Лекарство от спешки

      Мало кто задумывается над тем, что основной способ пополнения рядов тёмных магов – отнюдь не добровольное присоединение к ним. И дело даже не в том, что неофиту трудно добраться до места будущего обучения – ведь мало того, что оно охраняется и само по себе, и своими врагами, так ещё и активно прячется от мира. И не в том проблема, что тёмные маги по своей природе совершенно не приспособлены к таким вещам, как сострадание, педагогика и воздержание от опытов над добровольцами. Всë намного проще и в то же время комплекснее.       Просто тот, кто пришёл к тёмным магам в уже взрослом возрасте, не воспримет происходящее как само собой разумеющееся. Даже последнему отморозку будет требоваться время, чтобы привыкнуть к самым банальным, буквально бытовым вещам, таким как одежда из человеческой кожи у рыцарей крови (да, даже нижнее бельё и беруши) или постоянное состояние самогипноза у менталистов (отчего они иногда даже не замечают собственной смерти). Эти мелочи незаметны для самих тёмных магов, но очень заметны для пришлых, и уже одно это мешает им сосредоточиться на деле. А этого им более взрослые коллеги не прощают.       Тёмные искусства – это древнее и почётное, но всë-таки ремесло. А значит, и знания не должны доставаться кому попало.       И потому источником пополнения для тёмных волшебников – как, впрочем, и для светлых – является тот самый, проверенный миллиардами лет эволюции способ. Размножение.       Особенно сложно с этим у некромантов. Тут ситуация как с палачами у обычных людей. Специальность уважаемая – среди тëмномагического мира, само собой. Их задаривают подарками, иногда даже живыми, им поставляют лучшее угощение и выпивку, периодически даже настоящую, для них исполнят что угодно. Но вот чтобы самому стать некромантом? Ни в коем случае. Их терпят потому, что они делают свою работу – борются с последствиями чужих ошибок, играя ту же роль, какую у светлых волшебников играют экзорцисты. Неудивительно, что некроманты учатся в особой Академии Смерти – или, вернее, варятся в собственном соку, превратив преодоление смерти из цели в самоцель и потеряв всякую волю к углублению в подлинно теоретический уровень, замкнувшись каждый в своём ковене.       А поскольку любой достаточно могущественный некромант рано или поздно становится нежитью, зачастую не по своей воле, то и создать потомство некроманты очень спешат. Да так спешат, что иногда это выходит им из одного места.       Вот и с нашим героем так случилось. Вернее, случилось не с ним, а с его родителями. Отец его, Кроворон из славного клана Червеустов, был продуктом тщательного искусственного отбора, могущественным некромантом едва ли не с рождения, да таким, что в детстве микробы на его теле не спешили умирать, отчего он оказывался постоянно покрыт слоем невидимых человеческому глазу неживых микроорганизмов, даже святой водой не смывавшихся. И если бы это были все странности! В подростковые годы этот остряк прославился тем, что совместил созданный ещё в стародавние времена ритуал превращения плоти в наполненное некротическими энергиями ритуальное вино с вывернутым наизнанку обрядом паладинов Бога Света, превращающим кровь в вино – и создал таким образом ритуал превращения плоти в несвëртывающуюся магически-нейтральную кровь, решив извечную проблему всех тёмных магов. А потом ещё, и ещё…       У силы была и обратная сторона. Этой силы было, как всем казалось, достаточно, чтобы в какой-то момент, а возможно и до совершеннолетия, всë-таки стать нежитью, и потому Кроворон очень, очень торопился найти себе партнёршу. И таки нашёл – в лице одной безымянной трофейной девчушки, доставшейся Академии от рыцарей крови в качестве подарка за какую-то безделицу и томившейся в одной из башен Академии. Долго уже томившейся. Так долго, что по её душу едва не пришла менопауза – что поделать, некроманты не очень дружат с чувством времени.       И таки одного ребёночка они заделали. Но случился казус.       Началось всё чуть ли не с рождения. У мамы на руках младенец был как шёлковый, но стоило Кроворону взять мальчика на руки, как тот начинал орать. Нет, ОРАТЬ, настолько, что у пропитанного всеми видами тёмных энергий Кроворона стали снова расти волосы. Явление это было признано совершенно немыслимым в цивилизованном некромантском обществе, где любая мельчайшая частица живого существа могла быть, сугубо теоретически, разумеется, использоваться против него. А ведь если начали расти волосы, то они могут и выпадать начать… дальше только апокалипсис.       И с каждым прожитым днём накапливалось всё больше странностей. Рядом с младенцем переставали работать ритуалы с принесением жертв, потому что жертвы отчего-то не были способны жертвоваться. Рядом с младенцем не могли перейти в состояние нежити достаточно могущественные для того некроманты, потому что сам процесс их омертвения оборачивался вспять. Рядом с младенцем у его матери стали из ниоткуда появляться яйцеклетки. Рядом с младенцем сворачивалась кровь, гнили самые совершенные некромантические конструкты, вскипал спирт и отчего-то сами собой плясали скальпели.       Некроманты обычно не торопились, но тут, раз уж поторопился один, стали торопиться и прочие. Быстрое исследование биоматериала матери показало, что в роду у неё затесался урождённый светлый чародей, настолько светлый, что окружавшие его люди наверняка страдали от лучевой болезни, обрекая того на вечное одиночество. Она об том не знала, поскольку тот чародей, вероятно, никому не сообщил, что любил утешать себя женским обществом, а получившееся дитя способностей не проявило и жило своей жизнью. Но “не проявило” – не значит “не унаследовало”. Уж некроманты в этом разбираются, по долгу службы. И вот, через три поколения, как установили позже при исследовании генома родившегося мальчика члены ковена Наследственной Трансмутации, талант пробудился. Талант светлого целительства.       Разразившийся скандал штатный остряк и библиотекарь-архивариус Академии, мастер некромантических искусств Салистер Несмертус, записал в хронику Академии как “спор лакрицы о молоке”. Пока “лакрица” спорила о “молоке”, “молоко”, то бишь мальчик, названный просто “Лайт”, настаивалось, превращаясь в отборные сливки. Добру, а вернее свету, не стоило пропадать, и Лайт Червеуст, стоило ему начать уже читать, говорить и ходить (именно в таком порядке!), учился всему, что знал могущественный некромант и по совместительству его отец Кроворон Червеуст. Вдобавок Кроворон ещё до рождения сына выбрал своим домом ковен Истязательного Исцеления, будто что-то знал.       Смотрелась эта парочка забавно. Кроворон напоминал аристократа-чахоточника с бледными, почти мумифицированными чертами лица, а Лайт походил на оживший факел, с его огненно-рыжими волосами, доставшимися от матери, и веснушками, которыми всю жизнь и не-жизнь страдал его дедушка, уважаемый мастер из ковена Некромантической Механики Жилодëр Червеуст. Кроворон учил любопытного и живенького мальчишку всему тому, что, уверены были все окружавшие их некроманты, тот не будет способен применить в силу своего происхождения. Кроворон в ответ модфицировал старые ритуалы и разрабатывал новые, которые подходили бы его любимому чаду и позволили бы ему применять все накопленные знания, даже будучи насквозь светлым – и право слово, как хорошо, что у некромантов нет такого понятия, как “ересь”!       Кроворон всë отдавал сыну, нося его как свой самый дорогой крест.       А Лайт учился. Назло всем. И на счастье Кроворона – ведь где он ещё мог найти такой идеальный подавитель трансформации себя в нежить? Он и сам не заметил, как заделал с матерью Лайта ещё пятерых детишек, всех насквозь тёмных – но ни один из них не был столь любим могучим некромантом, как Лайт.       Так и ходил Кроворон с этим рыжим факелом в руках, освещая путь себе и своим многочисленным ученикам.       А потом, спустя четырнадцать лет после рождения Лайта, научив мальчика всему, чему он мог его действительно научить, а не вбить в голову, Кроворон заболел.       Сразу после того, как всë-таки стал нежитью.       Сначала никто не понимал, как такое вообще возможно. Однако Кроворон совершенно точно и абсолютно явственно слëг с болезнью. Больная нежить – явление столь же парадоксальное, как честная взятка, а потому коллеги Кроворона по ковену Истязательного Исцеления долго не могли понять причину такого странного явления. Ведь взяток Кроворон не брал…       И только добрый дедушка Жилодëр Червеуст, в то время уже возглавлявший ковен Некромантической Механики, твёрдо указал на Лайта. И снисходительно заметил, что четырнадцать лет иметь при себе постоянный источник светлой магии и не отравиться им не смог бы даже самый худший, самый невосприимчивый к некротическим энергиям тёмный маг. Почему же Жилодёр, зная об угрозе сыну, ничего не сделал? На этот вопрос Лайта его добрый дедушка только улыбнулся и спросил Лайта, почему Кроворон не запретил своему сыну коснуться ядовитой ящерицы в детстве, и иного ответа не требовалось.       Просто так принято. Право слово, разве может какая-то болячка испугать тех, кто повелевает смертью? Настоящий некромант даже собственную смерть обратит в преимущество, а если нет – то какой же он некромант тогда?       После этого научный совет Академии Смерти сначала официально принял Лайта на должность лаборанта ковена Истязательного Исцеления, а потом выпнул из Академии в сторону источника единственного вещества, способного, в силу своего свойства аккумулировать магические энергии, вывести свет из Кроворона – Истинной Святой Воды.       Источник этот, как и положено, находился на территории паладинов. Или, вернее, она была на нём. В отличие от всех прочих божественных штучек, в этот раз первична была всë-таки материя.

***

      Так и оказался Лайт Червеуст в самом опасном для порядочного некроманта, каковым он себя считал, месте – во внешнем мире.       И внешний мир ему не нравился.       Во-первых, слишком темно. Для того, кто всю жизнь провёл в стенах Академии Смерти, при вечном свете люминисцентной плесени, новолуние стало откровением. Дневной свет был даже удобен для Лайта – можно было не использовать искусственный свет тайного огня для того, чтобы изучать живую материю вокруг. Однако ночь оказалась для Лайта испытанием – как можно спать лишь под звëздами и едва заметным светом Луны? А уж когда Луна исчезла…       Во-вторых, слишком много живого. В Академии добывать еду приходилось чуть ли не с боем. Некромантия не способствует производству пищи – да, проект по выращиванию пищи с использованием имитирующих крестьянское хозяйство некромантических конструктов, внедрённый одним из мастеров древности, поставлял некромантам зерно, но одним им сыт не будешь, иначе недолго и до уровня курицы опуститься (Лайт не видел курицу иначе как на картинках, но представлял, насколько такая птица должна быть глупой, ежели весь её рацион состоял из одного зерна).       А тут… прекрасные жучки, везде вкусная травка, так и просящаяся в салат… Слишком легко достать пищу.       А значит, это место опасно, подумал Лайт. Сюда не ступала нога некроманта.       В-третьих… разумные. По пути Лайт встречал простых жителей, которых отец настоятельно посоветовал не трогать, и впечатление они производили… противоречивое. Лайту они нравились в тот момент, когда исполняли свои ежедневные обязанности – пахали, шли, выводили из себя отходы жизнедеятельности, умирали в конце концов. Но когда они начинали пить то, что порядочный некромант использовал только в качестве дезинфекции, у Лайта внутри что-то настойчиво просило выйти наружу. Вероятно, его собственная светлая сущность, целительское нечто, которое в нём терпели, покуда он был образцовым некромантом из уважаемой семьи.       А уж когда Лайт дошёл до территории паладинов…       На первом же перекрёстке Лайту предстала картина воистину вопиющая. И дело было не в куче трупов непонятной принадлежности, зато вполне понятного, судя по отрезанным конечностям, происхождения, лежащих прямо посреди дороги аккуратными штабелями. И не в отчётливых эманациях тьмы, идущей от трупов, смешанных со светлой аурой от их несомненно смертельных ран. И не в гигантском, не менее семи футов, воине в белых как бумага доспехах, удивительно чистых в сравнении с его потрясающе запачканном кровью мечом. И не в непонятном старике в угольно-чёрной робе, с такими же угольно-чёрными усами до колен и взглядом, которому любой рыцарь крови позавидовал бы, настолько он был кровавым.       И не в слишком затянутом описании.       Дело было в невообразимо израненной дворфихе в белой рубахе, которая стояла из последних сил, морщилась от света солнца и уже пованивала смертью.       Все инструкции отца “не контактировать с местными” мигом вылетели у Лайта из головы. Человек же сейчас умрёт! И насколько бестолково умрёт! А ведь любой некромант вам скажет, что живой подопытный полезнее мёртвого!       – Что тут случилось? – удивлённо спросил Лайт у воина. Воин, бросив на Лайта неопределённой степени тяжести взгляд (неопределённой – поскольку он был в закрытом шлеме), ничего не ответил. Вместо него это сделал старик, не прервавший уход за своими великолепными усами.       – Тут проходит посвящение послушницы Хаммари в воины Бога Света, невежда!       – Подозреваю, что посвящение состоится параллельно с отпеванием, – хмыкнул Лайт, присматриваясь к дворфихе. – Она уже сколько так стоит? Час? Два?       – Как ты смеешь её оскорблять?! Она уже двенадцать часов стоит и простоит ещё столько же во славу Его, не будь я Инквизитор Очоли!       Лайту мигом всё стало понятно. Это были фанатики в естественной среде обитания. Даже несчастная дворфиха – и та фанатик. Бедная заблудшая душа, не познавшая прелести высшего образования, студенческих общежитий и обильных возлияний – хотя вот насчёт последнего Лайт уверен не был, всë-таки возлияниям были подвержены и простые люди, и непростые. Распитие алкоголя удивительно демократично – оно приводит уровни интеллекта всех участвующих к единой переменной, независимо от вводных. Ну кроме таких, как Очоли – их демократизировать можно было только по голове.       – Ну да, ну да, а потом она отдаст богу душу до конца, – Лайта уже начал бесить этот фанатик, настолько, что он даже начал понимать бесконечные анекдоты от опытных некромантов на тему невежества паладинов. Нет, Лайт ничего не имел против смерти, но как и любой порядочный некромант он полагал, что смерть должна иметь смысл, а какой смысл в смерти этой Хаммари?       – Именно что отдаст!       – Да не в хорошем смысле! – взорвался Лайт, да так, что его роскошная рыжая шевелюра аж начала сиять. – Сдохнет она! У неё уже раны загноились! У тебя что, нюха нет?       – Запах не важен Ему!..       И всё это время воин смотрел на их ссору. Просто так. Безучастно. Лайт уже было подумал бросить эту затею, но тут услышал…       Смех?       Воин смеялся. Раскатистым, громовым басом.       – Ох… Очоли, оставь его… видно же, что он Светлый Целитель!       Лайт даже не понял сначала, а потом вдруг осознал.       Этот воин – настоящий паладин. Из тех, которых называют Посланниками Бога Света. Эти существа по своей природе были выше, лучше, сильнее. И видели людей насквозь. Солдаты Его Воли.       Но имелся у них и один, с точки зрения порядочного некроманта, к коим причислял себя Лайт, существенный недостаток. Настоящие паладины вряд ли могли считаться людьми – хотя бы потому, что они, как и положено любой сущности надматериального толка, не испытывали никакого пиетета к процессу воспроизводства. А какой же ты тогда объект некромантии, если не размножаешься? Воспроизведение – одно из главных свойств жизни! А потому настоящий паладин для порядочного некроманта находился на одном уровне с камнем.       Лайт выдохнул. Очевидно, что толку для этой Хаммари от настоящего паладина было не больше, чем от фанатика-инквизитора.       – Ну, поскольку я светлый целитель, и даже имя у меня подходящее, Лайт… могу я спасти Хаммари или вы позволите ей умереть, не принеся вам никакой пользы в будущем? – ехидно спросил Лайт, на что Очоли взвизгнул от ненависти, а паладин снова засмеялся.       – Никто не уйдёт бесполезным, Лайт, не будь я сэр Штоп, носитель Его Воли, – пророкотал паладин, и Лайт готов был поклясться, что это существо улыбнулось всем своим доспехом. – Спасай её, таково твоё право магии.       После такого решительного согласия всë, что мог сделать Лайт – это достать баночку спирта, обработать руки и пойти в сторону Хаммари. Та, конечно же, стояла и выражала таким образом вечное смирение с жестокостью судьбы, но Лайту не были интересны художественные аспекты её образа. Для начала ему пришлось достать ещё больше спирта и начать обрабатывать её раны, возмущаясь в процессе.       – Ну как так можно? Тут же требовалась только одна банальная дезинфекция спиртом! А теперь всё запущено…       – Спирт? – смущённо пробасила дворфиха, всë ещё морщась, больше от света, чем от боли. – Да мы это, по старинке его… внутренним способом, так сказать…       – И что это такое “дезинфекция”? Какой-то… кровавый ритуал? – тут же из ниоткуда нашёлся Инквизитор Очоли, наполнившись праведными подозрениями.       – Тридцать три болячки, всего лишь промыть спиртом рану! Чтобы убить вредоносные микроорганизмы!       – Мико… ай, даже не буду пытаться это выговорить, – проговорила Хаммари, очевидно оскорбленная таким расточительным отношением к живительной эссенции.       – Демонические сущности изгоняются только молитвами, юноша, – фыркнул Очоли, проходясь гребнем по своим усам.       – Да-да, а Огненная Вода сотворена Огненным Демоном, мамой клянусь, – не оставил инквизитора без ответа Лайт, продолжая священнодействие дезинфекции.       – Не потерплю! – вспыхнул адским пламенем Очоли, но быстро обнаружил себя ближе к своему богу – в смысле поднятым в воздух сэром Штопом.       – Потерпишь, Пупердьюк, – пробасил Штоп. Пупердьюк? И это имя Инквизитора? Да, Лайт готов был поклясться, что Очоли проклял бы Штопа за произнесение этого имени, не будь Штоп истинным паладином – даже тот факт, что этот посланник Бога Света был по весу как два Очоли, а с бронёй и как три Очоли, фанатика не остановил бы.       – Да, Пупи, будь добре, потерпи, меня тут лечат, значится… – кокетливо прошипела сквозь боль Хаммари, и теперь Очоли, всё ещё бывший в воздухе, натуральным образом покраснел.       – Не говорите много. Он, в отличие от вас, не стои́т. А вам ещё стоять надо, так? И как собираетесь стоять? Пока не падëте смертью храбрых? – поинтересовался Лайт у Хаммари, обрабатывая раны дальше.       – Да я это… привыкла… через боль к победе, вот это всë…       Лайт посмотрел на сэра Штопа, который по определению не знал усталости, боли и необходимости ходить в туалет, потом взглянул на Очоли, всë ещё трепыхавшегося в ручищах Штопа, хотя любое другое живое существо на его месте было бы расплющено под давлением рук истинного паладина…       У светлых определённо нереалистичные стандарты стойкости.       – Это только в мечтах трудоголиков всего можно достичь упорным трудом, – фыркнул Лайт. – В реальности неустанный непрерывный труд, стоит ему из-за одной глупой ошибки в планировании оказаться бесполезным, приводит к утомлению, разочарованию и алкогольной зависимости. Я понимаю, последнее дворфам не грозит, но вы ж не одна пьёте.       – Это с чего вы взяли? – раскраснелась дворфиха.       – А вы бы стали называть Инквизитора уменьшительно-ласкательным именем, не будь он как минимум вашим собутыльником?       Очоли, по-прежнему неспособный выбраться из хватки сэра Штопа, снова возмущённо взревел аки адская тварь, а Хаммари икнула, осознав свой прокол, но только продолжила краснеть, пока Лайт изучал её раны. Изучал и мрачнел всё сильнее.       Что такое есть светлое исцеление? Для Лайта, выросшего среди некромантов, это был отнюдь не праздный интерес, а момент самоидентификации. Что вообще есть светлое, а что есть тёмное? Традиционная точка зрения на вопрос, согласно которой свет есть добро созидания, а тьма есть зло разрушения, равно как и неотрадиционная, в которой свет и тьма определяется выбором человека, но тьма всё равно остаётся тьмой, Лайта не устраивали – ведь приняв их, он обнаружил бы, что обладает чертами слишком большого влияния обеих полюсов магии, и что эти две теории ничего толком не объясняют. Изучая же этот вопрос Академически-Смертельно – с гипотезой, экспериментами, а затем и теориями, как и положено в Академии Смерти, Лайт пришёл к выводу, что любое магическое действие состоит в передаче энергии и данных между объектами, в случае с исцелением – в жертве чего-то или кого-то одного ради восстановления кого-то другого. Даже банальная трата спирта на дезинфекцию – чем не жертвоприношение? Вот только если близкое Лайту по духу и воспитанию тёмное исцеление состоит в, по сути, использовании чужой энергии, преобразовании её в тёмную, с последующим применением оной в ритуалах исцеления, то светлое – в прямом направлении на цель исцеления энергии своего тела, чему несомненно помогает его дар. Дар, который создаёт энергию внутри Лайта, без участия его воли.       Проблема была в том, что Лайт не умел использовать эту силу осознанно, по щелчку пальца. Просто потому, что практически любое применение его силы наносило вред его дому и близким. В последний раз он применял свои способности, подлечивая с помощью модифицированных ритуалов Истязающих Исцелителей любимую маму, чтобы она смогла подарить папаше Кроворону ещё одного ребёнка. Но в остальном его силы приносили один вред – даже отец пострадать умудрился, а его и святая вода (пусть и не Истинная) не брала! Тут уж по определению перестанешь применять силу… Пришлось Лайту изворачиваться и каждым движением руки вокруг тела Хаммари проводить крохотный ритуальчик из темноисцелительского репертуара, жертвуя для этого своей светлой энергией.       И такой подход, как ни странно, работал. Начавшийся было сепсис удалось купировать и нейтрализовать, переломы получилось срастить, и даже правильно, мягкие ткани заживлялись. Да, Лайт ощущал себя после этого выжатым как налогоплательщик после визита королевского откупщика, хотя Лайт, как и любой тёмный по духу, не знал, что такое королевские налоги.       Но кое-что Лайт сделать просто не мог. По моральным соображениям.       – Ну что? – прогремел Штоп, всё ещё потряхивая в своих руках смирившегося со своей судьбой Очоли.       – Она выживет?! – вскрикнул Очоли, пытаясь привести в порядок свои хаотично вращающиеся усы.       – Вылечить заражение я смог, хотя она явно была близка к вашему Бо… в смысле к сепсису. Проблема в другом. Она впитала в себя слишком много тьмы от этих трупов вокруг. Тут даже ваши ритуалы не помогут – они попросту истощат её и убьют, раньше, чем это сделает тёмная энергия внутри неё. Хаммари нужна Истинная Святая Вода. Только она может впитывать в себя Тьму в таких объëмах.       “А заодно и Свет, при обратной поляризации”. Но об этом Лайт, разумеется, промолчал.       На словах об Истинной Святой Воде сэр Штоп перестал трясти Очоли, а сам инквизитор аж побледнел.       – С этим… есть проблема, – будто нехотя пробормотал Очоли. – Источник… он истощён. Оттуда больше не течёт вода. Какая бы то ни было.       А вот эта новость была очень, очень плохой.       Лайт был порядочным некромантом. А что отличает порядочного некроманта от прочих тёмных магов? Правильно – чёткое осознание своего места в цикле жизни. Некроманты – это санитары магического мира. Работники морга, если угодно. Они исправляют чужие ошибки. И в этой работе они дополняются паладинами и инквизиторами. Светыши́ борются по-своему и со всеми, но их целью неизбежно становятся самые неадекватные представители тёмных искусств. Те, кто находит в этом не работу всей жизни и не способ удовлетворения своего любопытства, а именно извращённое удовольствие. Вот таких паладины и режут на куски, а инквизиторы – допрашивают и пытают. И Истинная Святая Вода для них – это ультимативное средство, панацея. Неиссякаемое нечто, которое есть высшая благодать и спасение.       Истощение такого источника – явление апокалиптического характера.       – Как помочь источнику? – мигом спросил Лайт.       – Нужен истинный светлый цели…       Очоли аж поперхнулся, посмотрев на Лайта как на пророка, второе воплощение Бога и кружку пива с похмелья. Одновременно.       – Ага. Ага… тебя Он послал, не иначе! С таким-то именем!       Хаммари тяжело застонала, Штоп раскатисто засмеялся, а Лайту подумалось, что даже смерть своего Бога Инквизитор Очоли запишет на совесть этого самого Бога, самодовольно расчëсывая усы.

***

      Путь к источнику занял несколько часов. За это время Лайт окончательно убедился, что паладины инквизиторы – ребята серьёзные, несмотря на всю свою показную глупость. Пока Сэр Штоп нёс Хаммари, поддерживая ту в стоячем виде, дабы она не прерывала своё посвящение, Инквизитор Очоли играючи применял заклинания поиска пути, поиска опасности и поиска истины, которые Лайт знал только по книгам и только в их тёмных ипостасях. С их помощью Очоли избежал несколько встреч с хищными зверями, нашёл схрон с тёмными артефактами, немедленно уничтоженными к огромному расстройству Лайта, добыл съедобных ягод для Хаммари и вывел на чистую воду двух путников, уклоняющихся от налогов.       Но у самого источника Лайт осознал, насколько же светлыши́ бывают бессильны перед самым опасным врагом – временем.       Лайт видел это место только на картинках. Там был гигантский насквозь-черный камень, из-под которого, вопреки притяжению земли, вода льётся наверх, плотным потоком изливаясь в небеса. Теперь же тут не было никакого потока – только прорубленная в каменюке канавка и ни единого следа Истинной Святой Воды.       – Жуткая картина, – проговорил Очоли. – Но в чём-то даже правильная. Во всяком случае, теперь гравитация восторжествовала.       – Инквизитор знает слово “гравитация”? – хмыкнул Лайт, чем вызвал лёгкий смешок у сэра Шпора и смех сквозь стон у Хаммари. Ну а Очоли предсказуемо взбеленился.       – Я не настолько инквизитор! Истина дороже стереотипа, в конце концов!       – А вы не пробовали применить заклинание поиска истины к источнику? – спросил Лайт с некоторым даже удивлением.       – Столь фундаментальные явления не подвержены заклинанию истины! Оно открывает лишь детали, составить общую картину – работа живого ума!       – Да понял я, не орите…       – Это у него такой способ общения… когда трезвый, – прыснула Хаммари. – А подвыпимши Пупи такой душенька… а уж когда он достаёт свой инструмент…       – …сейчас от службы отлучу, – припечатал Очоли, и Хаммари почтительно замолчала, продолжив своë посвящение.       А Лайт задумался. Очень крепко. Инквизитор, делящий ложе с прислужницей? Это так его прапрапрапрадедушку зачали? Неужели его дальний предок, светлый донельзя, был кем-то вроде Очоли? Лишь вроде, разумеется, не самим Очоли, но всë-таки…       А разве это не прямое нарушение обетов? Ведь всякое живое существо должно быть проклято Богом Света за нарушение…       Вопросов было всë больше, и стереотипы всë меньше отвечали самим себе.       – А как вы тратили Истинную Святую Воду?       – Вестимо – пьëм мы её, господин целитель, – пролепетала Хаммари. – Она же как губка, заразу впитывает, а ты потом это всё сблëвываешь…       – Сблëвывают после перепития, Хаммари, – снисходительно пробасил сэр Штоп. – А это называется “восстановление энергетического баланса”.       Баланса?       Лайта вдруг осенило. Будто молния в голову ударила, включив мозги.       Только одно вещество было способно вмещать и тёмную, и светлую энергию с абсолютно равной эффективностью. Это была кровь. Именно поэтому придуманный Кровороном Червеустом ритуал превращения плоти в несвëртываемую магически-нейтральную кровь был так важен – кровь после этого ритуала была по определению нейтральна, и её было достаточно насытить тёмными энергиями для дальнейшего применения. А раньше было не так. Раньше кровь получали из существ, причём обязательно из живых и здоровых физически и ментально, что накладывало жёсткие ограничения на их содержание, чтобы не испортить кровь – ведь в те варварские времена превращение обычной крови в тёмную достигалось жестокими ритуалами осквернения, но кровь требовалась чистая, как можно более сбалансированная, чтобы даже малейшая частица света или тьмы не поломала ритуал. Свет в крови мог попросту остановить процесс, а тьма… какому некроманту захочется сделать кровь слишком тëмной? Так ведь и демона призвать недалеко, а для него Академия Смерти станет огромным и сытным подарком на все дни рождения на вечность вперёд.       В случае же наличия слишком светлой крови у жертвы ломать её было недопустимо – ведь тогда существо не становилось тёмным, оно умирало изнутри, и кровь его становилась полезна разве что в качестве жидкости для прочистки труб. Приходилось собирать светлую кровь и применять ритуал поляризации, превращавший энергию в противоположную за счёт трат самой энергии. С очень низким выходом полезного вещества.       А раз Истинная Светлая Вода была так эффективна в вопросе впитывания и тёмной, и светлой магической энергии… могла ли это быть кровь? Да, божественная, но кровь.       Но значило ли это, что источник Истинной Святой Воды был… раной земли? Нет, не так – Матери-Земли, не иначе? А как ещё объяснить, что вода из источника лилась вверх, будто капала из раны? У Лайта иных объяснений не было.       Ведь из Матери-Земли все люди вышли, туда они и возвращаются. Неужели оттуда все эти легендарные свойства – от сродства со всем человеческим?       А уж для дворфа, ребёнка Матери-Земли, эта жидкость вообще как молоко матери.       Лайт подумал… и решил рискнуть.       Ведь надо было просто пополнить источник. Превратить часть Матери-Земли в её кровь. А ритуал обращения плоти в кровь Лайт знал. Как он мог не знать ритуал, если его создал отец Лайта? Причём примерно в том же возрасте, в котором сейчас Лайт…       Чтобы Лайт мог его применить?       Нет, Кроворон точно что-то знал.       И Лайт принялся за работу.       – Что ты… чертишь? – с сомнением спросил Лайта Очоли, не отводя глаз от происходящего.       – Это, инквизитор, особый ритуальный круг.       – Я вижу. Для чего он?       – Просто доверьтесь мне. Я тратил силы на Хаммари не для того, чтобы причинить вред источнику… мне он и самому нужен.       И вот, Лайт начертил необходимые знаки, произнёс последние слова ритуала…       И случилось чудо.       Сияние от источника стало нестерпимым, в небо устремился яростный джет энергии, землю сотрясло невероятное напряжение сил, рокот пронёсся по мирозданию.       И источник снова начал течь. И даже снова вверх.       Только вода в нём почернела.       Лайт быстренько достал из-за пазухи колбу, собрал в неё всю необходимую Истинную Святую (или уже Антисвятую?) Воду для отца, а потом взял ещё одну колбу и начертил под ней ещё один круг, с ритуалом поляризации.       Он мог бы и на источник поляризацию применить, но тогда Лайт превратился бы в пепел от объема требуемой энергии. А он и так уже был на грани. Его внутренний источник Света был откровенно перегрет, и его хватило только на маленький ритуал поляризации – и без того энергозатратный, с низким полезным действием, но вполне достаточный, чтобы превратить колбу Истинной Антисвятой Воды в пару глотков Истинной Святой…       После этого Лайт немедленно влил их в Хаммари. И та, проглотив это, буквально через несколько секунд исторгла из себя темномагическую жижу – это вся тьма “приклеилась” к Истинной Святой Воде и вышла наружу.       Очоли и Штопа даже не стошнило. Хотя вот Хаммари после этого вырвало ещё раз, теперь уже банальным спиртом. Тем самым, что она принимала “по старинке”. И в обморок это её отправило, разумеется. Тут даже самое стойкое живое создание отправится в спасительное забытье.       – И что нам делать с тёмным источником? – прошипел Лайту Очоли, смотря прямо в его глаза, да так злобно, будто у него сейчас отрастут рога. У Лайта или у Очоли – то Лайту было неведомо.       – Свет и тьма могут ужиться, знаете ли. Меня же как-то вырастили некроманты…       И только тут Лайт понял, что сказал это вслух.       Но как? Он ведь не хотел!       Очоли даже не удивился, только улыбнулся. Лайт с досадой подумал, что инквизитор застал его врасплох и вовремя применил одно из своих заклинаний поиска истины, чисто из вредности… А вот Штоп взревел.       – Парень, ты мне нравишься, да и источник ты спас, но я, как паладин, теперь обязан тебя убить за его осквернение!       И вот награда за доброе дело. А ведь Лайт мог просто пройти мимо. Ну вот что его…       – Сэр Штоп, – вдруг сказал Очоли, с какой-то мрачной решимостью.       – Да, Инквизитор? – мигом остыл истинный паладин. Слово Инквизитора ни один порядочный паладин нарушать не будет, а уж истинный и вовсе не имеет права ему сопротивляться.       – Моим инквизиторским указом я прощаю Лайта и даю ему разрешение сделать то, что должно. В конце концов…       И тут глаза Очоли загорелись. Отнюдь не светлым и добрым пламенем.       – …вам не впервые работать с тёмными тварями, не убивая их. Меня же вы терпите, сэр Штоп?

***

      – …инквизитор, оказавшийся демоническим дитëм из свиты Принца Обвинителей? Потрясающе! Какая драма… – весело болтал в палате ковена Исцеляющих Истязателей уже вылеченный Кроворон, смотря, как ест Лайт. А сам Лайт, отправляя в рот очередную сушëную мокрицу, только радовался, что пережил это приключеньице без потерянных конечностей.       – Неудивительно, что он сразу при виде меня заподозрил неладное. Наверняка ведь знал, что я замечу его тёмную сущность       – Ну ты и заметил, ведь так, сынок?       – …по правде говоря, я просто не придал этому значения. В самом деле, я же светлый целитель, выросший среди некромантов, почему не найтись демону среди инквизиторов?       Лайт вдруг задумался. Это было… как две кости, что наконец встали правильно!       – Все эти свет и тьма, спасение источника… похоже на какое-то пророчество. Ты что-то знал об этом, отец?       Кроворон, как и всякая пышущая здоровьем нежить, только снисходительно улыбнулся.       – Нет, сынок, не знал. Но некоторые пророчества пишут себя сами. И не знать пророчество, к исполнению которого тебе суждено придти – лучшее лекарство от спешки.       Лайт только вздохнул. Теперь он знал, что рано или поздно ему придётся применить ритуал поляризации к тому источнику. Восстановить баланс.       Ведь такова истинная работа некроманта. Быть лекарством от спешки. Пусть даже и своей собственной.