Ужин на двоих

Увязая ногами в песке, я тащу на плече какого-то смертного, напичканного грехами до отказа. С той же лёгкостью, с которой могла бы нести изящный клатч (на днях как раз заказала на Лламасоне полдесятка таких). Разве что с тем отличием, что клатчи не вырываются и не брыкаются. Со стороны моря доносится задорный плеск: Уолтер, тоже в истинной форме, плавает по поверхности, напоминая своим стилем причудливую помесь собаки и дельфина. Баламутит воду, ныряет, отфыркивается и пускает фонтанчики брызг. Он так непосредственен, так весел и увлечён, что мои губы невольно растягиваются в улыбке — наверняка смахивающей на оскал. И тут совсем не вовремя человечишка снова бьётся, будто пойманная рыба. — Да заткнись ты уже! — Устав от этого бессмысленного трепыхания, я врезаюсь кулаком в его челюсть. Плеск замолкает, и Уолтер вылезает на берег. На суше он становится неуклюжим и напоминает уже тюленя — мне попадались забавные видео с этими существами. Стоит немалых усилий отвлечься от него, чтобы сосредоточиться на своей жертве. Та перестаёт сопротивляться и издаёт идиотский стон: это я применяю иллюзии. Конечно, можно было бы заняться с ней настоящим — это слово смертных уже стало привычным — сексом, как это бывало обычно. Но с некоторых пор я решила не размениваться на всяких непонятных субъектов, чтобы впечатления от близости с Уолтером, моим невинным Уолтером были ярче. А что эта близость рано или поздно произойдёт — сомнений нет. Я выкачиваю из смертного энергию, ощущая, как та течёт по венам, делая меня сильнее и могущественнее — пока, наконец, тот не обмякает и не падает на песок. Сработано чисто и бескровно — можно гордиться своим мастерством. А Уолтер, кивнув на блаженную рожу, тихо произносит: — По крайней мере, он умер счастливым… — Ой, только не говори, что тебе его жалко, — кривлюсь я. — Этот слизняк втирался в доверие к подросткам, и… — Ох. На свой потенциальный ужин Уолтер взирает нерешительно — как-никак это его первый раз. Хмурится — что выходит у него неожиданно очаровательно — и поджимает губы. Ладно, ладно, не стоит его торопить. И вдруг, словно осенённый, чертит длинным и острым — может, даже длиннее и острее, чем у суккубов — когтем линию вдоль туловища. Ещё несколько надрезов, напоминающих своей точностью хирургические — и труп аккуратно разделан до пояса. — Это где ты такому научился?! — Я даже не пытаюсь скрыть изумление. — Я не учился, — пожимает плечами Уолтер, — у нас это что-то вроде инстинкта. И с неприятным влажным хрустом отсоединяет кусок мяса, чтобы вгрызться в него клыками. Жуёт жадно, пачкаясь в крови — однако парадоксальным образом это вовсе не кажется мне отвратительным. Скорее наоборот — таким же естественным и милым, как практически всё, что он делает. И с каких пор я стала такой сентиментальной? Уолтер внезапно давится, вытаскивает изо рта дочиста обглоданную кость и выбрасывает её на песок… ладно, вот это уже зрелище сомнительное. Я вновь обращаю взгляд на труп, замечая развороченную грудную клетку. Точно. Сердце. Предложение сердца — это же какой-то романтический жест у смертных. Легко, играючи выудив ещё пульсирующий орган из тела, я с обворожительной — должно быть — улыбкой протягиваю его Уолтеру. — Не попробуешь? Надеюсь, оно не такое жёсткое, как у того мерзкого Воплощения… Если по степени обворожительности улыбка Уолтера и уступает моей собственной, то лишь ненамного. Он принимает сердце в свои окровавленные ладони и осторожно откусывает. Тут я будто даже некстати вспоминаю сцену из одного просмотренного недавно сериала: там героиня должна была съесть сердце — не человеческое, правда — в рамках некоего ритуала. Это было для неё явно мучительно… — и я уже открываю рот, чтобы разубедить Уолтера — как вдруг он стонет от удовольствия. Какой эротичный звук. Вот бы заставить издавать его в других обстоятельствах… Уолтер съедает сердце до последней крошки, вопиюще бескультурно вытирая рот рукой. И выносит вердикт: — Это и вправду невероятно вкусно! Его губы, по-прежнему, измазанные кровью, изгибаются в улыбке — привычной и непривычной одновременно. Струйка стекает по его подбородку, убегая к ключице, и я отчаянно хочу повторить её путь. И почему, спрашивается, не могу?.. — Ты весь перепачкался, как поросёнок, — цежу я с напускным недовольством, неумолимо надвигаясь на Уолтера. — Поросята, конечно, тоже иногда едят… всякое, но… ммм… Не даю договорить, захватывая его губы в свой плен, и мы неловко сталкиваемся клыками. Жадно посасываю, слизываю кровь — для меня не такую уж вкусную, скорее напротив, стремясь очистить — и открыть наконец его собственный вкус. Уолтер сначала замирает, но потом сам неумело шевелит губами в ответ и почти целомудренно кладёт руки мне на плечи. Как будто мы чинная парочка, танцующая медленный танец, а вовсе не суккуб и сирена, осуществляющие питательный процесс! — Виксария, подожди, пожалуйста. — Уолтер совсем некстати отстраняется. — Ты ещё не наелся? Боги, неужели все эти стенания на человеческих форумах о непомерной мужской прожорливости справедливы не только для смертных?! — Сама не знаю, чего во мне больше — возмущения или предвкушения. — О, нет, мне пока хватит. Но я же не один. Водоросль! Тут Уолтер издаёт странный звук, непохожий даже на его нелепое (ладно, на самом деле даже немного мелодичное) пение. Не то свист, не то клёкот, не то воркование… Из моря выплывает странное существо, кажущееся удивительно знакомым. Его будто сшили из двух животных: передняя половина тела принадлежит любимому питомцу Уолтера, а задняя — некой загадочной рыбе. И как только я умудрилась его не заметить? — Ко мне, малыш! Уолтер вынимает из распоротого брюха жертвы требуху жестом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика, и бросает «малышу», который тут же вгрызается во внутренности, урча и чавкая. — Ох, ладно, я была не права, упрекая тебя в неподобающем поведении за столом, — ворчу я. — Тебе есть куда стремиться! — И где же ты здесь видишь стол? — озорно осведомляется Уолтер, тут же начиная картинно озираться по сторонам. — А-а, так свой обожаемый сыр ты будешь есть как аристократ на приёме у короля. С пятью вилочками, всё как полагается. — Не совсем, — Уолтер мурлычет не хуже своего чудного питомца, — как на приёме у королевы. Слышать такое… лестно, и я в который раз за вечер расплываюсь в улыбке. Затем поднимаюсь на ноги и подхожу к Водорослю, всё ещё терзающему останки. Его шерсть была на ощупь — приходится признать — довольно приятной. А хвост? Я аккуратно касаюсь холодной чешуи, но Водоросль начинает мотать им из стороны в сторону. — Что это с ним? — Похоже, ему это не нравится. Досадливо цыкнув, я возвращаюсь обратно, а Уолтер чуть ли не виновато добавляет: — Может, он просто пока к тебе не привык. — И давно он… такой? В смысле, кот-рыба? Не то чтобы я чему-то удивлялась после всех просмотренных видео с котами, но… — С самого рождения, — охотно поясняет Уолтер. — Он, как и я, скрывает свою истинную сущность от людей. А впрочем… мы оба сочетаем в себе две сущности. Гоняться за мячиком ему нравится не меньше, чем плавать и нырять. — За мячиком, как же! В последний раз мячики его ни капли не интересовали, а вот пояс на моём платье… Он, видимо, счёл, что это самая подходящая для него игрушка! — Водоросль! Ну ты и безобразник! — Уолтер удивлённо распахивает глаза, но в них не видно и тени желания приструнить своего любимца. Ладно, чёрт с ними, как говорят смертные… — А как же жажда крови? — Она у наших морских котиков просыпается ровно тогда же, что и у их хозяев. А хозяина они выбирают себе только одного и на всю жизнь. Не могу не восхититься такой преданностью, однако тут же прагматично замечаю: — Но он ведь не сожрёт всё? И что же, мясо испортится? Неужели я зря старалась? — Конечно, не зря! — Уолтер энергично мотает головой, охлаждая мой пыл. — У нас под водой что-то вроде… людских холодильников. Точно, чего ему лежать без дела? Спасибо, что напомнила! Я мигом! И не успеваю я глазом моргнуть, как он водружает себе на плечо то, что осталось от туши, и ныряет под воду, громко плеснув хвостом. Проходит минута, пять, десять… Я начинаю даже опасаться, уж не утонул ли он (что за чушь, сирена утонуть точно не способна) и не стал ли обедом ещё какому-нибудь морскому хищнику — как вдруг на поверхности воды появляется Уолтер собственной персоной. Без своей ноши, без следов крови и с клыкастой улыбкой до ушей. — Ты где пропадал? Дрался с акулой за свой трофей? Уолтер заливисто хохочет: — Акулы здесь не водятся! Справиться с припасами — пара пустяков, а вот с моей многочисленной роднёй… Мама, Синтия, все мои дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры — каждый счёл своим долгом поздравить меня со вступлением во взрослую жизнь! Не придумав, как пошутить, лишь вздыхаю и устраиваюсь на песке поудобнее. А ведь и правда, у Уолтера же столько родственников, с которыми он мог бы разделить столь значимую веху своей жизни. И он, кажется, любит их, и это взаимно. Но всё же… сейчас он со мной. Со мной одной. У демонов нет души, однако что-то тёплое поднимается вверх из солнечного сплетения. Уолтер ёрзает, как на иголках — ему-то найти удобное положение на суше ещё сложнее, чем мне — и баламутит воду кончиком хвоста. Прижимаясь к его плечу — сначала случайно, а потом и намеренно — я наблюдаю за закатом, окрашивающим море в красный цвет. Красный, как пролитая недавно кровь. У берега что-то мерцает и переливается — так красиво, что вздох изумления сам срывается с губ. — Это что за магия? — А это и не магия! Всего лишь планктон. — План… что? Ладно, посмотрю потом в ГусьГоу. Я бездумно поглаживаю хвост Уолтера — благо тот, в отличие от Водоросля, не возражает, — разглядывая переливающиеся в свете умирающего солнца чешуйки. На ощупь хвост прохладный и немного скользкий, но не как какая-нибудь рептилия, а скорее даже похож на новую шёлковую ночнушку — мягкую и приятную. Вдруг пальцы натыкаются на что-то странное, бугрящееся под кожей… Хмыкнув, приступаю к новым исследованиям: сдвигаю чешую в этом месте, словно двухцветные блёстки на своей новой косметичке. Однако метаморфозы оказываются куда экзотичнее: откуда-то из недр хвоста выступают два неких бело-розовых отростка с небольшими шипами. — А это что? — Вопрос вылетает сам собой, и я — неожиданно для самой себя — тушуюсь, чувствуя себя донельзя глупо. Действительно, что бы это такое могло быть? Однако Уолтер не даёт этому ощущению разрастись: совсем по-человечески краснея, он опускает взгляд и поясняет: — Мы так… размножаемся. — Уж что-что, а размножаться я не собираюсь! — фыркаю я. — Ну-у… Это же необязательно. Можно и для удовольствия. — Это очередная лекция по сиренологии или предложение? Уолтер не выказывает никаких признаков недовольства, и я воспринимаю это как карт-бланш. Перекатываю между пальцами странные отростки, которые тут же твердеют и удлиняются. С сиренами я дела никогда не имела. Надо же, и подумать не могла, что… Размышления обрывает рваный вздох и выстрел полупрозрачной жидкости, не слишком похожей на человеческое семя. Облизываю руку — по вкусу как морская вода, ничего противного. Занятно, но… неужели так быстро? Да и потенциал для шуток про длину хвостов уже упущен… Уолтер дышит так, будто бежал марафон — ну или плыл — и я словно только сейчас осознаю: это я сделала с ним. С моей прелестной сиреной. Почему-то это кажется чем-то запретным и порочным даже мне, демонице. Широкая грудь, по которой стекают капли воды — теперь не крови — напряжённо вздымается, и я фиксирую взгляд на ней, отвлекаясь от экзотичной анатомии. — Ты что же, никогда..? — Я даже забываю вложить в голос хоть немного вызова. — Это тоже мой первый раз, — Уолтер старательно изучает взглядом песок. Девственники среди моих жертв попадались, пусть и крайне редко. Какие-то из них были отягощены иными грехами, какие-то одержимы похотью похлеще иных развратников… Но Уолтер — нечто совершенно иное. В нём нет порочности — факт, заставивший меня когда-то ошибочно окрестить его скучным, лишний раз подтверждается. Он не хотел причинять зла, терзая мясо грешника. И не хочет причинять зла мне, сгорая от плотского желания. Не говоря о том, что очень вряд ли смог бы, даже если бы захотел. Уолтер так невинен — и это не лишает его соблазнительности, совсем напротив. Очевидно впечатлённый пережитым, он не считает нужным скрывать свои эмоции: ни тяжёлого дыхания, ни дрожи, ни изумлённого взгляда — и изумление это явно приятное… Я замечаю, что те самые отростки вновь поднимаются, и почему-то думаю: как цветы под лучами солнца. Человеческие мужчины так быстро не восстанавливаются. И всё-таки… как это работает? Я протягиваю ладонь к хвосту Уолтера — уже без стеснения (в самом деле, где я и где стеснение?), однако он выдыхает краткое: «не надо!». — Не надо? — Не без доли разочарования отдёргиваю руку. — Ну не надо — так не надо. Голубые, словно его стихия, глаза расширяются, и он вздрагивает, борясь с собой. — В смысле, надо. В смысле, можно. В смысле… — Уолтер частит, перебивая сам себя, — продолжай. Если хочешь, конечно. Я не сдерживаю смешок, надеясь, что это не спугнёт мою милую сирену. Его щёки становятся пунцовыми даже при вечернем освещении, а развитые мышцы торса вздрагивают от волнения. Для меня почти никогда не имела значения внешность и тем более личность жертвы, но Уолтер — не моя жертва. Трексия (будь она неладна) успела научить меня совершать жатвы, не отнимая жизнь, и всё же я самую малость беспокоюсь. Однако возбуждение, смешанное с любопытством, выходит на первый план. Я трогаю отростки — то одновременно, то по очереди, отчего те набухают и делаются твёрже, и разглядываю то, на что почему-то не обратила должного внимания. Небольшие шипы — правда, не жёсткие, а упругие. Раньше я думала, что меня ничем не удивишь, но этот парень уже в который раз опровергает это убеждение. Не могу не воображать, как эти штуки должны ощущаться внутри. Ох. Бьюсь об заклад, что даже у Трексии в её широком арсенале нет подобной игрушки… да чёрт бы драл эту Трексию, о ней хочется думать в последнюю очередь. — И как вы… — Я многозначительно обвожу рукой пространство в верхней части хвоста, — ну эм. Справляетесь? Может, я бы даже слегка покраснела, не будь красный моим естественным цветом кожи! В косметических магазинах я встречала пудры и тональники для самых разных цветов кожи, но только не для моего — или Ксантеи — демонического облика. Чтобы вернуть себе уверенность, я коварно ухмыляюсь: — Ах да. Нашла у кого спрашивать. — Женщины-сирены устроены… соответственно. — Уолтер отвечает тоном прилежного ученика, хотя алым загораются даже кончики его ушей. — У них… — Достаточно информации! — Я машу на него рукой. — Мне ещё с твоей мамой общаться. Может быть. — Вообще, не все мои сородичи вступают в связь именно с сиренами. Бывало и такое, что кто-то совокуплялся сразу с двумя… Новый виток лекции по сиренологии прерывает мой раскатистый смех: — Ты даже с одной женщиной не был, а тебе уже двоих подавай? — Нет, нет! — Уолтер отчаянно мотает головой, отчего льняные пряди летают из стороны в сторону. — Мне нужна только ты. — То-то же. Мой голос сочится удовлетворением, граничащим с тщеславием — но, кажется, только сейчас мы оба осознали, как звучит эта фраза. Моё дыхание на миг сбивается, а Уолтер сконфуженно опускает глаза… которые застывают на моей груди да так от неё и не отлипают. — Как не стыдно? — Я артистично изображаю укоризну, тут же заводя руку за спину и дёргаю хлипкий узел, развязывая чисто символический лиф. Встаю с колен и подхожу к Уолтеру всплотную (та ещё задача, учитывая длинный хвост), соблазнительно покачивая бёдрами — суккуб я или кто? — Дотронешься? Уолтер наконец поднимает взгляд — не без усилия — и принимается изучать менее эротичный, но немногим менее привлекательный объект — свои руки. Увенчанные длиннющими когтями, в остроте которых я сегодня уже имела честь убедиться. — Я боюсь. Смертоносное существо боится причинить боль другому смертоносному существу! Звучит абсурдно и трогательно одновременно. Я переплетаю пальцы Уолтера со своими — что требует усилий, учитывая перепонки, почти как у лягушки — и призываю растопырить их веером. Когда Уолтер уже без указаний накрывает мои груди ладонями, я вздрагиваю — тут его кожа кажется такой мягкой по сравнению с твёрдыми чешуйками на предплечьях. Я срываю с себя последний элемент моего скудного демонического гардероба — набедренную повязку, и отступаю назад, позволяя разглядеть себя со всех сторон. Провожу руками по своим изгибам, возбуждаясь ещё сильнее. ‎Ну почему я родилась такой шикарной? Просто сил нет. Тяжёлый вздох лишний раз подтверждает, что зрелище нравится не только мне. Конечно, я привыкла, что смертные ахают, охают и капают слюной при виде меня — но ведь лицезреют они мой иллюзорный человеческий облик. Увидели бы меня с рогами и хвостом — визжали бы хлеще свиней на скотобойне! А Уолтеру нравится. Ещё как нравится… При взгляде на удивительные отростки меня охватывает смесь желания и исследовательского азарта. Я надавливаю на его мощную грудь, заставляя лечь на песок, чтобы хоть немного облегчить задачу нам обоим. Уолтер подчиняется, и длинные локоны рассыпаются по песку, подобно змеям на голове Медузы Горгоны из людской мифологии. Примеряюсь, как бы мне лучше сесть, нависаю над одним из отростков, широко раздвигая ноги, чтобы не мешал второй… Пока что я только дразню Уолтера — а заодно и себя — едва касаясь этой странной, но точно не противной части тела. Он стонет — даже когда он поедал сердце моей сегодняшней жертвы, то не издавал настолько эротичных звуков! Я польщённо улыбаюсь, но это только начало. И медленно, едва сдерживая дрожь от напряжения бёдер, продвигаюсь, принимая это чудо природы в объятия своей плоти. — Как это… кхэм… вообще называется? — решаю поинтересоваться я. Вот это я вовремя! Уолтер произносит какое-то невоспроизводимое слово на своём сиреньем языке. Мне известно много заклинаний, и некоторые из них звучат довольно замысловато — но все они и в подмётки не годятся этому набору звуков. Так что выношу вердикт: — Я не буду его так называть. О, вот и те самые шипы. Ощущаются… своеобразно, но уж никак не больно. Я приподнимаюсь, позволяя члену («отросток» звучит недостаточно масштабно) выскользнуть из себя. Насаживаюсь снова — и уже сама не сдерживаю чуть ли не звериного рыка. Как же это хорошо! Продолжаю двигаться, наблюдая за лицом Уолтера и впитывая в себя каждый рваный вздох, каждый взмах длинных ресниц, каждый излом бровей. Всё это не позволяет ни на секунду забыть о том, что подо мной не секс-игрушка, а живое существо. Самое удивительное из тех, с кем мне доводилось бывать, и такое странно близкое мне. Осмелев, Уолтер кладёт руки на мои бёдра — не сжимая и даже не гладя, а будто спрашивая разрешения. Будто оно не было дано уже давно. Член пульсирует внутри, приятно распирая стенки и стимулируя гладкими шипами. Эта интенсивность ощущений так контрастирует с внешней невинностью Уолтера, и я даже не знаю, что будоражит меня сильнее. Внезапно он вздрагивает всем телом, и меня подбрасывает словно на аттракционе — на днях он как раз познакомил меня с этой частью людской культуры. Уолтер уж точно этого не планировал, но из-за нового мощного броска я приземляюсь на его член так правильно и приятно… Поразительно, как эта необузданная стихия умудрялась притворяться лёгким бризом. Чтобы не упасть, я хватаюсь за его плечи, покрытые гладкой чешуёй. Теперь активности от меня требуется меньше — тело Уолтера, едва ему подвластное, делает основную работу. Его хвост молотит по песку, грудная клетка ходит ходуном, а кисти наконец-то сжимают мои бёдра. Вероятно, тоже ради опоры, но как же эротично это ощущается… Вдруг на очередной фрикции пальцы соскальзывают, и остриё когтей совсем слегка царапает кожу. Но это уже заставляет Уолтера испуганно ахнуть и отдёрнуть руки. — Виксария, прости! — Да ладно тебе! — фыркаю я. — Такая мелочь регенерирует в момент. Я беру кисти Уолтера в свои, заставляя ощупать уже совершенно гладкую кожу. И тут он, словно восполняя недополученные ощущения, принимается исступлённо трогать мои ноги, спину, бока… Всё ещё контролируя когти, но уже без страха — к моему удовлетворению. Время от времени я задеваю бедром второй член, тоже твёрдый и прямой. Конечно, это тоже по-своему приятно, но насколько было бы выгоднее, если бы у сирен он располагался спереди, а не рядом! Правда, оргазма я достигну и так: я не успела разглядеть, сколько там шипов, но теперь кажется, будто их огромное множество — и все они приятно щекочут внутри, так, что всё скручивается только сильнее с каждым новым движением. Уолтеру явно не хватает воздуха, и его жабры приоткрываются на каждом вдохе. Я прикасаюсь к этим трепещущим лепесткам предельно аккуратно, почти зеркаля его собственную осторожность — но, в самом деле, вдруг я могла бы навредить? Уолтер выгибается дугой и от избытка ощущений снова бьёт хвостом — да так, что песчинки долетают до моей спины. Меня заполняет слегка прохладная жидкость (хорошо, что суккубам не надо беспокоиться о контрацепции!), шипы буквально пригвождают меня к его телу — и этого оказывается достаточно и даже слишком много для того, чтобы я закричала от мощного взрыва наслаждения. Уолтер же поёт — ту самую песню, от которой у меня завяли уши при первой нашей встрече. Только теперь его голос дрожит, а это мычание вовсе не кажется мне глупым… Некоторое время мы просто тяжело дышим, не разъединяясь, позволяя себе прочувствовать случившееся. Я немного иронично думаю о том, что это немного похоже на инициацию у смертных. Потом я всё же наконец слезаю с Уолтера — вероятно, с такой же тюленьей грацией, какая была у него — и устраиваюсь рядом. А он, словно компенсируя упущенные возможности, обводит подушечками пальцев плечи, шею, подбородок — вновь совсем невинные ласки! Проходится по рогам, скользя от основания до острых концов — такого со мной никто никогда не делал. И в этом жесте столько того, что смертные называют принятием (и, может, чего-то ещё), что моё только-только успокоившееся сердце снова дёргается. — Интересно, в человеческом облике это сложнее или проще? — задумчиво вопрошает Уолтер. Я ухмыляюсь его любопытству: — Потом проверим.