Одной крови

Всё началось с книжки с ирландскими сказками.

Хотя нет.

Всё началось ещё раньше.

***

      Влажный южный воздух забирался под тонкую ткань платья и налипал на кожу плёнкой. Сирша сидела на криво сбитой табуретке, подмяв под себя правую ногу. Девушка пыталась не мешать и даже дышала практически через раз, стараясь унять желание чихнуть от витавшего вокруг запаха горьких корней и пряных специй.       Энни проводила неизвестный ритуал, то поджигая травы, то завязывая узелки, то разговаривая с незримыми предками.       Она просила у них помощи и защиты для мужа, которого Сирша за полгода жизни здесь так и не видела.       Местные, вспоминая, называли его «Дым», но Энни всегда тихо шептала другое имя день за днём, разговаривая с тлеющим корешком и костями, разлетавшимися по доске каждый раз в самых разных узорах. Сирша не спрашивала. Её присутствие здесь уже было большим позволением — бо́льшим, чем многие могли себе представить, и потому некоторые вольности оставались под запретом.       В такие моменты ожидания, пока Энни закончит и уделит ей время, Сирша много думала.       О дорогах. Об оставленном доме. О теперь таком далёком Слайго.       Воск шипел в свечах Энни, и Сирша слышала в этом пение моря, набегавшего на скалы.       Она думала о той несбыточной судьбе, что, может, ждала её, не выбери отец погоню за амбицией. Он бежал от нищеты, но за Атлантикой их ждала всё то же, вот только теперь вокруг не было даже семьи, готовой поддержать. Метался от города к городу по всему Миссисипи, обещая в коротких и глупых в своём оптимизме письмах, что «всё получится». Не в этот раз, так в следующий.       А Сирша застряла здесь. Изнывающая от жары и людей, живущих в отдельном от неё мире.       Энни проводила ритуалы, взывая к своим предкам, а девушке всё казалось, что за океаном из самого Сида стенают её предки, зовя обратно.       Сирша скучала по Ирландии и тихо надеялась, что где-то там Ирландия скучает по своей потерявшейся дочери.       В такие моменты по-мужски широкое и грубое серебряное кольцо с изображением трискелиона начинало гореть на большом пальце. Единственном, на котором могло удержаться, не спадая.       Что-то громко скрипнуло. Мгновения спустя стало понятно — это были до предела сжатые зубы. Челюсть сразу же загудела, стоило только вспомнить. Сирша замычала, прижимая руку к щеке, будто это могло чем-то помочь.       — На-ка, выпей.       Перед глазами возникла протянутая рюмка с чайного цвета настоем. Сирша без вопросов выпила. Энни говорит — надо выполнить.       Горько.       — Что-то ты сегодня совсем в теле не держишься.       Тёплая рука по-матерински погладила рыжую копну волос.       — Эх. Да вчера вечером… Не знаю… Что-то странное было.       Воспоминания туманом осели в голове.

***

      Пришлось задержаться в городе до первых сумерек, так как последняя доставка была на другой конец Кларксдейла. Стараясь обычно вернуться до заката в свой дом на окраине, теперь она была вынуждена ехать в темноте, натыкаясь на незамеченные кочки, корни и камни. Повешенный на руль велосипеда фонарь опасно раскачивался, всё норовя сорваться и разбиться.       Запыхавшись, Сирша затормозила. Пот лился градом — педали крутились с таким усердием, будто это погоня, а не привычный путь домой. Поднялся холодный уже ночной ветер, и хлопковое поле, простиравшееся на мили вперёд, зашелестело, принеся с собой далёкий шёпот.       Осмотрелась — никого.       Но взгляд, острый и поглощающий, ощущался движением невидимой ладони по плечу.       Ветер хлестнул ещё раз, ослабляя затянутый на затылке узел, а следующий порыв уже окончательно выпутал ленту из волос.       — Эй!       Пальцы едва задели кончик ткани, но велосипед предательски качнулся, чуть не утянув Сиршу за собой в грязь.       — А-айк! Вот же…       Голубая шёлковая полоска — единственный шёлк, который девушка могла себе позволить — покачивалась, подбрасываемая ветром. Извиваясь, словно маленький воздушный змей, она блестела в лунном свете и будто звала за собой в поле, всё дальше и дальше от дороги.       Сирша вздрогнула.       — Нет уж. Не заманишь.       Остальной путь до дома пролетел в спешке и практически стоя на педалях, а стоило достигнуть вверенной ей отцом «развалюхи», девушка молнией забежала внутрь и прижалась спиной к захлопнувшейся двери.       Сердце колотилось.       Ей всё чудилась пара красных глаз, смотрящих из ночного тумана.

***

      Из странного помутнения вырвала Энни, положившая руку на плечо.       — И что там было?       — Что-то, — Сирша покачала головой. — А ещё где-то в поле осталась моя любимая лента. Скажи, у вас тут водятся жадные до лент духи?       — Таких не помню. Да и думаю, что лента им нужна была в последнюю очередь. Будь осторожна.       — Н-да. Знаю. Раньше только к Самайну оглядываться начинала, а на этой земле вообще всё перевернулось.       — Все мы здесь чужие, — вздохнула Энни. — Идём, я собрала для Фелиции кое-что. Она попросила.       — Фелиции? — Сирша сползла с табурета, покряхтывая. — У неё на доме ещё цветочки зелёненькие такие детвора нарисовала?       — Она-она. Не помнишь что ли? Уже сколько раз каталась от неё и к ней, — женщина беззлобно усмехнулась.       Сирша покраснела, отчего веснушки сделались только ярче.       — Ну, знаешь ли… Фелиций в городе не одна.       Энни лишь хмыкнула, одними глазами повторяя «ну-ну». Эта крупная и сильная во многих отношениях женщина очень нравилась ей. Среди встреченных здесь людей мало кто проявлял желание «помнить», а не «подстраиваться». Но Энни упорно стояла на своём, сколько бы её не изолировало от других и не ставило под прицел соблюдение традиций.       Сирше хотелось быть такой же несгибаемой. Заявлять с гордостью о своих происхождении и верованиях.       Но она была юна, едва перешагнув за порог девятнадцати лет, и одинока в Кларксдейле, пока единственная «опора» ездила по другим городам, забираясь всё дальше на Север.       И зачем только тянул её на Юг, если сам туда возвращаться не собирался?       Ей говорить громко и честно было опасно для жизни. За неё о корнях кричала внешность, а ирландская кровь с каждым словом бурлила в нестираемом акценте. Говори она честно…       …О, об этом лучше было не думать.       Тканевый кулёк со стуком опустился туда, где девушка сидела минуту назад. Сирша вдруг поняла, что вновь сжимает челюсти до предела.       — Нет уж, так не пойдёт, — Энни приобняла худые плечи и потёрла их. — Я тут голову ломаю, почему так свечи беспокойно коптят, думала уже с Элайджей беда, а причина волнений всё это время сидела рядом.       — Да не виновата я, — пискнула девушка, когда её слабо ущипнули за бок. — Волосы теперь подвязать нечем, вот всё из головы на волю просится.       — К слову об этом.       Энни вручила ей нож. Маленький, с костяной ручкой, на которой было что-то вырезано.       — Отрежь небольшую прядь волос.       Энни говорит — надо выпо…       — Стоп. Ты что, спросишь их обо мне? — грязно-голубые глаза загорелись интересом.       — Да.       Прядь мгновенно была отсечена, осыпаясь медными нитями вокруг.       А ведь пришлось упрашивать полгода, примерно столько Сирша и кружилась в темпе этого города, стирая в непривычном танце ноги в кровь. Энни сначала относилась к «ещё одной белой» весьма настороженно, в чём была права. Кто знает, что знахарке принесёт это знакомство? Но проблем не наступало.       Сирша всегда вела себя дружелюбно, с просьбами довезти что-то до других жителей справлялась ответсвенно, и слухов не распускала — Энни специально об этом спрашивала у доверенных в общине, о чём потом призналась и самой ирландке. Та только рассмеялась и сказала, что всё понимает. Спрашивала и духов, и кости всегда показывали мирный расклад.       Ни предательств. Ни лжи. Ни смерти.       Ничего.       Но вот для самой Сирши проводить ритуал отказывалась — это бы окончательно закрепило приятельские отношения, а подпускать к себе кого-то не из общины Энни крайне не любила.       До этого дня.       Вспыхнул пучок огненно-рыжих волос. Ведунья взяла кости из мешочка и, прошептав что-то на грани слышимости, скинула их вниз. Девушка всё хотела через плечо взглянуть на доску, на которой образовалась какая-то фигура, но получила лишь щелчок в нос.       «Не мешай.»       Сирша потёрла уязвлённое любопытство тылом ладони. Кольцо вдруг будто нагрелось, но она смахнула это ощущение.       Спина Энни вдруг напряглась.       — Что? Что там?       — Дурные знаки. Тени вьются у твоих ног, но дотянуться всё не могут. И… — кости ударились о стол ещё раз. — Остерегайся змей.       Девушка нахмурилась, вместе с знахаркой смотря на сменившийся узор предсказания.       А день так хорошо начинался.

***

      Сентябрьское солнце накрыло город куполом зноя. Кожа горела, какое платье ни надень, и покрывалась крупными гроздьями ярких веснушек. Тяжело было привыкнуть к тому, что лето в Миссисипи длилось почти бесконечно. Пришлось даже разориться на простую соломенную шляпу, чтобы прикрыть голову.       Сирша сидела на ящике около лавки и обедала куском сушёной птицы и маленькой булочкой, сделанной из остатков теста. Где-то в сумке лежал кулёк с овощами, вручённый, а точнее буквально впихнутый в руки от Грейс в честь благодарности. Но овощи было решено оставить на ужин. Или на завтрак. Или на сколько ещё она сможет их растянуть, если потушит.       Существование на грани нищенства вынуждало всегда быть с полупустым желудком. А есть при активной работе хотелось всегда.       Помогать в роли курьера предложила однажды Грейс, когда Сирша, оставшаяся на месяц без денег от отца, от слабости и обиды чуть не разрыдалась за прилавком, поняв, что не может оплатить продукты. Семья Бо не только дала еду в долг, но ещё и обеспечила работу, и ирландка высоко ценила это. Она выполняла всё на совесть и не делала разделения кому доставлять — как и сами владельцы лавки равно относились что к белым, что к чёрным своим покупателям. Плату, однако, за заказы приходилось брать мизерную — не больше десятка центов, потому как нужны были только настоящие доллары, а не заменители.       На плантаторские деньги билет на корабль не купишь, а именно это служило целью и накопления денег, и выживания.       В этой работе было ещё одно неоспоримое преимущество: Сирша всегда оставалась на виду у всех фракций. А исчезновение того, кто вечно маячит перед глазами, заметят если что гораздо быстрее. Её маленький залог безопасности, шаткий, но хотя бы вовсе не отсутствующий.       Листы блокнота, в котором записывались заказы и адреса, были перепачканы в карандаше и чернилах, блестевших на солнце. Сирша всё больше хмурилась, пытаясь разобрать, что же наскребла своей же рукой по поводу доставки для Смитов, как вдруг текст стал куда лучше читаем.       Тень наползла, перекрывая солнце.       — Хей. Ты же Саорсе?       Ирландка подняла голову и прищурилась, пытаясь рассмотреть подошедшего.       — Сирша. Чем могу помочь?       Голос балансировал на грани недовольства и вымученного дружелюбия.       — Кхм-кх, — сверху неловко прокашлялись. — Точно. Сирша. Прости, просто в книге прихожан твоё имя было как-то странно записано… Кхм. Я Ник. Николас Уайтхолл. Но для тебя просто Ник, да. Мы виделись в церкви, если помнишь…       Они даже её имя не могут правильно прочитать.       Зрение наконец сфокусировалось. Светло-русые, выбеленные местами солнцем волосы, ямочка на подбородке, платок в кармане добротно сшитого пиджака и хорошо вычищенные туфли. Фамилию эту девушка слышала — их семья жила в «верхнем городе», где все дома были крепко сбиты, а кожа населения не темнее обычного южного загара.       Лавка семьи Бо находилась в бывшем только-белом районе, поэтому трудно было понять, что этот «щегол» из тех, кто новые права не признавал, делал здесь.       — Хм. Наверное, — Сирша старалась не нахмуриться и вся подобралась, не зная, чего ожидать. — Так чем могу помочь?       Парень замялся.       — Ты давно не появлялась в церкви… Мы забеспокоились, всё ли в порядке.       Во рту стало до отвращения кисло. Но на этот вопрос у неё хотя бы имелся давно заготовленный ответ.       — Ох, да, — Сирша постаралась придать лицу почти грустное выражение. — Церковь всегда была важна для отца. Посещать её без него ощущается неправильным. Почти предательским. Как только он вернётся…       — Вот как, — Ник понимающе закивал, перебив. — Но, может быть, проповедь поможет избавить от печали? Приходи к нам, даже если одна, мы всегда рады будем видеть и поможем с трудностями.       Сирша улыбнулась шире, хотя начинало откровенно подташнивать от разговора, в котором и реплик почти не набралось.       Знала она, как они рады рыжим головам.       NINA.       С годами слоган всё меньше мелькал на табличках, но в умах многих оставался закреплён всё так же сильно. Девушка хорошо помнила сдавленные смешки, когда ходила с отцом в эту их церковь. Он хотел получить немного их одобрения и закрепиться в обществе, чтобы не так страшно — стыдно — было оставлять дочь одну в городе (увы, эта забота доставила только больше проблем). Они хотели посмотреть, как он сможет извернуться в попытках сойти за своего.       Неужели Ник не знал об этом? Не замечал? Или просто хотел поглумиться?       Не заведи парень этот разговор, Сирша, возможно, даже посчитала бы его симпатичным. А так одно предложение прийти в церковь отбило всю доброжелательность. И всё же выдавать своё реальное отношение никак нельзя. Не в этой стране. Не в этом городе.       — Ладушки, — акцент на этом выдался особо сильный. — Я подумаю над этим предложением. Ничего не обещаю, конечно, я всё ещё немного неуютно себя здесь чувствую…       — О, это не беда. Всегда рад буду с этим помочь, если что!       Девушка и слово против рискнуть не успела, как он свойским движением отобрал блокнот с ручкой и быстро написал что-то, испортив целый чистый лист (когда сама она старалась задействовать каждую строчку).       — Вот, — он вернул сворованное обратно. — Тут номер телефона в моём доме и адрес.       У Сирши не было телефона в доме. У неё и электричество работало через раз по праздникам, но в этот день она с почти злой иронией обрадовалась данному факту.       — О-окей. Спасибо. Наверное.       — Обращайся.       О нет, увольте. Сирша бы лучше с фоморами встретилась, чем с этими церковниками. Всяко приятнее компания будет.       Уайтхолл подмигнул и почти развернулся, чтобы уйти, но что-то остановило его.       — А, и…       — Хм?       — Мы заметили, что ты достаточно времени проводишь с… чёрными, — он понизил голос, стараясь быть тише. — Особенно с этой их, эм, магичкой.       Волосы встали дыбом на затылке. Пара капель холодного пота скатилась за шиворот платья.       — Я курьер. Это моя работа — проводить с людьми время, пока они собирают или получают заказ. Я за это получаю деньги.       Улыбка, тисками натянутая на лицо, почти закрыла её глаза. Пусть лучше слывёт меркантильной, чем подставит Энни под удар.       — О. Вот как. Что ж, — Ник засунул руки в карманы, пытаясь выглядеть беспечно. — В любом случае, рад был видеть. Звони как-нибудь и обязательно приходи на службу. Я бы очень хотел тебя вновь встретить.       Он ушёл, кивнув на прощание.       Подождав, пока светлые волосы перестанут быть видны за поворотом, Сирша сплюнула на землю сбившуюся в пену горько-кислую слюну. Разочарованный и в чём-то злой вздох вырвался сам собой.       — И почему красавцы вечно оказываются какими-то ублюдками…       Кто-то щёлкнул языком за спиной.       — А-йо, Имбирёк! Что этот пресный белый мякиш хотел от тебя? Какие-то проблемы?       По одному только прозвищу ирландка поняла, что это был Лайас — один из молодых авторитетов на улице. За характер и особенно тёмный оттенок кожи («ниггер из ниггеров» — шутили на улицах) он получил прозвище Перец. Да и вся банда, со временем собравшаяся вокруг него получила имена в честь специй.       Сирша возила его матери лекарства (за которые иногда доплачивала из своего кармана), за что получила негласную защиту и как нельзя подходящую кличку.       — Пока нет. Хотел лишь распространить свои пресно-мякишевые дела. Но что-то подсказывает, что проблемы скоро будут.       — Эт почему?       — Энни нагадала.       Лайас приствистнул.       — Херово пахнет.       — Есть такое. Хм… Перец?       — А?       — Присмотрите за ней. Я там ближайшее время лучше не буду появляться, от греха подальше.       — Понял, устроим. Для тебя, Имбирёк, всё, что хочешь.       — Не разбрасывайся такими обещаниями. Словлю на слове — не отвертишься.       Они тихо рассмеялись. Над Кларксдейлом горело беспощадное и безмолвное солнце, словно пытавшееся выжечь остатки человеческого из суетившихся внизу существ.       Сирша думала о змеях.       Мог ли Николас быть частью не очень ясного предзнаменования…?       Или всё же не он?