Полынь и ковыль

Великие стовратные Фивы горели золотым предвечерним огнем, хотя сейчас не был вечер. Колесница светлого Ра не должна была достичь и середины небесного тканевого отреза, но ее заволокло и скрыло от глаз завесой, застлавшей весь горизонт. Карамон стоял на балконе, тяжело облокотившись на каменный борт, украшенный львами, быками и змеями, и мрачно смотрел вниз – на город, на небо, на блестящие во внутреннем дворе острия копий его воинов. Иногда он встречался глазами с кем-то из них – люди смотрели на него вверх, как на божество, ждали приказаний. Они знали – надвигается песчаная буря. Карамону было жарко. По плечам и спине давно стекал смешавшийся с маслами и благовониями пот, а горло будто сдавило кольцами кобры. Он видел, что идет на город. Прекрасно видел. Но он знал еще кое-что, чего не знал больше никто – ни воины, ни жрецы, ни народ, ни даже Тика. Он знал, что это – его брат. И потому он ждал. Скреплял собственное сердце и старался успокоить людей, как мог, и ждал. Ждал, когда на руках и лицах начали оседать мелкие чешуйки песка, ждал, когда не удавалось держать открытыми глаза и приходилось прикрывать их руками, когда из золотых Фивы обратились в серо-бурые. Потом он приказал воинам, всем до одного, укрыться в храме и плотно закрыть за собой двери. И, что бы ни случилось, не выходить. По его плечу скользнула чья-то рука, и он ощутил, как в разогретый зловонный воздух вмешивается струйка сандала и граната. Тика. Ну конечно, она не смогла усидеть в прохладных покоях дворца и вышла к нему в пекло. – Спрячься тоже. Не рискуй собой напрасно, ты нужен людям. “Ты нужен мне”, прозвучало в этом. Он мягко отстранил ее. – Кто-то должен его встретить. Справедливо, что это будет фараон. – Кого “его”? Ветер пустыни? – Рейстлина. Тика взглянула на него изумленно, но ничего не сказала. Только сжала его руку – то ли подбадривающе, то ли отчаявшись. И ушла с балкона. И тогда Карамон раскинул руки, возвысил голос и прокричал в небеса: – Брат! Я знаю, что ты здесь! Фараон повелевает тебе явиться! И куда ближе, чем он думал, где-то за его левым плечом, пустота прошипела: – Повелевать будешь своим рабам. Знакомая фигура, закутанная в черное, бесшумно материализуется рядом с ним на балконе. – Тебе не жарко? Его удостаивают только усмешкой. – Может, прекратишь это? Карамон обвел широким жестом руки город, в котором бушевала буря. Ветер швырял им в лицо горсти песка, на зубах хрустело, и Карамон чувствовал, что скоро песок облепит его липкое от пота тело и превратит его в мумию. Рейстлин тонко улыбается. Его глаза блещут желтым с красноватым оттенком. – Знаешь, Карамон, – буднично произнес наконец Рейстлин, – я вот думаю – как тебе все это удалось? Он повторил жест Карамона и обвел город тонкой желтой рукой – только относился этот жест не к бушующим пескам, а к самим золотым стовратным Фивам. – Ты же ничего из себя не представляешь. А сотни дураков смотрят тебе в рот. Чем ты купил их, а? Теперь не ответил уже Карамон. Рейстлин едва заметно шевельнул пальцами, и сокрушительный песчаный шквал скрыл от глаз бестиарий на парапете балкона и едва не сбил Карамона с ног. Карамон выплюнул колкие песчинки. – Знаешь, братец, как я рассудил, – продолжил Рейстлин как ни в чем не бывало. То ли песок его не коснулся, то ли он был к нему нечувствителен. – Бог не обязан создавать. Что думаешь? Да, в первое время я пытался творить жизнь, но даже при моем мастерстве это оказалось тщетно. Тогда я оставил эти попытки. Отныне я занимаюсь тем, что мне доступно. – Разрушением. – Если тебе угодно. – И чего ты собираешься этим добиться? Рейстлин отодвинул с лица капюшон и пронзил Карамона взглядом. Это было сильнее ударов песчаной бури. А потом Рейстлин прошипел тихо, но донося до Карамона каждое слово, как если бы вонзал слова ему в череп: – Я пришел показать тебе мою братскую любовь. Он резко взмахнул рукой. По стене храма Ипет-сут зазмеилась трещина. А в следующее мгновение стена разошлась и рухнула каменной трухой, и Карамон увидел своих солдат, растерянно взирающих на них, ищущих ответов и поддержки у своего фараона. – Нет… – прошептал Карамон. И крыша храма обрушилась. Погребая под собой всех. Рейстлин стоял в вихре песка и пыли, его черные одежды и белые волосы развевались, на губах застыла тонкая торжествующая улыбка, а в глазах горел такой огонь, что Карамону стало страшно. – Ты отравил меня, братец, – проскрежетало что-то у Рейстлина внутри. Карамон не был даже уверен, что видел, как он открывал рот. – Отравил лучами своего света. Твое солнце – яд. Твой город душит мою пустыню. Но последнее слово всегда остается за мной. Сердце чуть не вырвалось у Карамона из груди – он заметил вдруг, что на балкон снова вышла Тика. Замахать на нее, чтоб ушла, он попытался, но не успел. Рейстлин медленно повернулся и вытянул тощие пальцы. – НЕТ! НЕЕЕТ! Там, где стояла Тика, теперь стояла женщина, вылепленная из песка. Застывшая с раскрытым ртом, устремленная к Карамону. А потом осыпалась и она. – Нам с тобой никто не нужен. Мы вдвоем прекрасно дополняем друг друга. Верно, брат? Эти слова Карамон услышал так, будто они были сказаны где-то очень далеко. Он сполз на пол, разгребая руками песок и царапая ладони. Он рыл этот песок, он искал что-то на самом дне, а вокруг трещало и грохотало, и к песку на языке присоединился горьковато-соленый привкус. – Ликуй, брат. Ибо ты живешь в великий день. Твой тысячелетний город падет за несколько минут. Разве это не великое событие? И Фивы пали. Разошелся по швам некрополь, провалился под землю Джесер-Джесеру, будто никогда и не было его на свете. Пали все три храма Карнака. Пали дворцы и колонны. Остался балкон. И они двое. И тогда Карамон поднял голову и тихо спросил, даже не пытаясь перекричать бурю: – Откуда в тебе столько ненависти? Рейстлин обернулся, и на Карамона уставились два совершенно красных глаза. И Рейстлин сказал: – Что ты, брат. Это не ненависть. Это любовь.