ecce homo

мамлеев писал, что от невидимого всё равно никуда не денешься, но эндрю никак не ожидал, не ждал и даже не догадывался, что это самое невидимое вдруг выпрыгнет из периферии отложенных на потом подавленных рухлядей в подсознании, вне очереди, сука, втиснется и без предупреждения выволочится с запыленной антресоли ровненько глаза мозолить, сознание рушить и резать на разные грани громоздких проблем во всём своём ослепительно болезненном уродстве. ницще писал, что то, что не выдерживает ударов, то не должно существовать, то надо сокрушать, разрушать и сбрасывать — с каната, с моста и с вершины моральных устоев, а после забивать гвоздями гробья с картезианскими, кантовскими, квантовскими и всеми прочими — в конце концов несправедливо, что мёртв только эйнштейн, даже если хоккинг против — физиками, даже если это не выдерживает логик. эндрю хочет сбросить себя из себя. в конце концов — сверхчеловек ты или обидчивый примат с переоценкой значимости своих мозгов и свободы воли? сам (сверх)человек, собственно, тоже понятие contradictio in adjecto — «anthropos как форма смысла, венец творения и вершина эволюции», когда, по факту, баг, автосохранение и жертва оных. чего ницше не писал — что делать, когда молоточек вдруг в руках крошится и разрушается в насмешке, когда ты уже больше не субъект, не «я», а стильная оболочка, что работает по лекалам гуманистических душнил древней итальянской эпохи: powered by thanatos, directed by eros logos. трудности не всегда закаляют человека — иногда они делают его калекой. ницше посмеялся бы, но ницше, по всем законам иронии тоже мёртв, потому что бог не играет в кости. он давно проиграл всё в нарды. от них всех голова уже пухнет. что делать не писал ему никто — нет ни в тексте бытия, ни от авторов антиутопий, поэтому он опрокидывает в себя стакан виски, запивая его сладким холодным чёрным чаем, и это так же погано на вкус, как кажется на первый взгляд, но в квартире из жидкостей уже не осталось ничего кроме алкоголя, чая, сахара и воды, и к моменту, когда вернётся нил, он, скорее всего, уже перейдёт с чая на воду. от чистого виски тошнота такая же, какую можно прочесть у него на лице — вчера он еле удержался от рвоты, пока пил из горла, а глотать собственную рвоту — это слишком: миньярды никогда не выберутся со дна, но дно находится повыше. ему кажется, что он всё ещё трезв, хотя теперь пьянеет неоправданно быстро, иногда от пары полных бокалов. кто в этом виноват — хороший вопрос, может из-за предписанных судом лекарств в прошлом, а может не успевает на самом деле трезветь. лучше уж так — иногда он вообще не пьянеет. лучше уж так — когда его глаза ясны и трезвы и смотрят в белый чистый потолок, его хватает на несколько минут: это где-то между их открытием после сна и включением в бодрствование уже мозга. вместе с мозгом просыпаются нелегальные жильцы — рой загнездившися в полушарке сколопендр, лапками выстукивающие слова прямо в уши и вырисовывающие картинки, украденные из памяти. в зависимости от обстоятельств и желания памяти картинки различаются, но все отличаются тоской, только разного рода — от одной хочется что-то вскрыть, от другой выть в подушку. мозг нельзя ни отвлечь, ни запрограммировать — как ни пытайся, получится с (мерть) ++. а ведь эндрю правда пытался стать хорошим мальчиком и даже вставал по будильнику в шесть ноль ноль или когда приходилось, чистил зубы перед сном, втирал в дёсны пасту вместо «пыли», гонял мячик по полю, пока ему не загнали клюшку в ключицы и оказалось, что хорошим мальчиком быть недостаточно — пришлось стать хорошим псом. дерьмо случается с хорошими и с плохими, нет никаких правил и логик, только теория вероятности и это всегда либо «нет» либо «да» на вопрос «ебанёт ли». остаётся только залезть в конуру и скулить оттуда, не показываясь, не высказываясь громче положенного, мозг не любит хороших собак и весь мир на самом деле тоже: весь мир просто притворяется, кидает камни в ответ на «се, Человек», и кричит: VAMPIRES, I HATE VAMPIRES. и ещё: распни, распни его! в конуре слишком темно и тесно, слишком много пространства и места, когда нил в разъездах, а крутая винтажная лестница в его голове слишком двоится, чтобы ровно по ней идти, не падая вниз. приз за ожидание он получит, гав гав, эндрю хороший пёсик, а в прошлом хороший мальчик, но он хочет не приз — он хочет наравне с другими навеки ему служить. а выходит лишь пить и снова, по глотке течёт чай и виски, теряя его мозги в хаотичном, одиноком соцветии комнат и выцветшем, органичном, белом безумии стен. не пьянеется — надо отвлечься, убить каждый нейрон и синапс, между ними нерукотворный импульс, чтоб и вовеки, и отныне блять, в пизду, и на все четыре, не время писать о любви. «время пить», — думает он. растекается по дивану, как алкоголь по его желудку, мягкий велюр чешет кожу нежно, но недостаточно громко, как и недостаточно ярко подушка сохранила чужой парфюм — он уже износился за эту неделю в реалити-шоу «развлеки себя сам». взрослый самостоятельный мальчик взросло пропускает приёмы пищи, проводит эксперименты с воздухом, меняя кислород на табачный дым, и шатается бесцельно по комнатам, надеясь, что это если и не залижет раны, то поможет о них забыть. забывает сам, что тату не скрывает шрамы потому что тату становятся выпуклыми, потому что чернила наносятся на кожу, а не на память головы. душа требует мятежа. он создал в квартире собственную, полностью автономную станцию развлечения, главное — успеть опомниться привести в порядок и тело, и душу, и комнаты: его личный язык любви это просьба не винить себя. но пока у него есть два дня, он будет наслаждаться всем безобразным, ужасным и отвратительным, особенно с приставкой «само», он будет замершей химерой на крыше собора нотр-дам-де-пари. лучше всего у него получается вспоминать и он ни в чём себе не отказывает: одиннадцать дней назад — и едва слышные хриплые стоны на этом самом диване, прикосновения блуждающих рук и металла кольца, его грудь, упирающаяся в спину, и его зубы, кусающие плечо. оттянуть за волосу голову, потянуть её на себя повернуть и срастить в поцелуе, пока не достигнешь сияния по ту сторону век с новым толчком. семь дней назад — и медленная дрочка под пледом, когда глаза нельзя отводить от саспенса на экране, их маленькая игра «кто победит» — либидо или танатос, результат сто ноль. либидо или танатос: ноль сто, если эндрю один. такая вот либидинальная математика, расчленение нервной системы, разложение психоаналитических идей. пять дней назад — и онемевший от члена рот. самый долгий тоскливый секс всегда перед его отъездом — со вкусом безнадёжности и спермы, столько раз — сколько успеется, даже если не будет оргазма, даже если уже не встаёт. можно просто впитывать запах, и наслаждаться солью на коже, в конце концов эндрю ведь взрослый мальчик, он может признаться в оральной фиксации и в любви к теплоте обнажённых тел. в любом случае, надо докопаться до сути: зачем нилу нужен эндрю, когда вокруг ещё столько миллиардов несломленных стабильных и правильных, куда больше подходящих — тайникам его громадного сердца, — пишущихся с большой буквы людей. эндрю же — перепуганный авторский пиздец. но нил к нему всегда возвращается. на всякий случай, эндрю никогда и не спрашивает о том самом «зачем». он опускает взгляд на экран телефона, лежащего на стеклянном прозрачном столике, между пустым стаканом и переполненной пепельницей, и видит лишь темноту и собственное, заросшее щетиной лицо, стучит по экрану пальцами и ничего не загорается, а он так хотел ему написать. или, хотя бы, посмотреть — на фотографию, стоящую на обоях. он может воспроизвести по памяти каждый отрезок того вечера, то что было «после» вкупе с тем, что было «до». после: прижатая к стене поясница, прижатые друг к другу члены, небрежно потушенная сигарета в момент, когда нил коснулся своими тёплыми его холодных потрескавшихся губ. до: лениво скользящий язык и перебитое в стаккато дыхание, пальцы в мягких и рыжих, блестящих от лучей рассветного солнца, пропахших парфюмом волос. между: балкон, сигарета, улыбки и быстрое фото их лиц. нил на ней — картина экспрессиониста, а эндрю, как обычно, питера брейгеля старшего незамысловатый эскиз. маленькое насекомое снятое сверху вниз. «а всё-таки ты не так пьян», — подсказывает услужливо, колом стоящий член. ситуация — обнять и плакать, но он даже не сопротивляется, переворачивается на бок, прижимает к себе подушку диванную, вжимаясь пахом в неё. у него нет проблем ни с фантазией, ни с уходом в фантазию из реальности, но просто дрочить будет не выгодно — слишком быстро наступит конец. возбуждение разрешает забыть — и серую-серую комнату, и блеклое небо за окнами, и радиоактивным пеплом осыпавшееся, собственное сознание, выпавшее за пределы каких-либо рациональных границ. жалкий, нилом клеймённый фрактал, когда слышит мурчащее «слу-у-шай» — надеется на бледного гостя, но встречает чёрного человека, ловя его взгляд в отраженье зеркал. и темнота глаз в экране снаружи ipso facto не хуже, чем темнота, цветущая в нём изнутри. «позволь себе вспоминать», — и он позволяет почувствовать: как нежно и бережно ластятся, к пальцам вечно холодным пряди чужих волос, как руки скользят по венам, вздувшимся и бледно-зелёным, как руки желают виднеющихся, между слоями одежды, кожи обнажённой полос. но куда больше тешат сознание ни звёзды в момент осознания телом способности что-то из себя извергать, будь то сперма или армия эндорфинов и слёзы, от интенсивности текущие из-под запертых веками глаз. враз комната преображается — на путешествия дорожные, на вечера вдвоём и с воздухом проносится по коже, тихо сказанное множество сотканных из процентов ненависти фраз. куда больше — кутающие в тепло пальцы на скулах, прикосновение губ ко лбу и к носу, уличный запах геля для душа и солнца, под нежно зовущий голос в районе ушей. он в подушку вжимается жёстче, сильнее сжимает её ногами, и очень старается не скулить. но всё же, запах становится резче и громче, шёпот — настойчивее и тревожнее, приходится открывать глаза. эндрю не может ни выдохнуть, ни вздохнуть — сейчас задохнётся: от кружева голубого напротив где тоже ревут много чувств. «мираж ли?», — тянет рукою вперёд и тянет за шею к себя ещё ближе, утыкаясь в висок. не мираж. «тайная тропа впереди, но не страшно прыгнуть», — думает он, потому что верит, слышит любовь и заботу, тревогу в рвущихся с губ многообразии слов. он извинится потом, не сегодня, объяснится тоже потом, только позже, сейчас же хочется быть ещё ближе, говорит: «очень нужно», говорит:       — давай обниматься. и поддаётся вперёд. язык касается нёба нежно, небрежный стон не сдержать в горле, нил забирает к себе на колени, сам усаживаясь на диван. перед глазами уже не звёзды — заряды тока, томно закатываются зрачки под веки, от пальцев гладящих поясницу, бегущих по позвонкам наверх он теряет способность дышать. «с ума сойду, если не кончу», — думает, или падёт здесь замертво, заново вспоминая что синими-синими бывают не только напротив глаза: бывает и небо над головой, и звёздное, и солнцем облитое — врозь когда сложно увидеть в закате испачканном что-то помимо безвыходных грёз. трётся сильней, прижимается, нил кусает за губы и пальцами водит фигуры по коленям и бёдрам, к рёбрам прокладывая медленный путь. пусть и лицо его совершенно тупое — от виски, от близости, от перегноя сладко-гнилого соцветия чувств и эмоций жрущих внутри его органы с мозгом, пусть — когда палец так сладко давит на кости, вскользь языком помечается челюсть, честность признаний в глазах вынуждает выстукивать в морзе их имена. «dearest darling, мой навсегда, слышишь?» — нил говорит это столь просто, словно ему и не надо учиться горлом выдавливать эти слова. эндрю выдавливает горлом стоны, с каждым мгновением на шаг ближе к цели, цепко вжимается пальцами в шею и прикрывает глаза. грозно тыкаясь носом, чтоб наконец помолчал. нил не смеётся на это, конечно, слишком много тревоги растёт сейчас между его головой и его сердцем от попыток что-то понять, но нежно гнутся губы всё же в надежде, что позже ему будет выдан хотя бы самый крошечный шанс. эндрю не хочет об этом, он хочет членом прижаться сильнее к члену, к животу, а лучше всего к оголённой коже, а лучше всего — через неё (пусть и будет сложно) в душу пролезть и там поселиться, наружу больше не выходя. зачем бы? повеситься в комнате только если, у него подобных желаний как блох на собачьем хвосте. но сейчас, когда нил обнимает сильнее, когда крепко целует куда-то под шею и вежливо оставляет на коже укус, отзвук стона выталкивается из лёгких, не весь (часть застревает где-то в желудке) но всё же, легко сперма льётся на нила рубашку, а отдышка позволила вновь сделать вздох — но сейчас он наконец понимает — никакие разъезды отъезды и здания, давящие своей пустотой и отчаянием не подавят его живого желания всё же писать о любви когда нил шепчет:       — люблю. пересекая любые границы и это — в языцех его личная притча и единственный ответ своим собственным вечным:       — бо-го-тво-рю. (благодарю)