Больше чем друг

      — Сегодня, — кричит Инсин, едва миновав арку ворот, разделяющих комиссии, — начинается новая жизнь! Тебе больше не придется провожать меня до дома Байхэн!       Он взбудоражен: красная форма распахнута, грудь часто вздымается, на щеках играет румянец, виски блестят от пота, а прическа в таком беспорядке, что ещё чуть-чуть, и чёрные волосы полетят по ветру… Сколько же лестниц Инсин пробежал, чтобы успеть сюда к назначенному времени?       «Удивительно, что даже в таком неприличном виде он всё равно хорош собой, — Дань Фэн позволяет себе улыбку. — И как же быстро он вырос… Устоять перед его обаянием теперь будет задачей не из лёгких».       К своим двадцати двум годам Инсин уже выглядит как взрослый мужчина, хотя люди Сянчжоу в этом возрасте хорошо если входят в пору отрочества. К счастью, для беженцев, принадлежащих к маложивущим видам, даже на кораблях Альянса совершеннолетие наступает согласно законам КММ. И Дань Фэн знает, как сильно Инсин ждал этого дня.       — Чему ты улыбаешься? Не веришь?!       Двое остроухих алхимиков, стоящих недалеко от ворот, бросают в его сторону уничижительные взгляды, но Инсину нет до них дела. Ещё мгновение, и он останавливается рядом с Дань Фэном, испытывающе глядя на него с высоты своего роста. Это... приятно. Гораздо приятнее, чем нужно для сохранения душевного спокойствия. Дань Фэн улыбается снова:       — Так спешишь похвастаться. Байхэн точно об этом знает?       — Конечно, знает! Я наконец-то съехал, — его глаза сверкают. — Снял жильё недалеко от мастерской. Даже вещи отправить успел.       — В таком случае, провожу тебя до нового дома.       — Нет! Это я сегодня тебя до дома провожу.       — Боюсь, ты не сможешь проводить меня до Чешуйчатого ущелья.       — Так ты сегодня не домой?.. — он хмурит брови. — В Чешуйчатом ущелье снова что-то случилось?       — Нет, просто мой дом — там.       Инсин закатывает глаза, но тут же берёт себя в руки:       — Значит, провожу до причала.       — Я не хочу, чтобы ты ходил здесь один, — Дань Фэн качает головой.       Не дожидаясь ответа, он указывает в сторону неприметной улочки — туда, где начинается их обычный маршрут для прогулок. Инсин кивает. Он всегда идёт справа, не думая отставать на полшага или шаг, как того требуют приличия видьядхара, и даже не подозревая, как сильно Дань Фэн ему за это благодарен.       — Тогда... Тогда давай после прогулки где-нибудь поужинаем? Я закажу нам выпить! Никогда не спрашивал, какое вино ты любишь?       — Инсин, — мягко осаживает Дань Фэн, — сначала отдышись.       В ответ доносится недовольное хмыканье, но всё же Инсин замолкает, добросовестно приводя дыхание в норму. Дань Фэн использует это время для размышлений. Он не сомневался: рано или поздно его дерзкий маложивущий друг решится рассказать о своей влюблённости, — однако надеялся, что страх оказаться отвергнутым отсрочит этот момент ещё хотя бы на пару лет.       «Выходит, до сегодняшнего дня Инсин сдерживался, желая поберечь нервы Байхэн?»       «В таком случае он не учёл, что у лисьего народа даже воспитанники остаются для своих опекунов малыми детьми, независимо от возраста».       — Если выдумываешь отказ, то на это предложение отказ не принимается. Сегодня всё-таки мой день рождения, — Инсин хмыкает, — пусть и не настоящий.       — Не настоящий?..       За те несколько лет, что они знакомы, Дань Фэн слышит об этом впервые.       — Ну да. Когда я только оказался на Чжумине, мне было всё равно, что там в документах понаписали, а потом... Я подумал: какая разница, если моего дома всё равно больше нет? Этот день так этот. Мы ведь всегда пользовались своим календарём — пришлось бы заново соотносить дату моего рождения с календарём КММ, заполнять для этого кучу форм у бюрократов Пир-Пойнта, потом всё то же самое проделать в Альянсе, чтобы соотнести новую дату из календаря КММ с календарем Сянчжоу... — он качает головой. — Умер бы от старости быстрее, чем новый ID получил.       — И когда твой настоящий день рождения?       — Пусть останется тайной, которую я унесу в могилу, — Инсин смеется. — Или всё переживаешь насчёт того, можно ли мне пить? Не переживай, дома я стал бы считаться взрослым гораздо раньше.       — Ещё раньше? Ты и сейчас порой ведёшь себя как ребёнок.       — Разве это показатель? Некоторые тысячелетние старики в Комиссии по ремёслам до сих пор ведут себя как дети.       — Ладно, ладно. Не заводись. Видьядхара растут медленно — вот я и удивляюсь. Мне кажется, мы с тобой знакомы всего ничего, а ты уже из подростка, на которого я смотрел сверху вниз, вырос в настоящего мужчину — теперь самому приходится голову задирать.       Немного мёда в уши, и Инсин уже самодовольно улыбается.       — Я почти не пьянею, если что, — говорит он шепотом. — Не буду вести себя безобразно. Просто хочу, чтобы сегодня мы посидели где-нибудь, как двое взрослых. Если не любишь вино, можем пойти в чайную.       — В Комиссии по алхимии есть несколько хороших заведений. Какой чай ты любишь?       — Какой заварит Байхэн, тот и люблю, — Инсин пожимает плечами, глядя в сторону. — Не думаю, что в твоих чайных способны сотворить что-то, что будет хуже.       Пряный лисий чай — напиток не для слабых духом. Чтобы сгладить неловкость, Дань Фэн быстро меняет тему:       — Тогда решим в конце прогулки, куда пойдём. Расскажи лучше, как движется твой проект? Что сказал мастер Чжан?              Первую остановку они делают на старой лестнице, ведущей к лисьему кварталу. С крутого обрыва, к которому она жмётся, открывается живописный вид на остов Дерева амброзии, подернутый вечерним туманом. Дань Фэн по обыкновению встает к этому виду спиной и смотрит лишь на Инсина, расхаживающего туда-сюда по небольшой площадке. И хотя он может сделать не больше двух шагов в каждую сторону, стоять на месте выше его сил. Инсин в лицах пересказывает свой спор с мастером Чжаном и нелепую ситуацию, к которой привело вмешательство ещё одного «чересчур уважаемого» инженера-долгожителя.       О своём обучении в Комиссии по ремёслам Инсин может говорить долго. Дань Фэн, слушая его остроумную речь, забывает обо всём на свете. Местами он сам едко злорадствует, местами — хохочет в голос, хотя ни того, ни другого Верховному старейшине делать не полагается.       — Опять ты насмешил меня на месяц вперед, — говорит Дань Фэн, когда рассказ подходит к концу.       — Всегда к твоим услугам, — Инсин изображает вежливый поклон.       — Я ведь собирался здесь подарить тебе кое-что и совсем забыл!       Под изумлённым взглядом Инсина Дань Фэн достает из глубин рукава чёрную раковину-шкатулку и начинает заготовленную речь:       — Видьядхара не празднуют дни рождения — мы даже не всегда помним, в какой точно год вышли из яйца, но у нас всё же есть один особенный день: когда наставники впервые разрешают нам самостоятельно покинуть Лунные глубины и гулять по Лофу сколько вздумается. К тому моменту многие уже не раз сбегают тайно, однако это чувство, когда тебе не нужно больше прятаться, мало с чем сравнимо: прекрасное, пьянящее ощущение полной свободы… Наверное, это похоже на ваше «совершеннолетие», — усмехнувшись своим воспоминаниям, Дань Фэн продолжает: — У нас этот день нельзя угадать заранее, просто однажды наставники подзывают тебя и дарят чёрную раковину. Обычно дарят пустую, чтобы ты сам решил, какое сокровище будешь в ней хранить, но… Я всё же не твой наставник, Инсин, а ты не видьядхара, чтобы радоваться одной пустой свободе, поэтому я позволил себе вольность и положил внутрь скромный дар.       Инсин не двигается и смотрит на чёрную раковину так, будто в ней скрыта его смерть.       — В чём дело? Даже если день рождения не настоящий, я всё равно хочу сделать тебе подарок.       Встав рядом, Инсин зачарованно ведёт по раковине пальцами.       — Такая красивая… Её правда можно использовать как шкатулку? Покажешь, как открывается? Боюсь сломать.       — Не бойся, чёрные раковины очень крепкие. Нажми вот здесь, — Дань Фэн указывает на небольшой зубец посередине. — Открыть должен ты. Она тебя запомнит и после этого не позволит открыть себя никому другому.       — Ого! — Инсин берёт раковину в руки. — Они такие от природы или?..       — Это древнее искусство видьядхара, — кивает Дань Фэн. — Оно отражает всю глубину нашей жадности. Мы не любим делиться своими тайнами даже с сородичами.       — Наверное, представителей других видов, которые владеют этими вещицами, можно по пальцам перечесть?       — Мы не ведём учёт. Интерес к чужим чёрным раковинам считается у нас чем-то… хм-м, наверное, подойдёт слово «порочным».       — Вот теперь ты действительно меня заинтриговал! Выходит, в ней правда можно прятать что-то запретное?       Дань Фэн на это только улыбается, покачивая головой. Инсин снова ведет себя как ребенок. Даже выражение лица становится таким, каким было в самом начале знакомства: бесконечное, бесстрашное любопытство. Наконец он открывает раковину — и его лицо мгновенно становится взрослым:       — Это же...       — Да, жемчуг из наших заповедных вод.       — Это ведь невероятная редкость, — бормочет Инсин. — Каждая жемчужина по-отдельности стоит целое состояние, а тут их... Я не... не уверен, что мне, как подмастерью Комиссии по ремёслам, будет позволено хранить у себя что-то подобное.       — Поэтому они и лежат внутри чёрной раковины, — Дань Фэн обхватывает ладони Инсина своими руками и крепко сжимает. — Знаешь, на самом деле наш жемчуг так ценится лишь потому, что мы не добываем его на продажу. Раз в десяток лет из Чешуйчатого ущелья в Комиссию по ремеслам передают всего четыре сотни жемчужин в обмен на длинный ряд услуг — отсюда и заоблачная стоимость.       — Слышал, их очень трудно добывать.       — Просто у жемчужниц довольно неприятные и свирепые соседи. Но трепать нервы этих рыб — наш древнейший способ показать свою удаль. Украшения из добытого жемчуга обычно носит сам ныряльщик, а если и дарит кому-то, то лишь в знак особой приязни.       — Дань Фэн...       — Каюсь, я до сих пор иногда ныряю за этим жемчугом, чтобы напомнить заносчивым сородичам, что шутить со мной — плохая идея, но давно не было случая... сделать кому-то подарок.       Дрожь в руках Инсина передается Дань Фэну, доходит до самого сердца.       «Что же я такое творю, — запоздало проносится в голове. — Как оттолкну его, если хочу говорить ему такие слова, делать ему такие подарки?»       — В общем, не забивай голову формальностями. Я сам добыл эти «драконьи» жемчужины и сам подарил их тебе — теперь они твои. Документы на них получишь в следующем месяце, раньше никак, а пока что храни их в чёрной раковине. Если потом захочешь использовать в работе или продать — твоё право.       — Спасибо, — закрыв раковину-шкатулку, Инсин убирает её за пазуху. — Обещаю, я найду твоему подарку достойное применение.              Они идут дальше, спускаются в лисий квартал. В такое время на улочках уже пусто: торговцы давно закрыли лавки, а все местные жители сидят по домам, даже если не готовятся ко сну. Обычно Дань Фэн не замечает этой пустоты, но сегодня Инсин слишком часто надолго замолкает, проваливаясь в свои мысли.       «Неужели из-за моего подарка?»       Пусть это и опасная дорожка, но Дань Фэн чувствует приятный трепет в груди при мысли, что смог так сильно его удивить.              Вторая остановка — ветхая беседка возле старого пирса, который закрыт на ремонт уже седьмое десятилетие. В отличие от местных, Инсин не из тех, кто умеет терпеть. И уж тем более не из тех, кто боится задавать неудобные вопросы.       — Особая приязнь, о которой ты сказал... Это ваше название дружбы?       — Почему ты вдруг решил уточнить?       Они смотрят на волны, мерно бьющиеся о берег.       — Потому что ты нравишься мне. Сильнее, чем друг.       Сдержав вздох, Дань Фэн поворачивается, чтобы выдать мудрую речь, достойную своего положения и возраста, но все слова застревают в горле, когда он ловит взгляд Инсина: отчаянный, страстный, зовущий. Инсин смотрит на него так, как не позволял себе никогда: как смотрят на того, кого желают покорить. Последний раз Дань Фэн ловил на себе такие взгляды лет двести назад, если не больше, и тогда был уверен, что узнал о близости с мужчинами достаточно, чтобы не возвращаться к этому вопросу до следующего воплощения.       «Почему же теперь я чувствую себя так, будто мне снова нет и сотни? Будто ещё не знаю, чем всё в итоге закончится?»       Так и не сказав ни слова, Дань Фэн снова поворачивается к водам древнего моря.       — Молчишь, — Инсин сглатывает. — Я так и думал, что ты ничего такого не имел в виду. Никакой романтики. Но я должен был... убедиться.       Совладав со своей слабостью, Дань Фэн всё же пытается сказать что собирался:       — Ты увлекся мной, только потому что...       — Я не увлёкся тобой! — перебивает Инсин. — Я тебя люблю. Уже очень давно, — он тут же усмехается: — Хотя для тебя, наверное, это «давно» как для меня — что-то, что случилось на прошлой неделе. В любом случае, не говори со мной так, будто понимаешь мои чувства лучше меня.       Дань Фэн сжимает кулаки. Он терпеть не может, когда Инсин теряет берега и огрызается в ответ так, будто рос в соседнем яйце.       — Тогда я не знаю, что ещё тебе сказать, — голос звучит ровно, но внутри бушует гнев.       — Скажи как есть: что просто не думал об этом. Верховному старейшине, наверное, полагается быть непорочным, вроде того? Раз к тебе даже прикасаться нельзя.       — Инсин, я говорил, чтобы ты не смотрел столько сомнительных иммерсий, — Дань Фэн надеется, что принял достаточно строгий вид. — Дело не в запретах, а в том, что видьядхара практически не испытывают сексуального интереса. Мы не вступаем в романтические связи с другими видами именно по этой причине. Я не исключение.       — Не нужно сводить всё к этому! — Инсин хмурится. — Я... Заниматься сексом вовсе не обязательно.       Дань Фэн медленно дышит, не позволяя воспоминаниям о похожих разговорах подняться со дна. Инсин не виноват в том, что говорит эту чушь. Не виноват в том, что представляет романтические отношения как нечто возвышенное. Он прожил всего два десятка лет и столько времени уделяет учебе, что его сексуальный опыт наверняка ограничивается одной мастурбацией.       — Хорошо, — наконец отвечает Дань Фэн. — Если заниматься сексом не обязательно, то чем романтические отношения будут отличаться от дружбы?       Инсин в ответ смотрит очень-очень мрачно, а потом говорит:       — Ладно. Просто забудь об этом. Глупо было надеяться, что ты ответишь мне взаимностью.       Он отворачивается — пытается сделать вид, что ему всё равно, но все его чувства как на ладони: досада, горечь, отчаяние.       — Извини, если я сказал что-то, чего не следовало, — бормочет Инсин, не оборачиваясь. — Я не хотел тебя оскорбить.       Видеть его таким несчастным невыносимо.       — Если всё ещё хочешь выпить со мной, — говорит Дань Фэн, — я знаю одно место, где подают хорошее вино.              Дворик дядюшки Хэ не самое популярное заведение в Комиссии по алхимии, у него даже нет названия, но вино здесь подают отменное, а владелец — старый знакомый Дань Фэна, который никогда не задаёт лишних вопросов и слишком дорожит постоянными клиентами, чтобы распускать язык. Когда Дань Фэн представляет Инсина хозяину, тот без лишних слов ведёт их сквозь крошечный зал на задний двор, где на такой же маленькой террасе ютится всего один столик.       — Нужны ли господам закуски? — интересуется дядюшка Хэ перед тем, как уйти.       Дань Фэн вопросительно смотрит на Инсина, но тот мотает головой. Кивнув, хозяин удаляется и через минуту ставит на их столик чарки и пузатый кувшин с вином.       — Всего один? Ты меня недооцениваешь.       — Вино здесь крепкое, — отвечает Дань Фэн. — Начнём с одного, а там посмотрим. Не хочу, чтобы ты слишком быстро напился.       — Вином меня не споить.       — Я пью с тобой в первый раз и я старше — мне следует проявить осторожность.       Инсин на это только хмыкает. После его признания разговор между ними не клеится, что естественно, но Дань Фэн надеется, что несколько чарок крепкого вина развяжут «имениннику» язык.              ...Когда дядюшка Хэ приносит им четвертый кувшин, Дань Фэн нехотя признается себе, что действительно недооценил Инсина: его щеки лишь слегка порозовели от выпитого.       — Ты, кстати, вообще способен напиться? — вдруг спрашивает Инсин. — Я тут подумал... Если ты можешь повелевать целым морем, то, наверное, и вину способен приказать, чтобы оно тебя не пьянило?       Дань Фэн улыбается, глядя в сторону. Даже если Инсин не опьянел, то размяк уже достаточно.       — Скажу, если пообещаешь, что тоже ответишь на один вопрос.       — Пф-ф, разве тебе нужно торговаться, чтобы услышать мой честный ответ?       — Вопрос будет не самый приятный.       — Да уж для приятного вопроса ты бы столько мне не подливал, — он снова фыркает, а потом подпирает щёку рукой. — Ладно, отвечу, но сначала — ты.       — Я могу немного опьянеть, если захочу.       — Но не хочешь?       — Такого я не говорил, — Дань Фэн снова улыбается. — В юности меня забавляло, что можно пить вино как воду, но потом... Знаешь, люди Сянчжоу любят напиваться. Быть рядом с ними в трезвом уме в такие моменты — тяжёлое испытание для ментального здоровья, поэтому со временем я научился пьянеть и даже получать от этого состояния своего рода удовольствие.       Инсин смеётся, прижав руку с чаркой ко лбу.       — Сейчас, — продолжает Дань Фэн, — я чувствую лёгкое опьянение и потому хочу спросить: какой был подарок?       — Подарок? — не отнимая руки от лба, со смехом спрашивает Инсин. — О чём ты? О каком подарке речь?       Дань Фэн слегка щурится, почувствовав сопротивление.       — Так ты решил признаться в чувствах, не подготовив подарка? — тянет он. — Очаровательная наглость.       Бах! Инсин с грохотом опускает чарку на стол и смотрит с такой яростью, что Дань Фэну становится немного стыдно.       «Похоже, я опьянел сильнее, чем следовало».       — Я не обязан ничего тебе дарить, раз ты... — Инсин сжимает чарку так, что она вот-вот треснет. — И я не верю, что тебе... интересно смеяться над моими чувствами!       «Какой же упертый!»       «И слишком хорошо меня знает».       — Инсин, — Дань Фэн отбирает у него чарку и наполняет её следом за своей, — ты обещал честный ответ. Я всего лишь хочу знать, что это было.       — Ответь взаимностью — узнаешь, — опрокинув в себя вино, Инсин откидывается на стуле.       На мгновение его взгляд становится неприятным, липким — таким, что Дань Фэну хочется отряхнуться: от своего прошлого, в котором он позволял мужчинам так на себя смотреть.       — Прости, — Инсин тут же виновато отводит взгляд. — Я... Ты меня разозлил, поэтому я так сказал.       Пошарив за пазухой, он кладёт на стол нефритовую фляжку. На первый взгляд — неброско, но если присмотреться — тонкая работа, на какую способен лишь Инсин.       — Сначала я собирался сделать что-то оригинальное, — он вздыхает, — но так и не нашёл ничего путного о том, что у вас дарят друг другу мужчины, кроме фляжек. И уж тем более, нигде не было сказано, каких подарков точно делать нельзя. Я не хотел, чтобы вышло, как с тем пирожным для Байхэн.       Дань Фэн смеётся, запрокинув голову, и так громко, что теперь Инсин по-настоящему краснеет.       — Да хватит уже! — он снова бухает чаркой по столу. — Сколько лет прошло! Почему ты каждый раз хохочешь, как ненормальный?!       Но Дань Фэн не может остановиться, как не может и толком объяснить, почему каждый раз так реагирует, стоит только ему вспомнить беспомощное лицо юного Инсина и ярость, в которую впала Байхэн, решившая, что подопечный не только в неё влюбился, но и набрался наглости сделать столь бесстыжее предложение.       Кое-как успокоившись, Дань Фэн снова останавливает взгляд на фляжке: не самый известный орнамент видьядхара, однако выполнен без единой ошибки. Даже не скажешь, что такое мог сделать молодой мастер, принадлежащий к другому биологическому виду. Поддавшись порыву, Дань Фэн проводит над фляжкой ладонью — не показалось: она действительно несёт на себе отпечаток чувств Инсина.       «С какой любовью он думал обо мне, создавая эту вещь».       «С такой же любовью он мог бы прикасаться ко мне».       Сглотнув, Дань Фэн гонит эти мысли прочь. Он стыдится своей слабости. Укоряет себя за вновь воскресшее глупое желание обойти ограничения своей природы и постичь счастье романтической близости, которым так одержимы люди.       — Забирай, — говорит Инсин.       — Нет.       — Тогда я выброшу её в море.       — Нет!       — А, точно, ты же бесишься, когда в море бросают всякий мусор, — он фыркает, — Ладно, не в море. Выброшу куда-нибудь ещё.       — Нет!!!       — Значит, забирай, — Инсин двигает фляжку ещё ближе к Дань Фэну. — Вижу, как ты на неё смотришь. Считай, что это подарок без всякого смысла, — он качает головой, выливая себе остатки вина. — Вообще забудь, что я что-то тебе говорил. Быть твоим другом не так уж плохо. Лучше, чем быть для тебя… никем, — обернувшись, он кричит: — Эй, хозяин, неси ещё вина!       Дядюшка Хэ недоверчиво выглядывает из окна, но Дань Фэн кивает, и вскоре старик выносит ещё два кувшина.       — Наконец-то, — бормочет Инсин, когда они снова остаются одни. — Я уж думал, состарюсь быстрее, чем напьюсь.       — Сколько ты вообще способен выпить? — всё-таки спрашивает Дань Фэн.       — Такого — без понятия. В Комиссии по ремёслам не принято пить ничего, что нельзя поджечь.       — Инсин! Ты же ещё...       — Уже нет, — перебивает он, наливая Дань Фэну вино. — Закрыли тему. Выпей за моё здоровье.       — Эти два кувшина — последние.       — И почему же?       — Потому что дальше я начну трезветь. Если и тебе всё будет нипочём, давай лучше посидим в чайной.       — Не хочу, — Инсин качает головой. — Последние — так последние. Значит, пойду домой.       После выпитого повисает молчание. Инсин смотрит в сторону моря, а Дань Фэн всё разглядывает фляжку. Она словно искушает его — и гораздо успешнее, чем Изобилие внутри Дерева амброзии. Люблю, шепчет нефрит. Люблю. Люблю. Люблю…       — Я правда могу её забрать?       — Конечно, я же сказал.       Инсин отвечает рассеянно, он снова погружен в свои мысли: брови нахмурены, лицо серьезное и немного грустное. Дань Фэн ловит себя на том, что готов даже обнять его, лишь бы хоть немного утешить.       «Нет. Дурная идея. Сделаю только хуже».       — Я сожалею, — сглотнув, произносит он, — что не могу быть твоим любовником.       — Опять ты об этом, — Инсин сжимает кулак и подпирает им лоб. — Любовником... Слышать не хочу! Я... Дело не в том, что я хочу тебя трахнуть.       Дань Фэн вздрагивает от этого грубого слова. Инсин никогда раньше не позволял себе таких выражений, но разве это значило, что он их вовсе не знал?       — Людям… Мужчинам не всегда нужен секс. Мне — уж точно!       — Сколько сексуальных партнёров у тебя было?       — Что?! — Инсин вскидывается, и в его глазах ужас.       «Ах, нет, показалось — всё ещё ни одного».       — Если у тебя нет сексуального опыта, — Дань Фэн повторяет пальцем орнамент на фляжке, — то ты, уж извини, просто не понимаешь, о чём говоришь.       — А ты — понимаешь?!       — Да. Понимаю. И я знаю, что ты сейчас искренне веришь в свои слова, но знаю и другое: для видов, которые размножаются половым путём, секс никогда не бывает чем-то, что можно просто вычеркнуть из жизни. Я вовсе не хочу обидеть или унизить тебя, Инсин, но... от своей природы не уйти. Лишая себя сексуального удовольствия, ты сделаешь себе только хуже.       — Не говори так, — Инсин мотает головой. — Не равняй меня с другими. Я... Я правда люблю тебя. Буду любить, даже если никогда к тебе не прикоснусь!       — Какой же ты упрямый…       — Вот и не трать время, чтобы меня переубедить!       В повисшем молчании Дань Фэн будто сильнее прежнего слышит шёпот нефритовой фляжки. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Я правда люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. Буду любить, даже если никогда к тебе не прикоснусь! Люблю. Люблю. Люблю. Люблю… Дань Фэн слишком хорошо знает природу искушения: этот шёпот уже никогда не умолкнет — не умолкнет, даже если найти силы и не брать подарок, не умолкнет, даже если пойти дальше и вовсе отказаться от встреч с Инсином, не умолкнет, даже если сорок лет затворничать в Чешуйчатом ущелье, круглые сутки читая облачные гимны для усмирения мыслей и чувств.        «Этот шёпот не умолкнет, потому что я хочу слушать его вечно».       — Ладно, — Дань Фэн устало трёт виски. — Спорить, когда ты упёрся, правда бесполезно. Если тебе достаточно одних прогулок со мной, то считай, что на твои чувства я ответил взаимностью.       — Не нужно… соглашаться только из жалости.       — Я похож на того, кто так делает?       — Конечно, похож, — едва слышно бормочет Инсин. — Без конца кого-то жалеешь.       — Вовсе нет.       — Ты бесплатно лечишь целый лисий квартал. И всех своих сородичей, надо полагать, пусть даже говоришь каждый раз, что им уже никакой лекарь не поможет.       — Это другое. Сейчас я соглашаюсь не из жалости.       — Тогда объясни, почему вдруг передумал.       Инсин серьёзен как никогда. Он смотрит так, будто готов услышать любой ответ — даже если речь пойдёт о разочаровании, об отчаянии, о страхе. И всё же Дань Фэн не хочет тяготить его своими застарелыми печалями. Не хочет искушать себя ещё и сладостью его искреннего сочувствия.       — Объяснить? Хорошо, я попробую.       Дань Фэн наконец берет столь желанную нефритовую фляжку в руки и всё равно поражается тому, какое сильное облегчение при этом испытывает. Нужные слова приходят на ум сами собой:       — Особая приязнь, о которой я говорил. Это очень похоже на то, когда кто-то нравится больше, чем просто друг. Кто-то, кого выделяешь даже среди друзей. С кем хочешь проводить всё свободное время. Кому можешь рассказать самую ужасную шутку или признаться, что совершил нечто неподобающее, не опасаясь осуждения. Для меня ты — именно такой человек, Инсин.              Допив вино, они сердечно прощаются с дядюшкой Хэ и по пустым тёмным улочкам идут в сторону выхода из Комиссии по алхимии.       — Здесь так тихо по ночам, — Инсин останавливается, засмотревшись на очертания домов за высокими заборами.       — Сегодня спокойно, — отвечает Дань Фэн. — Нам повезло.       Он мягко подталкивает Инсина, и тот фыркает:       — Куда мы торопимся?       — Я говорил тебе много раз: лучше не бродить здесь в такие глухие часы. Как окажемся в Комиссии по ремёслам, зевай на улицах сколько хочешь.       Инсин качает головой, но подчиняется. Дань Фэн ускоряет шаг — четверть часа спустя они уже минуют ворота, охраняемые стражниками. Хотя обычно ночные дежурные любят докопаться до «чужаков», при виде Верховного старейшины они лишь молча расступаются.       — Бр-р! — говорит Инсин, когда ворота остаются позади. — Почему у Облачных рыцарей там всегда такие мрачные рожи? Хорошо, что в Комиссии по ремёслам народ служит не такой суеверный: ходи хоть в самый неблагоприятный час, всем всё равно.       — Просто здесь не содержат тяжелобольных, — отвечает Дань Фэн. — Ты можешь не верить, но обострения у пораженных Марой чаще всего случаются ночью.       — Из-за глупых суеверий! — не сдается Инсин.       — Даже если так, одними насмешками эту проблему не решить.       Они встречаются взглядами. Инсин, обычно не желающий уступать, вдруг отворачивается — на щеках проступает румянец. Дань Фэн всё отчетливее чувствует охватившее его сексуальное возбуждение. На фоне яростной, буреподобной одержимости мужчин Сянчжоу страсть Инсина ощущается как мягкий бриз, и всё же…        «Во что я снова ввязался».       — Извини, я... — бормочет Инсин. — Это всё свет фонарей, кхм…       После холодной темноты ночной Комиссии по алхимии, оранжевый свет здесь навевает желание расслабиться и дать себе чуть больше свободы.       — Так это не пустые слухи, что местные умельцы вычислили, какое освещение располагает к флирту с первым встречным? — шутит Дань Фэн, чтобы скрыть своё замешательство.       — К флирту с первым встречным тут располагают только графики сдачи проектов! — Инсин по-прежнему смущён. — Я… Я лишь хотел сказать, что свет фонарей очень красиво падает на твоё лицо. Я много раз это представлял, но в реальности ты ещё прекраснее.       От этих слов внутри разливается приятное тепло. Вблизи ворот безлюдно, однако Дань Фэн всё равно ведёт Инсина в сторону, к одной из боковых лестниц. Лишь убедившись, что их точно никто не увидит, он говорит:       — Продолжай.       — Я думал, будет нравоучение...       — Инсин, — Дань Фэн берет его за руку, — я не смеюсь над твоими чувствами и не обесцениваю их. Нужна большая смелость, чтобы признаться в любви.       — Скажи честно, я нравлюсь тебе хоть немного?       Пальцы Инсина дрожат, и Дань Фэн вновь обхватывает их своими ладонями.       — Часто ли ты видел, чтобы я так прикасался к кому-то? Чтобы стоял так близко? Ты мне нравишься, Инсин. Даже если моё «нравишься» не равно твоему.       Инсин неотрывно смотрит ему в глаза. Дань Фэн знает — дальше будет поцелуй. Или даже несколько. Он много раз позволял мужчинам сделать этот шаг, хотя мог по пальцам перечесть тех, с кем в итоге испытывал что-то, кроме омерзения. Ему немного интересно: как целуется Инсин? Неумело, как и полагается человеку без опыта? Или чрезмерно жадно, пытаясь доказать обратное? Дань Фэн не отталкивает — просто ждёт, но Инсин, сглотнув, лишь порывисто обнимает его и тут же делает большой шаг назад, пряча руки за спину.       — Прости, если это было слишком.       — Не слишком.       — Правда? Я могу иногда обнимать тебя, когда нас никто не видит?       Дань Фэн медленно кивает. Он немного удивлен и... раздосадован? Уж Инсин-то точно над ним не смеётся.       «Может, не стоило вести себя с ним так же строго, как с мужчинами Сянчжоу».       — Если хочешь, можем целоваться при встрече или при прощании.       — Не нужно.       — У людей ведь так принято, разве нет?       — И что с того? Я не собираюсь делать что-то, что «принято», но что тебе неприятно.       — Откуда ты знаешь, что мне будет неприятно?       — Такое всегда видно. Сейчас, например, ты точно не хотел целоваться.       Дань Фэн невольно сглатывает, не в силах поверить, что Инсин так легко прочитал его настоящие чувства.       «И даже если ему правда это удалось, то всё равно: разве смысл поцелуя не заключался в том, что раз двое остались наедине, и один дал молчаливое разрешение, то второй не должен упускать свой шанс?»       Он не смеет задать этот вопрос вслух — особенно после того, как столь самонадеянно говорил о своём опыте.       — Я целовался только с мужчинами Сянчжоу и своими сородичами, — Дань Фэн надеется хоть немного сохранить лицо. — Может, маложивущие виды делают это иначе. Поцелуй меня. Я разрешаю.       Поколебавшись, Инсин всё же склоняется к его лицу. Мягкие губы едва ощутимо касаются щеки, и долгое мгновение Дань Фэн купается в столь отчаянно сдерживаемой страсти. Ему нравится этот поцелуй. Нравится такая деликатность, даже если она продиктована вежливостью. Закрыв глаза, Дань Фэн загадывает желание:       «Пусть наш поцелуй в губы окажется таким же приятным».              После короткого спора Дань Фэн всё же провожает Инсина до нового дома — ему правда любопытно, что он выбрал! Они идут медленно-медленно. В голове приятная пустота. Дань Фэн не хочет думать, сколько ошибок совершил за один сегодняшний вечер и сколько ещё совершит их в будущем.       — Ох, я наконец-то протрезвел... Ну и коварное винище!       — Признавайся, с какого момента ничего не помнишь? — поддевает Дань Фэн.       — Эй! Я всё прекрасно помню.       — Едва ли. Даже мне часть разговора на террасе у дядюшки Хэ видится как в тумане.       — Ладно, мне один момент тоже вспоминается как-то, кхм… странно. Но теперь даже не знаю, можно ли такое переспрашивать.       — Всего один? Я заинтригован.       — Когда речь зашла о сексуальном опыте... Ты как будто сказал, что он у тебя есть.       — Да, — Дань Фэн еле сдерживает улыбку, — я такое говорил.       — И это правда? Да ладно?!       — Инсин, что тебя так удивляет? Я живу уже четвертую сотню лет. Почему у меня не может быть сексуального опыта?       — Я серьёзно думал, что тебе нельзя чем-то таким заниматься!       — Чем сильнее что-то запрещают, тем больше хочется нарушить запрет. Мудрейшие действительно считают, что я не должен «тратить время на глупости», но дело не в этом. В конце концов я понял, что мои юношеские желания были всего лишь любопытством, бунтом против наставников.       — Офигеть! — Инсин потрясенно качает головой.       Он вновь проваливается в свои мысли, и Дань Фэн благодарит Луна за эту его особенность, потому что прямо сейчас не готов продолжать разговор. Когда-то давно Дань Фэну казалось, что он испытывает много, очень много сексуальных желаний, но столкновение с реальностью жестоко отрезвило его и показало, что всё это не имеет никакого отношения к той близости между мужчинами, какая принята в Альянсе Сянчжоу.       ...И всё же, глядя на Инсина, задумчиво хмурящего брови, вспоминая его сегодняшнего, Дань Фэн понимает, что хочет прикасаться к нему при каждой встрече, хочет снова ощутить его губы на своей щеке, хочет ещё раз услышать от него комплимент, который не скажешь просто другу.       «Остановись. Остановись сейчас. Однажды он захочет большего — захочет того, что ты не сможешь ему дать, — и оставит тебя ради того, кто будет в силах это сделать».       Дань Фэн сильнее сжимает нефритовую фляжку в рукаве ханьфу — и вздрагивает от прикосновения к своему плечу.       — Мы пришли, — Инсин взглядом указывает на второй этаж над магазинчиком всякой мелочевки, который открыт даже в такой поздний час. — Внутрь сегодня не приглашаю, уж извини, у меня там космический бардак, но когда разберу вещи, я ведь смогу позвать тебя в гости? Это не будет считаться чем-то неприличным?       — Будет, — улыбается Дань Фэн, — но даже если не пригласишь, я всё равно приду — хочу убедиться, что хотя бы внутри всё хорошо.       — Ты не заставишь меня съехать из-за плохого фэн-шуя.       — Фэн-шуй меня не интересует, а вот в качестве воды я должен удостовериться лично. Не говоря уже о том, что в съемном жилье здесь можно найти невесть что.       — До этого тут двадцать лет жили лисы.       — Это немного сужает перечень ядовитых веществ и материалов, которые они могли забыть при переезде.       — Всё, не могу больше тебя слушать, ты ещё хуже Байхэн!       Дань Фэн хмыкает, но раньше, чем успевает что-то ответить, оказывается в объятиях Инсина, и все слова вылетают из головы.       — Напиши, как доберешься до своей лачуги в Комиссии по алхимии, — шёпот согревает ухо. — Или до покоев в Чешуйчатом ущелье. Неважно. Просто напиши, что добрался. Я буду ждать. Пока, Дань Фэн.