Последний летний сон

      Он говорит:       — Вырастешь — поймешь.       А я пихаю его локтем под ребра и отвечаю:       — Я младше тебя на три дня, придурок.       Наши мамы лежали вместе в роддоме. Потом гуляли вместе в парке. Потом вместе увлеклись вязанием, а потом — попытками подружить своих отпрысков. Меня и Елисея. Но Елисея больше интересовала Светка из соседнего подъезда, которая была старше на целых три месяца и у нее была шикарная сиреневая робособака. А меня пугала его шапка с вязаным драконом, и я отбивался от нее термосом с детским пюре. И только когда он утопил шапку в пруду, дело пошло на лад.       Он вздыхает тяжело, рвано, непривычно. И говорит:       — Вот и поживи спокойно еще три дня. Многие знания — многие печали.       — Да что ты такое узнал-то? — начинаю я заводиться. — Ты уже осилил все архивы? Не верю. Или еще что-то нашел? Да когда бы ты успел, гости только-только разошлись!       — Архивы… — снова вздыхает Елисей и сжимает пальцами виски. — При чем здесь архивы… Я… Не могу тебе сказать. Сам все поймешь. Когда вырастешь.       Я отворачиваюсь.       Пахнет пылью и соломой. Мы сидим на чердаке… то есть в нашем штабе. Сквозняк шевелит пришпиленные к деревянным сводам листки с таблицами, схемами и набросками, а в открытое окошко заглядывают яркие звезды. Те, которые на самом деле ненастоящие. На полу стоит недопитая газировка и куски торта на блюде — все, что осталось после Елисеевой днюхи.       Насколько настоящие газировка и торт, мы так и не успели решить. Елисею стукнуло восемнадцать, и он получил доступ ко всем закрытым архивам, документам и книгам. Всего за несколько минут что-то там увидел и превратился вот в это. В этого отрешенного мрачного сыча, который как будто проглотил больше добычи — информации — чем мог переварить. И больше не отвечает, когда я начинаю рассуждать, как могли бы выглядеть несовпадающие текстуры и глитчи реальности применительно к бутылке колы.       Хотя когда бы он успел? Он же даже в сеть не заходил нормально, разве что минут на десять, не больше! И все время был на виду. Только раз Светка его утащила наверх, в спальню, и они вернулись минут через сорок, красные, взъерошенные, в мятой одежде, и выглядели, будто подрались.       Восходит ненастоящая луна. Я чихаю от ненастоящей пыли и встаю.       — Ладно, как хочешь. Я домой. Может, скажешь все-таки хоть что-нибудь? Ты узнал, что оно действительно ненастоящее? Или наоборот, все настоящее? Или что там?       Елисей поворачивает голову и таращится на меня, будто я не проторчал здесь весь вечер. А потом начинает смеяться, закрыв лицо рукой. И смеется, тихо и болезненно, пока мне не надоедает и я не бросаюсь вниз по лестнице.       Ладно. Три дня. Потом у меня тоже откроется доступ к архивам, и я докопаюсь до истины.       * * *       Мы давно заподозрили, что живем в симуляции.       Сначала реальность словно играла с нами, подкидывая фильмы и посты в Интернете про искусственные миры. Мы заинтересовались. Посмотрели серию какого-то дурацкого мультика для шестилеток, где герой попадал в зазеркалье. Прочитали пару длинных нудноватых постов с подборками признаков, которые указывают на ненастоящесть, но мало что поняли. Там было про квантовую физику и ДНК, мы такого еще не проходили. Нашли учебники и научно-популярные видео, ознакомились. Впечатлились. Дальше была документалка про размеры Вселенной и про то, что в этом огромном, невообразимо гигантском пространстве мы на Земле одни такие уникумы. Больше нигде никакая жизнь не обнаружена…       Правильно. Какая жизнь в трехмерном фоновом рисунке?       Если вспомнить, мы замечали признаки с самого детства. Просто тогда не понимали, что это значит.       Сперва была такая мелкая ерунда, что на доказательства не тянула. Как-то раз я зашел к родителям, когда они смотрели фильм. На экране герой выпускал смешные колечки дыма изо рта. Я засмеялся, потянул маму за подол, чтобы она тоже посмотрела, а когда повернулся к экрану, оказалось, что не было никаких колечек — герой просто задумчиво грыз травинку и разглядывал облака.       Ну чушь же, правда? Может, у него дым просто закончился. Вот Светка однажды всю печень своей маме съела, требуя купить такую же серебристую заколку, как у героини мультика. А когда пересмотрела его, оказалось, что не было заколки. У той девчонки волосы были хитро собраны в хвост, обернутый одной прядью, которая так блестела, что Светке почудилось что-то не то.       Нет, само по себе это все ничего не доказывало. Но потом начались вещи посерьезнее.       В пятнадцать я пригласил на свидание Наташу из нашего класса. Мы посидели в кафе, а потом пошли гулять. Болтали, ржали над какой-то ерундой вроде кривых скамеек или чьих-то свисающих с дерева штанов, гонялись друг за другом, как первоклашки, и не заметили, как забрели в незнакомый район. Здесь уже начиналась территория заброшенного завода, и раньше нам запрещали сюда ходить. Но не буду же я девушке говорить: «Слушай, давай вернемся, а то мама по шее даст»?       И тут из пустого корпуса к нам вышли четверо. На вид старше нас, и странные, как не знаю кто. Один размахивал букетом цветов, другой — длинным воздушным шариком-колбаской, из таких еще можно разные фигуры сворачивать. Третий предвкушающе похлопывал по ладони шоколадным батончиком. Четвертый просто скалился. И рожи у них ну никак не соответствовали этим всем батончикам и шарикам: с противными наглыми ухмылками, черными провалами на месте некоторых зубов, оценивающими взглядами, которые прошлись по нам с ног до головы.       Наташа придвинулась ко мне поближе. А четвертый, тот, что с пустыми руками, вдруг подскочил к ней, схватил за плечи и дернул на себя.       — Красотка! Пошли потанцуем!       Остальные загоготали. Потом они раскрыли рты, и… Я не знаю, что это было. Но точно не слова. Не песни, не крики и даже не смех. Пустой двор наполнился скрежетом и шипением, как помехи  из глючного динамика. Я смотрел, замерев столбом от растерянности. Вот первый взмахивает своим букетом, что-то выкрикивает… но не доносится ни слова! Только громкий скрежет помех.       Потом завизжала Наташа, и скрежет смолк. Сразу двое держали ее за руки и тащили куда-то в сторону старого цеха. Бальный зал у них там, что ли? Тьфу ты! Я отмер и бросился следом. Надо было забрать Наташу и делать ноги. А потом уже думать, на каких психов ненормальных мы нарвались и что за помехи трещат кругом, будто психи генерируются в реальном времени на слабом процессоре.       — Стой, — зловеще ласковым тоном сказал один из психов, преграждая дорогу, и покрутил в руке свой воздушный шарик. Кажется, снова зашипели помехи, но тут же пропали. Их заглушил шум, крики Наташи и смех двух здоровяков, которые почти дотащили ее до двери. — Куда собрался?       Мне стало по-настоящему стремно. Да что такое творится-то? Валить, срочно валить, пока и мы тут не поехали кукухой и не начали размахивать шариками! Наташа вдруг вскрикнула особенно громко, донесся звук удара, а амбал передо мной замахнулся шариком, как палкой, и…       Все помехи срезало напрочь резким воем сирены. Во двор между заброшенными заводскими корпусами вкатилась патрульная машина. Хлопнула дверца.       Психов сдуло. Только эхо от топота их ног затихло в пустоте. Из машины высунулась усатая физиономия и пробурчала что-то невнятное.       — Дети, — добавила она. — Шли бы вы отсюда…       Дважды повторять не пришлось. Мы развернулись и бросились бежать. В кои-то веки мне было абсолютно по барабану, что самая лучшая девушка в мире подумает, что я трус. Тем более что она вся дрожала и всхлипывала, поправляя платье. Посомневавшись, я притянул ее к себе.       — Ну все. Все. Это ненормальные какие-то, они уже ушли…       Я понятия не имел, как утешать девушек, так что просто нес первую попавшуюся околесицу. Но Наташа постепенно переставала дрожать.       — Я думала, они меня… — пробормотала она. — Не знаю, что сделают… Но я так испугалась, Ник!       Я хотел спросить: «Как ты думаешь, что это было?» Но остатков соображения хватило, чтобы промолчать. Наташа испугалась больше меня, и вряд ли ей было до обсуждения подробностей. Я довел ее до дома и сдал из рук в руки ее маме, которая перепугалась еще сильнее. Она аж побелела вся, когда я рассказал, что случилось. Думал, она меня как муху прихлопнет за то, что потащил Наташу гулять в ту сторону. Но она не стала, только махнула рукой и закрыла дверь.       Ну что сказать, накосячил я, и правда. Наташа теперь со мной встречаться не захочет, и правильно сделает…       Я рано лег спать, даже не зайдя вечером в соцсети. Настроения не было. Психи были реально странные. На вид, если подумать, безобидные, смешные даже — букетики, шарики… Но то, как они вели себя… И эти помехи! От всего этого мозги кипели.       А ночью мне приснился сон.       Он в точности повторял нашу неудачную прогулку. Мы с Наташей, как и на самом деле, забрели в район закрытого завода и наткнулись на четырех здоровяков. Но во сне у них были самые настоящие ножи и биты. А еще там не было помех.       — Стой, сука, нах, — зловеще ласковым тоном говорил мне один, сжимая в руке бейсбольную биту. — Куда собрался?       — Бля, держи ее, сука! — кричал другой, тот, что тащил Наташу в цех. — Вырывается, сука!       А еще один по-хозяйски лез рукой ей под платье….       …Я проснулся в холодном поту. Ну вот и ответ, что это были за психи! Или… Не ответ? Это же был просто мой сон, а во сне может привидеться любой бред…       А если бредом казался не сон, а реальность? Может, наоборот, в тот раз я спал, а сейчас все было на самом деле? Да ну, еще тупее выходит. Тогда было бы наоборот. Сначала вот это, с ножами, а потом уже шарики с цветочками…       Или у меня просто крыша едет?       — На чокнутого ты не похож, — вынес вердикт Елисей, когда я ему все рассказал. — Но и помехи вместо слов слышать тоже как-то не совсем нормально.       — Ну спасибо, утешил, — буркнул я.       Мы сидели на подоконнике в школьном коридоре. Сидеть там строго воспрещалось, так что краем глаза я следил, не видно ли техничку Сталину Степановну.       — А что если дело вообще не в психах? — продолжил Елисей. — Ты сам сказал — их как будто генерировали со слабым процом.       Мы уставились друг на друга.       — То есть ты считаешь, что верить в сгенерированных психов нормальнее? — уточнил я.       — А почему нет? — пожал плечами он. — Когда-то и в круглую землю никто не верил.       Аргумент, конечно, был весомый, но в то, что кусок реальности оказался искусственным и по какой-то причине заменил настоящий, все равно верилось слабо.       Проблема была в том, что сюда не подходило вообще ни одно объяснение, которое мы могли придумать.       Но после этого мы заинтересовались теориями симуляции.  Начали поглощать информацию — и чуть ли не каждый раз находили доказательства прочитанному или увиденному.       Елисей говорил, что у этого явления даже есть название. Когда узнаешь что-то, и потом оно начинает тебе попадаться на каждом шагу, — это эффект Баадера-Майнхоф. Название я сразу забыл, и объяснение тоже, потому что придумал свое. Просто система начинает использовать уже загруженные в твой кэш ассеты, чтобы не тратить ресурсы на генерацию уникального контента.       Вот я нахожу очередной список признаков, которые выдают симуляцию. И одним из первых идут повторяющиеся числа. И на следующий день я везде начинаю видеть число 23. А позже осознаю, что меня преследуют цифры 20:46 на часах.       Постоянно.       Вот я нахожу среди признаков неразборчивые фразы, неразличимое бормотание и искажение звуков — одним словом, акустические аномалии. И тут же вспоминаю те помехи. А потом начинаю замечать их везде. В фильме, который смотрят родители, часть фраз герои проговаривают разборчиво, а часть сливается в неясный гул. Мимо проходят люди и общаются между собой какой-то абракадаброй…       — Да это иностранцы просто были, — сказал Елисей. Он относился к моей гипотезе симуляции более скептично, хотя сам же ее и предложил. Но такой уж у него был характер, он привык все ставить под сомнение.       — А тетки на скамейке? Я тебе про них не рассказывал? — вспомнил тогда я. — Сел недавно на скамейку возле «Юности», там разговаривали две тетки. Тут завыла сигнализация где-то рядом, и прикинь, у них голоса сразу стали на голоса не похожи. Такое, знаешь, жужжание, дребезжание… Как перегрузка аудиодрайверов.       «Юность» была торговым центром, в который переделали древний советский универмаг. Наташа его обожала. И в тот день я ждал на скамейке именно ее. Она все-таки не отказалась со мной встречаться после приключения на заводе. Но когда я попытался поговорить с ней о симуляции, она только рассмеялась. Для нее это было забавной ерундой, а сильно грузить я не стал. Решит еще, что ненормальный.       — Искажение звука может быть и само по себе, — неуверенно предположил Елисей. — Если сигнализация громко выла там…       — Угу. Все могло быть само по себе. Особенно помехи, — буркнул я с сарказмом.       И у нас все еще оставался без ответа вопрос «что это было?» с теми психами. Если очередной системный глюк, то какой-то очень уж мощный. Пугающе мощный. Всякие мелочи было легче подгонять под теорию симуляции, потому что, ну… всегда оставалась мысль, что это не всерьез. Что все это действительно совпадения, а я развлекаюсь построением теорий, как мозговой разминкой. Все оставалось игрой… А угрожающих амбалов, которые вели себя так, будто собирались напасть, но в руках держали букет, воздушный шарик и шоколадный батончик, считать игрой уже получалось плохо. И поневоле приходилось верить, что наша с Елисеем симуляция — и правда симуляция. И становилось жутко.       Потому что вслед за этим возникал новый вопрос: кто ее создал и зачем?       Поэтому мы продолжали высматривать мелочи и исключения. Мы так увлеклись, что в какой-то момент чуть было не решили, что глючит уже не систему, а нас. Глаз выхватывал какие-то движения, но когда я поворачивался в ту сторону, там оказывалось пусто. Зацикленные повторяющиеся звуки. Причем не какой-нибудь стук дятла, а веселый женский смех и фраза «ой, я тебя умоляю, я умоляю». Я готов был поклясться, что слышал одно и то же «я умоляю», произнесенное одним и тем же голосом, не меньше пяти раз. Шум ветра там, где должен был быть разговор, и тишина там, где должен был быть шум ветра. Кусты, гнущиеся сами по себе, будто кто-то возился в них или проламывался через заросли в старом парке, но ни души кругом. Предметы, прорастающие сквозь предметы. Поначалу было стремно видеть, как застрявшее в текстурах горлышко бутылки торчит прямо сквозь доски скамейки, но потом я втянулся. И старался не думать, что дело не в системе, а просто у меня едет крыша.       Особенно часто кусты шевелились за нашим штабом. Словно симуляция издевалась, дразня загадкой без ответа, или пыталась сказать: «Все равно не поймешь, и не старайся». Мы заглядывали в них, но ничего не находили, только получали ветками по носу.       А потом была последняя капля.       — Надо на кладбище к Алине заехать, — сказала мама в субботу за завтраком и вздохнула. — Десять лет уже…       — Какие десять лет? Какая Алина? — не понял я.       На меня посмотрели. Переглянулись. Посмотрели еще раз, уже внимательней. И еще раз переглянулись с каким-то затаенным пониманием, словно уже знали, в чем дело, и это знание угнетало.       — А ты совсем не помнишь? — спросил папа.       — Что я должен помнить?       — Ну да, ты, наверное, маленький был, — снова вздохнула мама. Повисла напряженная пауза. — У тебя была старшая сестра. Алина. Очень тебя любила, постоянно нянчилась…       Ее голос дрогнул и затих. Я сидел как оглушенный. Сказать, что я выпал в осадок, — значило ничего не сказать.       Стоп, они говорили, что прошло десять лет?       — Десять лет назад мне было шесть! — Я чуть не заорал, в последний момент заставил себя сдержаться. — Это что, такой возраст, чтобы забыть родную сестру? Которая еще и нянчилась со мной постоянно?!       Я вскочил из-за стола. Вилка со звоном полетела на паркет. В голове билось только одно: система. Эта вонючая симуляция! Это она играет со мной, с моими воспоминаниями… А может, и с жизнями? Может, она просто стерла Алину за какие-то проступки, да хоть бы и за то, что она тоже что-то заподозрила и начала копать! Может, у нас это было семейное! И ее стерли, для родителей придумали объяснение, а у меня тупо удалили все файлы с ней, потому что их было меньше и все можно было списать на возраст!       — Ну, всякое бывает, — осторожно сказал папа. — Детские воспоминания…       — Да я помню, как Елисея боялся из-за его дурацкой шапки! — не выдержал я. — Мне тогда сколько было? Три? Два? Я не склерозник, и воспоминания у меня есть! Как бы я забыл родную сестру?       Я осекся и глубоко вздохнул. Так, спокойно. Спокойно. Я же сейчас не на родителей злюсь. Это не на них я ору, а на систему… И они точно не виноваты, что кто-то ее так запрограммировал.       «Если ее не они программировали», — влез голос внутреннего параноика, но я его заткнул. Вот в такое невозможно было поверить.       — Извините, — пробормотал я. — А от нее… остались какие-то фотки? Может, дневник? Хоть что-то есть?       — Фотографии есть, — сказала мама. Голос ее дрожал. — Но ты никогда не любил смотреть детские фото… Все в нашей рамке в гостиной. И она вела дневник на каком-то сайте…       — А почему она умерла? — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.       Так и оказалось.       — Она… — начала мама, и ее голос слился в неразборчивый гул. Могло показаться, что она просто невнятно что-то пробормотала, но я уже натренировал слух, чтобы различать подобное.       Система стерла Алину и скрывала от меня подробности.       Мама наверняка и сама не знала, что случилось с ее дочерью. Думала, что называет какую-то простую и понятную причину. Тяжелая болезнь. Несчастный случай.       И я тоже услышал бы что-то из этого, если бы не был готов к дипфейкам в реальном мире.       Или если бы система не давала на мне сбой.       Может, и с Алиной случилось то же самое…       Она умерла в шестнадцать. Была совсем ненамного старше, чем я сейчас. Палец бездумно скользил по дисплею фоторамки, перелистывая фотографии, а меня пробирал мороз по коже. Я был почти уверен, что Алина просто слишком глубоко копнула. Оставалось найти ее дневник, чтобы убедиться в этом. И…       «Не удается установить соединение с сайтом», — появилось на странице, на которую вела ссылка на дневник, после нескольких минут бестолковой загрузки.       «Превышено время ожидания ответа».       Для меня это означало красный баннер поперек экрана: «Доступ заблокирован».       …— Жесть, — только и сказал Елисей, когда я, захлебываясь, вывалил на него эту историю вечером.       Мы уже завели себе «штаб» на чердаке соседней заброшки. Кажется, раньше там была управляющая компания, но съехала в офис поновее.       — Это не просто симуляция. Это тюрьма, — подытожил он. — А может, и что похуже…       Раньше мы могли лениво обсуждать разные гипотетические версии. Симуляция-заповедник. Симуляция-эксперимент. Симуляция-реалити-шоу.       Но Алина… Мы поняли, что у симуляции была очень недобрая цель и такие же средства.       — Ферма? — предположил я, хватил бутылку колы и выхлебал сразу половину. Во рту пересохло. — Нас разводят, как кроликов… Или карантин? На самом деле мы все носители чего-то… и там, в настоящем мире, нас закрыли, чтоб не расползлось? Или… Настоящего мира вообще уже нет?       — Как нет? — уставился на меня Елисей.       — А так. Пуф, Солнце стало красным гигантом, и все. — Мне вспомнились уроки астрономии. — И нас нет уже никого, а сознания живут в симуляции…       — Бред, — сказал Елисей. — Если мира нет, где тогда сервера симуляции? И кто стирает людей из системы?       — Ну ладно, допустим, — буркнул я, потому что не хотелось думать о том, что настоящей реальности нет уже совсем нигде. Было бы как-то приятнее узнать, что где-то за текстурами существует  подлинный мир. Хоть какой-нибудь. — Но ферма, карантин или какое-то наказание…       — Знаешь, нас ведь тоже сотрут, если будем копать, — сказал он после долгого молчания.       — Хочешь — не копай, — ответил я. — А я буду. И мне все равно. Из моей жизни стерли сестру!       Елисей покосился на меня. Он явно хотел что-то сказать, но так и не сказал. И хорошо, потому что я знал, что это будет. «А ты так уверен, что ее стерли? Может, в кои-то веки ты и правда не расслышал? Может, она и правда умерла от какой-то болезни? Может, ты и правда ее забыл? Может, ты псих ненормальный?»       Что копать, как копать, где копать — всего этого я не знал. Тыкался, как слепой котенок, то в способы обхода блокировок, чтобы попасть на страницу ее дневника (ничего не вышло), то в страницы школы, класса, детского сада, архивные документы со школьными характеристиками  и отчетами о древних школьных мероприятиях, будто это могло что-то прояснить. Искал одноклассников Алины и ее подружек и расспрашивал. Но одноклассники все как один были уверены, что она просто выбыла. «Перевелась в другую школу», — как выразился один из тех, до кого я смог достучаться. А подружки ничего не знали. Не больше, чем могла рассказать моя мама.       Выбыла.       Тут я сильно задумался. Сразу вспомнились все одноклассники, которые выбыли из нашего с Елисеем класса. Мы никогда особо не интересовались… Кто-то ушел в другую школу, и мы потом пару раз списывались, а остальные просто исчезали, удалялись из друзей и…       Или я уже начал искать то, чего нет?       А Елисей тем временем закопался в теории симуляции, и они вывели к квантовой механике. И тут для нас, кажется, забрезжил свет в конце туннеля.       — Смотри, — рассказывал Елисей, открывая на планшете какие-то нарисованные схемы. — Частица не существует в конкретной точке, пока на нее не посмотрят. Понимаешь, что это значит?       — Ну примерно, — пробормотал я. — Такая оптимизация рендеринга… Так это частица. У тебя же там не сказано, что целые объекты могут существовать в суперпозиции. Даже коты.       Про кота я запомнил. Они вообще были созданы, чтобы существовать сразу во всех состояниях: спящем, прыгающем, голодном, мурчащем и так далее…       — А объектам и не нужно, — отрезал Елисей. — Потому что они сами состоят из частиц. Все логично.       Я вспомнил шевелящиеся кусты и странное впечатление, что вижу какие-то движения боковым зрением, которые пропадали, стоило повернуть голову. Каким боком тут частицы, было не слишком понятно, потому что получалось наоборот: как только наблюдатель смотрит на частицу, она прекращает существовать. Но, может, до меня туго доходило, потому что я нахватался информации по верхам.       — Реальность рендерится по команде пользователя! — вдохновенно вещал Елисей, и вот теперь, кажется, я сообразил.       — Не по команде, а в зависимости от поведения пользователя! Если б все происходило по нашей команде, нам бы давно выкатили все, что мы ищем. Попались бы нужные книги или непись-ученый, не знаю… И никого бы не стирали из реальности. Нет, ни по какой нашей команде оно не рендерится. Система следит за действиями пользователя и генерирует то, что ей нужно, чтобы он видел или ощущал.       Елисей замолчал и уставился на меня озадаченно. Теперь у нас сошлась часть деталей головоломки.       — Были эксперименты на эту тему, — добавил он. — Двухщелевой эксперимент, опыты с квантовой запутанностью и еще куча всего. Если достать результаты полностью, мы что-то поймем.       — Мы максимум поймем, существует ли симуляция или… — Я осекся. «Или» было только одно: все наши наблюдения — глюки, а у нас шарики за ролики заехали.       — И это тоже результат, — уныло признал Елисей.       Самые обширные исследования вел ЦПМИ — Центр перспективных междисциплинарных исследований при Академии наук. Именно на него ссылались все самые солидные статьи и книги, которые нам удалось найти. И во всех них мы с каждой новой книгой видели все больше недосказанности, упрощения, какого-то перекоса в научпоп, как для чайников… Которыми мы вообще-то и являлись, да. Но теперь мы видели, что система специально удерживает нас на этом уровне. Информация дозируется, чтобы не выдать больше, чем нам положено знать. Но там, в архиве исследований ЦПМИ, может быть что-то еще.       Подсказка. Намек. Развернутый ответ. Или весь исходный код симуляции. Как знать, что еще она выкинет.       Вот только доступ к библиотеке результатов исследований давали только совершеннолетним. Мы получили от ворот поворот. А когда я попытался зарегаться с компьютера папы, все вообще зависло в дрова. То ли сайт не получил биометрического подтверждения личности, то ли еще что, но вечером папа, злой как собака, два часа возился, чтобы разблокировать свой комп. А когда узнал, что я пытался сделать, то отказался помогать. Сказал: «Это для научных работников архив, а не для недоученных школьников. Ты там все равно ничего не поймешь. Шел бы лучше к экзаменам готовился, к учебникам доступ свободный».       Показалось — или его глаза при этом слегка бегали?       Осталось только ждать.       Мы все еще подмечали глюки реальности, искали швы и стыки в текстурах, мелкие зависания, помехи и баги, но уже как-то лениво. Я даже слегка успокоился насчет Алины, потому что зашел в тупик. Решил: ладно, система стерла все следы. Значит, сначала надо узнать больше о системе. Может, потом станет ясно, что дальше.       Ждать чего-то настолько важного, знать, что оно там, за поворотом, и обязательно перевернет твой мир, и не иметь возможности ни на что повлиять было странно. Тревожно, зловеще и в то же время забавно. У нас появилась куча шуток и мемов, понятных только нам, вроде: «Не парься, ненастоящая русичка ставит ненастоящие трояки» или: «Посмотри на свою карточку еще раз, вдруг там сгенерируются деньги». Мы обсуждали масштабы симуляции, и сколько неписей приходится на одного живого человека, и возможно ли, что все вокруг — на самом деле неписи, а настоящий только я (Елисей утверждал, что только он).       И вот я здесь.       * * *       Вот я здесь.       Я сижу за компом, открыв сайт библиотеки ЦПМИ. До полуночи и моего совершеннолетия (формального, потому что родился я сильно после обеда, по словам мамы) остается несколько минут. Родители за стенкой еще не спят, что-то бурно обсуждают, бродят туда-сюда.       Я отказался устраивать себе праздник и звать гостей. Посмотрел на днюху Елисея, и как-то расхотелось. И потом, если я смогу сразу получить доступ ко всему тому, о чем он говорил «вырастешь — поймешь», будто в насмешку, то лучше, чтобы никто не мешал.       Никто меня не уговаривал. Родителям было все равно. Наташа ничего не знала о симуляции и приняла на веру объяснение, что мне надо подготовиться к финальному собеседованию в университет. На Елисея я разозлился и не собирался с ним общаться до тех пор, пока не пойму, что за ерунду он городил после своей днюхи.       Десять минут.       Пять.       Три.       Два, один, ноль…       …В голове словно что-то беззвучно щелкает. Как будто выключается.       Это не больно, вообще никак не чувствуется. Но я все равно ощущаю, да так ярко, что вскакиваю со стула, весь на адреналине, готовый то ли бежать искать хозяев симуляции прямо сейчас, то ли звать на помощь. И тут же с размаху падаю обратно.       Потому что фоновый гул голосов из комнаты родителей вдруг превращается в приглушенный, но разборчивый диалог.       — …блядь, Лена! Я сказал, тебе уже хватит! Ник сейчас увидит! Какой ты пример ему с самого начала подаешь?       И тут же протяжные, какие-то искусственные рыдания мамы и ее слова, которые она выдавливает медленно и с усилием, будто у нее заплетается язык:       — На себя-то… посмтри… гондон бесчус-ственный! Сам к-какой пример подаешь?! Ар… абь… мудак сраный! Наша девочка умерла, а он…       — Да она десять лет как умерла, ты ее до сих пор поминаешь? — орет отец. — Пьянь!       Хлопок, как пощечина. Новый всплеск рыданий. Звон разбитого стекла. Звук шагов.       Я оглядываюсь на монитор. Нет, архивы подождут, когда тут такое творится. Бросаюсь к двери, выскакиваю в коридор и сталкиваюсь с красным взвинченным папой. За ним из комнаты выбирается мама, шатаясь, держась за стены и всхлипывая.       — Ни-ик! — расплывается она в какой-то невменяемой улыбке. — С днем рождения, сынок!       — Ага. С совершеннолетием, — зло бросает папа. — И вот такое уже десять лет. Познакомься со своей мамочкой, Ник.       — Ну зачем ты так? — В голосе мамы уже ни следа злости, и улыбка, которая появилась на лице полминуты назад, тут же исчезает, словно система переключает ее эмоции, не в силах определиться, какую оставить. — Наша девочка…       — Да что случилось? — перекрикиваю я новую волну рыданий. — Что с ней?       — Вылакай столько, и ты таким станешь, — с усталой злостью отвечает папа и впихивает мне в руку стеклянную бутылку. Она до половины заполнена чем-то золотисто-коричневым, похожим на чай. — Пьет твоя мамочка уже десять лет. А потом начинает колобродить и рваться на улицу, черт ее разберет зачем… И от сына, здорового лба, помощи никакой, потому что ему этого знать не положено!       — О чем ты говоришь? — бормочу я. Мозг взрывается. Я чувствую незнакомый резкий запах, от которого начинает тошнить. Родители сами на себя не похожи. Так вот как система борется с нарушителями ее законов? Переворачивает реальность? Сводит с ума? Какой еще сюр она подбросит в следующую минуту?       Мама вдруг издает сдавленный хрип и оседает на руки отцу.       — Сука, — бросает он. — Сам теперь разберешься, пока я ее откачиваю.       Он глубоко вздыхает и смотрит на меня, и в его глазах чистейшее черное отчаяние пополам с тоской и виной.       — Нас не спрашивали, знаешь. Мы сами через это прошли. СКИП обязательно ставят всем сразу после рождения. Это как прививки. Не бойся, с тобой ничего не происходит и мир не перевернулся. Просто теперь ты видишь его как есть.       И на какой-то миг я узнаю в этом злом, измотанном и бесконечно усталом мужчине своего папу, каким он был всегда… а потом он исчезает в туалете, схватив маму в охапку. Шумит вода. Доносятся судорожные хлюпающие звуки рвоты.       Хочется орать, срывая голос.       СКИП. Папа сказал про какой-то СКИП. С — это Система? Или…. сразу Симуляция?       Еще он сказал, что мир не рушится.       С улицы доносятся крики.       Раньше они всегда звучали как невнятное бормотание. Всегда. Я привык, что только так и может распространяться звук. Но сейчас можно разобрать слова, и мир кажется излишне, неправдоподобно четким. Искусственным.       Ввожу в поисковик «СКИП», и ответы послушно разворачиваются.       «СКИП, или Система контроля информационного поля, — нейроинтерфейс на основе наноструктур, доказавший особую эффективность у лиц с не до конца сформированными нейронными связями, в особенности у лиц младше 18 лет. В настоящее время широко используется с целью блокировки информации, способной нанести вред психоэмоциональному развитию и формированию картины мира у несовершеннолетних. Интерфейс применяет технологии селективной фильтрации и модификации аудиовизуальных стимулов, воспринимаемых органами чувств».       Первая мысль: «Система! Вот оно!»       А потом я вчитываюсь.       И снова вчитываюсь. И еще.       Вроде да. Селективная фильтрация и модификация — это именно то, чем занимается наша система. Та, которую искали мы с Елисеем. И нейроинтерфейсы есть, и блокировка имеется…Но звучит как-то не так, как-то урезанно… как-то…       Реально.       Я трясу головой и машинально начинаю скроллить ленту новостей, как всегда, когда хочу отвлечься ненадолго.       «Пожар на мебельной фабрике: сообщается о пятом погибшем».       «36-летний мужчина забил ножом знакомого. Конфликт возник на почве совместного употребления алкогольных напитков».       «Мы открылись! Уютный ресторан «Патио» на набережной встречает гостей. Забронировать столик можно по номеру…»       «Массовая драка на улице Сосновой. Полиция уже на месте».       «Завтра утром ожидается туман, днем переменная облачность, +18…22».       «ЖК «Алые паруса». Наркоман сделал из квартиры притон, бьет жену и ребенка и кошмарит соседей. Полиция приезжает и уезжает».       «Состоялся суд над 45-летним…»       Я не читаю дальше.       Охваченный внезапной догадкой, кликаю по ссылке в закладках и перехожу в дневник Алины, который на этот раз открывается мгновенно без всяких ухищрений.       «Он сказал, что никогда не сможет полюбить меня, потому что такая, как я, ему не нужна».       «Я не хочу жить».       Алина, которую симуляция стерла из реальности, попросту вышла в окно из-за неразделенной любви. Может быть, это еще один уровень, система защищает себя, подбрасывая мне объяснения, которыми я удовлетворюсь, и изображая открытие, которое на самом деле только что сгенерировала. Может, и сам СКИП — это продвинутая ловушка, для которой система создает новые явления и факты, достраивает реальность, чтобы максимально шокировать меня и заставить поверить…       Но я вспоминаю ту четверку с завода, вооруженную цветами и шоколадным батончиком. Вспоминаю пост из ленты об ограблении на углу площади Заводской.       Вспоминаю свой сон…       Какой хороший сон был, однако. После него можно было просто проснуться.       Ограбление. Слово-то какое. Я видел его когда-то в словаре, пожал плечами и забил. А теперь чувствую себя полным, абсолютным, беспросветным идиотом.       Я медленно выхожу из комнаты, шагаю мимо двери в туалет, за которой шумит вода, и выхожу на улицу. Бреду через темный двор, сам не думая, куда направляюсь, пока не оказываюсь на пороге нашего штаба. И только теперь замечаю, что до сих пор сжимаю в руке бутылку, которую мне в сердцах сунул папа.       И еще — что я на чердаке не один.       — Я знал, что ты сюда придешь, — говорит Елисей, поворачиваясь. Похоже, он сидит здесь уже давно. Устроился с комфортом: на куче сухой травы и веток старый плед, рядом на полу банки с газировкой, в руке телефон. — А я тут залез все-таки в наш архив. Ну, в смысле, не наш, а ЦПМИ. Там и правда много интересного.       — И как? — вяло спрашиваю я, опускаясь на край пледа.       — Куча экспериментов с частицами, я вчера до утра читал. Но в макромире ничего из этого пока не смогли воспроизвести. — Он смотрит на меня и сочувственно хмыкает. — Да ладно, расслабься ты. Куда теперь деваться?       А сам еще три дня назад сидел в ступоре, как деревянный болван. Я фыркаю.       — Думаешь, на этот раз все на самом деле?       — А что ты слышишь вместо помех? — парирует он.       — Я много чего слышу, — бурчу я. — Только ведь не факт, что это то, что от нас маскировали помехи. Может, нам просто создают видимость, что они что-то маскировали. Мол, вот вам порция инфы, вот вам типа разгадка, и успокойтесь на этом, отвяжитесь от нашего кода и ваших поисков…       — Отрицание, — смеется он своим новым тихим и невеселым смехом. — О, что это у тебя, коньячок? Хлебни, полегчает.       — Отец сказал, что мама это каждый день пьет, и что-то у меня нет желания превращаться в такое, как она… — Я тоже начинаю смеяться. Звуки вырываются сами собой. Я ничего не чувствую. — А я ничего не замечал, представляешь?       — Тебе заглушали скандалы и рисовали на месте пьяных просто сонных, — понимающе кивает Елисей. — Плавали, знаем. Я вот увидел, как соседку муж поколачивает. Тебе жестче пришлось. Сочувствую. Я вообще не сразу понял, что куда, пока не пришла Светка и не устроила мне секс-просвет… Да выпей, говорю. Не бойся, если понемногу, то тебя не развезет.       — Секс-просвет, — бормочу я и отхлебываю из бутылки. Резкий, несъедобный запах шибает в нос, и вкус тоже несъедобный, жгучий, противный, горький. Меня перекашивает и скручивает в кашле.       — На, запей, — сует мне Елисей банку с колой. — Еще хлебни. Сейчас станет веселей. Дай и мне, наверное…       Обжигающая жижа согревает изнутри — мне это почти нравится. Елисей начинает рассказывать обо всем, что узнал за эти три дня.       О заглушках на месте ругательств, о помехах, когда интерфейс начинал сбоить — это иногда случалось после тринадцати-четырнадцати. Чем старше пользователь, тем хуже работала система. И еще не нашли способ заставить ее работать на взрослых. Иначе бы ух как развернулись, вау какие порядки навели…       О визуальных заплатках  на месте всего, что, по мнению разработчиков, могло нас шокировать. О невидимых людях в кустах и не до конца стертых бутылках из-под спиртного, которые потом оказывались вросшими в скамейки. О рисунках на асфальте вместо крови и травинках вместо сигарет…       О Светке и о том, как он узнал, что скрывалось за сухими фразами из учебника биологии.       — Ладно, остальное завтра, — хмыкает он, всмотревшись в мое лицо. Я отставляю бутылку в сторону. В голове слегка шумит, мир вокруг забавно туманится и плывет, и реальность смазывается и отдаляется, становясь не важной и не страшной. Из груди рвется смех, и теперь мне по-настоящему весело, хотя я не знаю причины. Может, это потому, что люди в кустах прикольно дергаются. Туда-сюда, туда-сюда… И кусты шевелятся, как обычно, только на этот раз я вижу почему.       — Какие-то извраты повадились ходить сюда трахаться, — объясняет Елисей. И говорит, что на самом деле это приятно. Я ему верю.       Рукой же было приятно, хотя я тогда не знал, что могу морально травмироваться.       — А знаешь что?.. — мямлю я. Язык чуть-чуть заплетается. Такое чувство, что он стал неповоротливым и не успевает за тем, что я пытаюсь сказать. И туман в голове все гуще. — Мне ее жаль. Нашу симуляцию. В смысле… Жаль, что ее не оказалось.       Слова вспоминаются с трудом. Я будто проваливаюсь в сон, но никак не могу уснуть. Сон… И теории о симуляции теперь далекие и полузабытые, как сон. Тот самый сладкий и ускользающий сон, который так никогда и не успеваешь досмотреть, потому что наступает утро. Поначалу он яркий, живой, рельефный, но с каждой минутой его уносит прочь, и он забывается, и ты даже не жалеешь, потому что больше не знаешь, о чем жалеть.       Да, мне жаль ее, нашу симуляцию, вместе с грозными создателями и зловещими объяснениями. Вместе с глюками рендеринга и виснущими драйверами. Вместе с непобедимой системой защит и обманок, которых нет…       …или все-таки?..