О полуночных разговорах

В прорешины разломанных рёбер здания Кейпсайда пролезает холодный бриз канала, цепляется за торчащие остро металлические балки, пытается свалить почерневшие кирпичи, которые и так еле держатся друг за друга; он добирается до убогой полузаваленной комнаты ослабевшим ветерком. Проскальзывает понизу, не задерживается у ног Стебана, сидящего на диване, из которого пружины лезут, и, растеряв силы, к верху не поднимается. Оставляет горячую конфорку в покое, позволяет ей выполнить свою главнейшую задачу – нагревать турку с кофе; над ней сгорбился Улисс, наблюдает за появляющимися на поверхности пузырьками, он чувствует слабый аромат порошкового кофе, горький и неприятный, но денег у них хватает только на такой. Полный момент – перерыв в дискуссии, пока Стебан найдёт новые аргументы в сложном рисунке ковра на полу, перебрав все разговоры прошедших дней и обнаружа в них ненужную деталь, сказанную тем, кто снова не пришёл. Лопается очередной пузырь, Улисс снимает турку, забирая у горелки последнее дело, разливает кофе по не самым чистым чашкам, кладёт кубик сахара в одну, в другую – ничего. Неудобные ручки избегает, ладонями греется о керамику и отдает ту, что почище, Стебану, садится рядом, не на спинку дивана, слева от него, правее самого себя. Первый глоток – самый важный, его делает Стебан, держа чашку за ручку, второй рукою теребит короткую щетину, готовится. Улисс помнит последние сказанные слова разговора, до предложения о кофе были прения о возможности сотрудничества с другими мазовисткими кружками: они оба выдвигали аргументы против этой идеи. Но всё как-то затягивается, новый порыв ветра разбивает спёртый воздух, идя по двум парам ног, добирается до остывшей горелки и разочаровывается в самом себе. Стебан кашляет – сигареты дают о себе знать – и, продолжая изучать узор ковра, произносит: — Несмотря на наши слабость и малочисленность, мы не можем сотрудничать с другими школами, — пьёт сладкий кофе, деталь находит место. — Я вспомнил, как недавно Феликс предлагал обсуждать на предстоящей встрече книгу одного готтвальдца. Но ты понимаешь, это просто немыслимо! Готтвальдцы не теоретики мазовизма, они далеки от нас. О, конечно, Улисс всё понимает, он со Стебаном не первый день знаком и знает, что сейчас прения близ своего логического конца, ему лишь нужны последние слова, после они начнут искать другую тему; и он отстраненно делает мелкую вставку, протирая запотевшие очки потрёпанным платком. — Их книги всё равно читать невозможно, — поворачивает голову к стене и продолжает, упуская момент для остановки. — Пустые потоки размышлений подводят их к одному единственному ответу – немедленная смерть. Причём смерть в системе, которую интеллигенции и пролетариату не разрушить, только критиковать. Они не видят будущего ни для себя, ни для пролетариата, считай, они не видят будущего ни для кого. И вместе с этим верят в верность теории Мазова, выливая на неё поток психологизма. Где-то близко, за остатками стены волны слоями друг на друга находят, мерно шумя, Стебан прислушивается к ним, разбирая их движение вместе со словами Ули; кажется, дело не только в их философии. Тезисы, аргументация, выводы – теория его абсолютно верна и подходит обычным ужасающим оценкам других школ, которые даёт Ули на встречах, но разочарование не вписывается в привычную систему оценивания, давно выученную Стебаном за время дружбы с ним. — Вы проходили работы готтвальдцев на курсе? — отлипает от ковра, собирается. — Ты явно знаешь о них больше меня. — Нет, — Улисс ногтем по кружке стучит, от стены взгляд уводит, — Я из Готтвальда, родился там и вырос. Он рукою шарит в кармане, достает две конфеты в пестрых обёртках, протягивает удивлённому Стебану; Улисс их купил во «Фриттте» (думает о двух т, вместо трёх) у девчонки ненамного младше его самого, лопнувшей первый за сегодня пузырь своей жвачкой. Они не готтвальдские, нет, это не внезапный жест-доказательство, конфеты – просьба матери, звонившей утром, знающей, что Ули не любит сладкое. И Стебан не отказывается, осторожно забирая, название его интересует мало, больше – новый факт об Ули. Дешёвый шоколад хрустит на зубах невкусно, но сладко так, что он начинает жалеть о каждой песчинке сахара в кофе, жалеть и ждать любых слов от Ули, пока тот упрямо молчит, любуясь стеной, ещё не тронутой Синди. Сдайся первым, почти невербальный знак. — Так в готтвальдских школах подробно изучают местную философию? — это бредово, даже для Готтвальда, даже для их кружка, и Стебан всё равно произносит. — Нет, — Улисс беззвучно ругается себе под нос, отворачиваясь от стены, и встаёт с дивана, повторяется, — Конечно, нет! Три шага, стулья напротив всегда пустые и холодные; он достаёт последнюю конфету из кармана, громко обёрткой шуршит и съедает шоколад: приторно, неприятно, но ему скорее горько, чем сладко. Хлопком по колену признается – лопается последний пузырь. Улисс привык к разговорами не о теории, к аргументации Стебана, основанной на сентименталистских авторах, ко многому, кроме своей реальности, начавшейся пять лет назад на узкой кухне квартиры на седьмом этаже. О ней Улисс говорить почти ненавидит, и сам подводит Стебана к ненужным вопросам; он ведь забыть боится, потерять в плазме дней, отдав самые болезненные моменты ей. — Я слишком хорошо знаком с готтвальдской школой, потому что мой отец увлекался ей и скупил все книги этих депрессивных курильщиков. Он был обычной деталью системы, ты понимаешь. Его интерес не связан с работой. Иногда мы даже обсуждали некоторые аспекты их теорий, — очки поправляет. — Отец повесился, когда мне шестнадцать было. Ни записок, ни просьб, ничего. Система окончательно сломала или эти книжки, я уже не хочу знать. Не двигается взгляд – у Стебана только пальцы по кружке смещаются; он смотрит на Ули, пытается представить его отца и ошибается раз за разом. Стебан смотрит спокойно и растерянно, как бы сквозь Улисса и прямо на него, абстрагируется к высотке в Дельте, блестящей в ночи и наполненной людьми, думает о своей матери и первой странице главного манифеста Мазова; это длится меньше минуты, в которую Улисс успевает поставить полупустую кружку на стол и вспомнить причину своего интереса к мазовизму. Неправильная ролевая модель, безнадёжная вера в иное будущее и сломанный, незаконченный мир – из-за них они сидят здесь. — Извини, Ули, мне жаль, — ненужные слова, лишь бы прервать затянувшуюся тишину. Стебан ловит улыбку его, такую неуместную; для Улисса она единственная подходящая реакция, когда жалость, вложенная в руки насильно, набила оскомину, когда жалеть уже поздно, остаётся только молча принимать. Он съел конфеты не задумываясь, что важнее остального, важнее неловкого разъяснения, которое Улиссу хотелось бы оставить при себе. Всё можно выставить в вину уже после встречи, в комнате общежития, обо всем можно подумать позже, когда Стебан не будет смотреть на него, как на брошенную собаку. Улисс вздыхает; через время (ему хочется, чтобы этого не случилось) он случайно вспомнит этот разговор и снова рассыпется в прошлом, ведь оно превращается в безобразную массу, становясь всё дальше и горше. — Видел коробку от Синди? — он хватается за первую возможность вернуться к настоящему. — Конечно, — Стебан живёт в этом здании, конечно, он её видел вместе с Череп, — Там только пустые спичечные коробки внутри. — Спичечные коробки, — судорожно перебирает схемы из книг по архитектуре, это чтение вне курсов, вне кружка, его случайное увлечение. — Спичечные коробки. — У меня есть идея, что с ними делать, — поднимается со стула, садится рядом, на спинку, как и всегда. По бумаге скользит карандаш, за ним – кривоватые линии, Улисс чертит неаккуратно и медленно, быстрее на словах объяснить было бы; но Стебан ждёт его, допивая холодный кофе. Итог мучений это нереальный пик стремлений архитектора, выведенный на обрывке листка угольным карандашом. Монументальная снаружи и хрупкая, как лёд, изнутри, башня способна простоять мгновение или вечность, что-то среднее между — такой её объясняет Улисс, склонившись, и Стебан улыбается, наконец, уместно; сегодняшняя встреча закончится позже, чем обычно.