Триединство тьмы

Следующие дни в «Неверморе» прошли под знаком тяжелого, наэлектризованного молчания. Слухи о том, что произошло в комнате Уэнсдэй, расползлись по школе с сверхъестественной скоростью, обрастая самыми невероятными и пугающими подробностями. На Уэнсдэй, Энид и Агнес теперь смотрели с новым интересом — смесью страха, зависти и откровенного любопытства. Но внутри треугольника ничего не изменилось к лучшему. Напротив. Физическая близость не устранила пропасть между Энид и Агнес, а лишь углубила ее, придав их соперничеству новый, более личный и ядовитый оттенок. Они не стали союзницами. Они стали co-собственницами, яростно охраняющими свой общий, но не делимый приз. На уроке истории магических династий профессор Орлофф разглагольствовал о войнах между кланами вампиров и оборотней. Агнес, сидевшая через ряд от Уэнсдэй, подняла руку. Ее голосок прозвучал сладко и ядовито. — Профессор, а не считаете ли вы, что главная слабость оборотней — это их чрезмерная эмоциональность? Их неспособность подчинить зверя внутри делает их непредсказуемыми и... грубыми. Вампиры, напротив, всегда сохраняют изящество и контроль. Энид, сидевшая с другой стороны от Уэнсдэй, замерла. Ее пальцы сжали перо так сильно, что оно треснуло, испуская кляксу черных чернил на конспект. — Зато мы не прячемся в тени и не плетем интриги, как некоторые, — громко процедила она, не удостаивая Агнес взглядом. — Мы атакуем в лоб. Честно. Уэнсдэй, не отрываясь от своего конспекта, куда она заносила особенно изощренные методы пыток из лекции, сухо добавила: — Честность — это атавизм, выдающий недостаток интеллекта для изобретения хорошей лжи. Оба подхода имеют право на существование, если применяются эффективно. Ее слова не защищали ни одну из сторон, а лишь констатировали факт, но и Энид, и Агнес восприняли их как одобрение своей позиции. Агнес бросила Энид торжествующий взгляд. Энид ответила беззвучным оскалом. В лаборатории алхимии им назначили работать втроем над созданием сложного эликсира, требующего абсолютной точности. Это была пытка. — Дай мне аистник, — потребовала Энид, ее рука с занесенным над ступкой пестиком замерла в воздухе. — Он должен быть измельчен до состояния пыли, а не в грубую крошку, как ты это делаешь, — тут же вставила Агнес, ее пальцы уже тянулись к нужному ингредиенту. Она намеренно коснулась руки Энид, передавая склянку, и Энид отдернула свою, будто от прикосновения к раскаленному металлу. — Не трогай меня, — прошипела она, ее глаза на мгновение вспыхнули желтым. — Боюсь запачкаться? — ядовито улыбнулась Агнес. Уэнсдэй, наблюдавшая за их перепалкой, холодно вмешалась, не поднимая глаз от реторты, где варилась фиолетовая жидкость: — Если вы не прекратите этот жалкий спектакль гормонального недержания, наш эликсир превратится в слабительное для тролля. Агнес, измельчи цветок сама, если не доверяешь. Энид, займись пауками. Их нужно выжать, а не раздавить. Ясно? Они обе замолчали, но ярость витала между ними почти осязаемо. Они работали молча, их движения резкие и точные, каждый старался сделать свою часть работы безупречно, чтобы получить хоть кивок одобрения от Уэнсдэй. В столовой битва продолжилась. Агнес материализовалась из воздуха прямо перед Энид, которая направлялась к столу Уэнсдэй с подносом, полным редкого, почти сырого мяса. — Думаешь, еда сделает тебя ближе к ней? — тихо прошипела Агнес, ее глаза сузились. — Ты будешь всегда лишь ее ручным зверем. Кормимой с руки. — А ты — жалким призраком, который везде преследует ее, — парировала Энид, ее когти выдвинулись и впились в пластиковый поднос, оставляя глубокие борозды. — По крайней мере, я могу прикоснуться к ней, не становясь невидимой от стыда. Они стояли нос к носу, их ненависть была настолько густой, что другие студенты обходили их стороной. Уэнсдэй, сидевшая за столом и вскрывавшая конверт с очередным анонимным любовным письмом (явно работы Агнес), наконец подняла на них взгляд. — Если вы хотите подраться, — сказала она ледяным тоном, — сделайте это на дуэли вслепую. Это будет и продуктивно, и зрелищно. Если же вы хотите есть — сядьте. Вы перекрываете мне свет. Они сели. По разные стороны от Уэнсдэй. Их ноги под столом случайно касались, и каждая такая случайность заставляла их вздрагивать и отдергиваться, как от удара током. Их борьба переместилась в академическую сферу. Они соревновались за лучшие оценки на экзаменах, стараясь превзойти друг друга, чтобы Уэнсдэй заметила их интеллект. Они записывались в одни и те же клубы — клуб стратегических игр, клуб темных искусств — лишь бы быть рядом с ней и мешать другой. Они не делились Уэнсдэй. Они делили пространство вокруг нее, яростно охраняя каждый сантиметр. Ночью они могли сойтись в ее комнате в жарком, молчаливом перемирии страсти, но с рассветом война вспыхивала с новой силой. И Уэнсдэй наблюдала за всем этим с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким изучала поведение ядовитых насекомых под стеклом. Их ненависть друг к другу была еще одним увлекательным опытом в ее коллекции. И она была намерена изучить ее до конца. Энид и Агнес вели свою личную, тихую войну, а Уэнсдэй стала ее главным полем боя. На лекции по мракобесию в огромной, полутемной аудитории, где ряды старых деревянных парт уходили ввысь амфитеатром, царила сонная атмосфера. Профессор, призрак в викторианском облачении, монотонно бубнил о теориях вечного проклятия. Аддамс, сидевшая на своем обычном месте в самом конце ряда, была погружена в конспектирование. Внезапно она замерла. Из-под парты, из самой тени, выползло нечто теплое и живое. Пальцы. Тонкие, цепкие, с идеально накрашенными ногтями. Пальцы Агнес. Она использовала свою способность, чтобы стать невидимой и подкрасться, а теперь лишь частично материализовала руку, скрывая ее в тени от глаз других студентов. Ее пальцы скользнули по голой лодыжке Уэнсдэй, обнаженной под отрезами ее черных чулок. Прикосновение было легким, как паутина, навязчивым и дерзким. Они поползли выше, по икре, рисуя на коже замысловатые, невидимые узоры. Уэнсдэй не шелохнулась, но ее перо замерло над бумагой, оставляя кляксу. Она медленно наклонила голову, будто вглядываясь в свои записи. Из-под парты донесся едва слышный, победный шепот: — Она даже не смотрит в эту сторону. Она вся во власти своих звериных инстинктов. А я здесь. Ближе, чем она может себе представить. Пальцы продолжали свой путь, подбираясь к колену, и Уэнсдэй почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было нарушением всех правил, безумно рискованно. Но тут же с другой стороны на нее обрушилось другое присутствие. Энид, сидевшая через проход, уловила изменение в позе Уэнсдэй, ее напряженность. И уловила слабый, знакомый запах орхидей — запах Агнес. Ее глаза мгновенно вспыхнули желтым. Она не могла стать невидимой, но она могла быть стремительной. Под предлогом того, что уронила перо, Энид резко наклонилась под парту. Ее движение было быстрым и грубым. Ее сильная рука вцепилась в запястье невидимой руки Агнес с такой силой, что та на мгновение материализовалась полностью — изогнутые пальцы, тонкое запястье с побледневшей кожей от хватки. — Убери свою липкую лапу, — прошипела Энид прямо под партой, ее голос был низким звериным рыком, предназначенным только для них троих. Последовала тихая, яростная борьба в темноте под деревянной столешницей. Слышалось шипение, сдавленный вздох боли от Агнес и глухое ворчание Энид. Уэнсдэй сидела неподвижно, наблюдая за лекцией, но все ее существо было сосредоточено на этой скрытой битве у ее ног. Наконец, хватка ослабла, и невидимая рука исчезла. Энид выпрямилась, ее лицо было торжествующим и разгневанным одновременно. Она бросила на Уэнсдэй взгляд, полный немого вопроса: «Почему ты, блять, позволяешь этому продолжаться?» Уэнсдэй встретила ее взгляд с ледяным равнодушием, но кончик ее пера снова начал выводить ровные строчки. Внутри же она испытывала странное удовлетворение. Их ярость, их готовность нарушать правила ради нее была... лестной. В общей душевой после тренировочных занятий по фехтованию пар висел густым туманом, скрывая фигуры в задрапированных кабинках. Уэнсдэй стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя напряжение дня. Вода стекала с ее черных волос по спине, и она чувствовала, как мышцы постепенно расслабляются. Внезапно поток воды из соседней лейки изменился. Он стал... теплее. Горячее. И он направлялся не на соседнюю кабинку, а на нее. Горячие струи ударили ей в спину, смешиваясь с ледяной водой, создавая контраст, от которого перехватывало дыхание. За шипением воды послышался сдавленный смешок. Энид. Она регулировала температуру, используя свою грубую силу, чтобы перенаправить трубы, играя с ней. — Холодно, моя готическая принцесса? — донесся ее шепот сквозь шум воды. — Дай согреть тебя. Горячие струи скользнули ниже, по ее позвоночнику, к ягодицам, и Уэнсдэй прислонилась к мокрой кафельной стене, чтобы не пошатнуться. Это было нагло, примитивно и эффективно. Но прежде чем Уэнсдэй успела что-то ответить, горячий поток внезапно прекратился, сменившись ледяным шквалом. Раздался возмущенный вскрик Энид из-за перегородки. — Кажется, у кого-то проблемы с сантехникой, — прозвучал сладкий, ядовитый голосок прямо у уха Уэнсдэй. Агнес. Она воспользовалась паром и неразберихой, чтобы стать невидимой и пробраться в ее кабинку. Уэнсдэй почувствовала, как чьи-то губы прижались к ее мокрому плечу, а рука скользнула между ее лопаток, заставляя ее выгнуться. — Не волнуйся, — прошептала Агнес, ее невидимые губы двигались по ее коже. — Я здесь. Я всегда здесь, чтобы оградить тебя от ее грубых шуток. Ее невидимая рука скользнула по ее мокрому боку, к животу, и Уэнсдэй задержала дыхание. Риск быть обнаруженной здесь, в общественном месте, казалось, только подстегивал Агнес. Из-за перегородки послышался громкий удар — Энид, вероятно, ломающая кран в ярости. Пар начал рассеиваться. — Мне кажется, нам пора, — вздохнула Агнес с театральным сожалением. Ее губы в последний раз коснулись основания шеи Уэнсдэй, а затем ее присутствие исчезло так же внезапно, как и появилось. Уэнсдэй осталась стоять под ледяной водой, дрожа от холода и адреналина. С одной стороны доносилось ругань Энид, с другой — чувствовалось невидимое, торжествующее присутствие Агнес. Они не давали ей ни секунды покоя. Их борьба перешла в вездесущую, изматывающую войну за ее внимание, за ее прикосновение, за ее взгляд. И Уэнсдэй, к своему собственному изумлению, не останавливала их. Она позволяла этому продолжаться. Потому что в этом хаосе, в этой ярости, направленной друг на друга, но предназначенной ей, она чувствовала себя живой. И абсолютно могущественной. Она была осью, вокруг которой вращались их миры. И это было именно то место, где Уэнсдэй Аддамс всегда хотела находиться