, хотя где-то на дне голубых глаз притаилась печаль.       - Миша, ты в последнее время какой-то сам не свой.       - Сам не свой… - еле слышно повторил за ним Москва. Он остановился и внимательно взглянул Питеру в глаза, - Саш… Может быть скоро мне придётся говорить плохие вещи. Что-то лицемерное, что-то, что может тебя обидеть. Но я хочу, чтобы ты знал, что сейчас я абсолютно искренен с тобой. Я люблю тебя и никогда не буду стесняться того, что именно ты мой партнёр. Если бы я мог, я бы каждому встречному поперечному представлял бы тебя, как своего возлюбленного и очень бы этим гордился. Я не имею права просить меня простить, но если ты услышишь, как я говорю что-то отвратительное с трибун… Вспомни этот разговор. Здесь только я решаю, что я чувствую, говорю и думаю, там… не всегда.       Саша поджал губы. Бремя столицы - нести на себе все тяготы страны от безопасности до безумия правителей. Он бы никогда не признался в этом вслух, но где-то в глубине души малодушно радовался, что эта чаша страданий минула его. Миша был сильным, опытным, он пытался сохранить себя от происходящего вокруг безумия, сохранить их любовь. Но Питер чувствовал себя Гефестионом, наблюдающим, как Александр Македонский сдается на уговоры своей армии и покидает Индию. Но, как и античные герои, они будут всегда вместе, и Саша будет стоять по правую руку Москвы до самого конца.       Романтическо-драматические грёзы разрушило воспоминание о том, что вообще-то всё это уже было. И если они смогли как-то пережить ХХ век, то и дальше как-нибудь справятся. “Всё проходит, и это пройдёт”.       - И я тебя люблю, - шепчет Питер почти в самые Мишины губы. Почему-то им всегда было легко говорить эту фразу, однако от этого она никогда не становилась менее значимой. Может быть, потому что Саша любил Москву столько, сколько себя помнит. Может быть, потому что Миша находил спокойствие только в Сашиных объятиях.       Москва ответил на поцелуй, зарывшись пальцами в Сашины кудри. Должно быть они выглядели безумно красиво со стороны - молодые и влюблённые, обласканные последними лучами заходящего солнца.       Дорогу обратно Питер не запомнил, ну или просто не захотел запомнить. Как в кино, вот закат, пляж, поцелуй, склейка, и вот он уже лежит на хрустящих белых простынях. Может чрезмерная романтизация своей жизни до добра не доведет, но с Мишей хотелось именно так. Чтобы было похоже на те романы, которыми он в тайне зачитывался в юности, на сказку, которую можно лелеять в сердце, когда если всё станет совсем плохо.       Миша на глубинные рассуждения не отвлекается, сразу спускается дорожкой легких поцелуев от губ к ключицам. Прикосновения нежные, невесомые, но как только Москва добирается до той части шеи, которая обычно скрыта воротником рубашки, то тут же впивается в бледную кожу зубами. Саше и не больно совсем, но он хочет возмутиться хотя бы из привычки, пока не вспоминает Мишины слова.       - Если бы мы могли… не скрываться, я бы разрешил тебе оставлять следы на видных местах. Я бы даже хотел посмотреть на лица столиц других округов, если бы я заявился на собрание в таком виде. Они бы точно позавидовали.       Москва поднимает голову смотрит глаза в глаза с какой-то нежной благодарностью, словно ему было очень важно, чтобы Питер разделил его маленькую фантазию.       - Я бы брал тебя с собой во все командировки. Мне было бы проще отсидеть все эти бессмысленные собрания, зная, что после этого я вернусь в наш номер и проведу вечер в твоих объятиях, пока ты бы радостно рассказывал о том, в какие музеи ходил, пока меня не было.       Саша откидывает голову назад, когда Миша размашисто, словно кот сметану, лижет чувствительную кожу на шее. От его теплого дыхания немного щекотно, но Саша только сильнее подставляется, давая Московскому полную свободу действий. Миша всегда был щедр на ласки. Казалось, он мог целовать и трогать Сашу часами, от чего тот чувствовал себя особенным и ценным, и это чувство было похлеще любого наркотика. С Мишей вообще были не нужны никакие психотропные вещества - с ним из головы все мысли вылетали напрочь.       Питер разводит ноги шире, недвусмысленно намекая, что ему сейчас нужно. Миша, как и всегда, понимает его сразу же и лезет за смазкой. Пальцы у Московского узловатые, чуть короче Сашиных, но сильнее. Когда-то они сжимали рукоять меча и держали за узду строптивых лошадей, а теперь заставляют Сашу выгибаться навстречу, уверенными движениями растягивая его и сразу же находя все чувствительные точки.       Романов делает глубокий вдох и выдох, расслабляясь, чтобы Мише было удобнее и вплетается пальцами в светлые волосы, массируя скальп, отчего Москва блаженно прикрывает глаза. В какой-то момент они оба выучили тела друг друга наизусть, но никогда это не казалось чем-то скучным или утомляющим. Наоборот, Саша каждый раз с восторгом отмечал, как они подходят друг к другу, словно кусочки пазла.       О том, что подготовки уже хватит, Питер дает знать, утягивая Москву в глубокий, тягучий поцелуй. Он садится на кровати, чтобы надеть на Московского презерватив, не отказывая себе в удовольствии приласкать пальцами чужую головку, чтобы Миша с рваным вздохом уткнулся лбом ему в плечо.       Саша приподнимается, подсаживается ближе, чтобы медленно, не разрывая зрительного контакта, опуститься на член, помогая себе рукой. Миша обнимает его, смотрит снизу вверх своими яркими голубыми глазами, у Саши в голове мелькает совсем уж крамольная мысль о том, что таким взглядом он смотрит на фрески в храмах, но Питер чуть мотает головой, отгоняя это глупое сравнение, и начинает медленно двигаться.       Обычно Саша недовольно морщится, если Миша с ним слишком аккуратнчает. Не хрустальный, не треснет, ему хочется быстрее и жестче. Однако сегодня нужно именно так - медленно, глубоко, слившись в объятиях, которые ничто не может разделить. Романов целует Мишу в губы, ерзает, чтобы найти самый приятный угол, чувствует, как Москва гладит его по спине и бедрам, словно он только дорвался до искушения, а не безраздельно владел Сашиными сердцем и телом уже двести лет.       Сашины ноги, уже сто лет как отвыкшие от верховой езды, начали ныть. Питер слегка нахмурился, отмечая, что раньше с ним такого не происходило, но Мише об этом знать не обязательно, слышать его вечное “ ну что, старость - не радость, Сашенька?” сейчас совершенно не хотелось. Однако, Московский, как и всегда чутко улавливает настроение партнера и аккуратно переворачивает их, кладя Сашу спиной на белые простыни.       Саша смотрит на лицо Миши, на которое падают светлые пряди, обычно так аккуратно уложенные, но теперь растрепавшиеся, и все плохие мысли сразу пропадают. Он кладет ладонь на его щеку, и Миша ластится к ней, словно кот. Москва начинает двигаться быстрее и глубже, ровно так как нужно, чтобы Саша окончательно растворился в моменте. Только они вдвоем, эта комната и шум прибоя. Кончает он с Мишиным именем на губах.       Утро разбудило Сашу теплым солнечным лучом, который упорно светил в глаз и не давал продолжить спать. Питер поморщился и перевернулся на другой бок, намереваясь проигнорировать знаки природы и не вставать в ближайшие время. Рука скользнула по одеялу рядом, но не наткнулась на чужое теплое тело. Значит Миша уже проснулся. Саша все-таки приоткрыл глаза, понимая, что вставать все-таки придется.       Послышался звук закрывающейся входной двери, любопытство Романова взяло над ним верх и он, закутавшись в халат, вышел из комнаты. В центре условной «гостиной» их виллы был накрыт стол на двоих. На белой скатерти стояли кофейник, чайник, две чашки, стаканы с соком, небольшая бутылка воды, ваза фруктов, тарелки с омлетом, йогурты, круассаны, французские булочки с шоколадом, которые так любит Саша - в общем, кажется Московский просто ткнул в меню и сказал «принесите мне всё». Сам он показался со стороны входа.       - О, доброе утро! Ты как раз вовремя, всё только принесли, - Миша уселся за стол, и Саша последовал его примеру.       - Это действительно хорошее начало дня, спасибо, это мило с твоей стороны, - сказал Саша, наливая Москве кофе, а себе чай.       - Знаешь, я подумал, что тебе будет спокойнее, если не нужно будет думать о других людях, - Миша наколол вилкой кусочек омлета и поднес его к Сашиным губам, - к тому же, я могу сделать вот так.       Питер улыбнулся, жуя угощение. Со всеми проблемами, выпавшими на их долю, они справятся. Но пока он не будет думать об этом - у них отпуск.