Порядок вещей

— Хён, — вкрадчиво начал Минхо. — У моего друга — Сонхвы, ты же помнишь Сонхву — небольшие проблемы. Когда тот обещал познакомить Чана со своим лучшим другом — из тех, что имелись у того вне группы, разумеется, то есть лучшим-не-считая-Джисона, — Чан представлял себе несколько иное. Кого-то иного, точнее (и честнее) говоря. Да, разумеется, он слышал про Сонхву. Видел Сонхву. Слышал от самого Минхо — очень странные, разрозненные детали: про любовь к LEGO, про интерес к дизайну интерьеров, про неудавшуюся карьеру рэпера и удавшуюся — певца, про недавний опыт появления на подиуме (эту часть Чан как человек, из всех брендов кое-как переносящий только строгий сынминовский Burberry, нарочно пропустил тогда мимо ушей). Видел Сонхву в клипах Ateez, демонстрируемых восторженно хвалящимся творениями своего ненаглядного Хонджуна всем подряд Феликсом. В клипах Сонхва казался человеком, сродни тому же Чану эксплуатирующим сексуальный образ вовсю. Более того, самому Чану, пожалуй, было далеко до той смелости, с которой Ateez предлагали зрителям себя: далеко до той смелости, с которой зрителям предлагал себя конкретно Сонхва. Хотя если бы Чана спросили, какое мнение у него сложилось о Сонхве к текущему моменту их приблизительно пятилетнего, по большей части заочного, если не считать Kingdom (в котором Сонхву Чан почти не видел, зато много слышал о нём от Минхо), знакомства, то Чан затруднился бы с ответом по одной очень простой причине. Честно говоря, до сих пор ему это мнение иметь не требовалось вовсе, точно так же, как не требовалось и иметь мнение о каждом айдоле из тех, с кем он пересекался за последние семь лет хотя бы раз. В конце концов, речь шла не о суке-Вонён, слава которой разошлась далеко за пределы внутренней кухни кей-попа, а так, всего лишь о каком-то там Сонхве. И тем не менее под влиянием Минхо, под влиянием клипов Ateez — в конце концов, под влиянием Феликса и Чанбина — Чан ожидал бы кого-то вроде Уёна, смешанного с Ханом, то есть живую совокупность всего того, что сам он ненавидел в людях до глубины своей души. Здесь стоило сделать небольшую поправку: Хани Чан искренне любил, но только тогда, когда не жил с ним в одной комнате или хотя бы в одном общежитии. Прекраснейший, восхитительнейший хаос, вносимый Ханом в тексты, вне работы, в реальной, настоящей, заэкранной жизни превращался в хаос бытовой: чтобы превратить вылизанную дочиста комнату в олицетворение бардака и хлева, Хану потребовалось бы не больше пятнадцати минут. Чан же… Да, разумеется, стоило ли пытаться скрывать, если даже stay были в курсе? Давным-давно, ещё в первый год после ухода Уджина, Чану поставили диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство», и с годами этот диагноз с какой-то стороны и в какой-то мере поддавался влиянию терапевта, но с другой же — лишь расцветал. Чан ненавидел беспорядок. Да, он сумел избавиться от навязчивых идей повторяющихся ритуалов, сумел побороть преследующее его каждый выход из дома желание вернуться и проверить, всё ли он выполнил по списку — закрыл ли окна, выключил ли электроприборы, переставил ли шампунь после высыхания капель воды на бутылочке на постамент раковины, — но так и не сумел заставить себя привыкнуть к отсутствию рационального, удобного расположения вещей, которое сам он называл «строгим перфекционизмом», а Сынмин, например, — «признаками начинающейся старческой деменции». Единственным, кто из группы кое-как мог выносить требования Чана к помещению, которое он, пусть и временно, но считал своим домом, оказался Чонин. Дети думали, что Чан до сих пор пребывал не в курсе их частых ссор, однако он отлично слышал и большинство споров по этому поводу, и попытки спихнуть доблестную обязанность разделения жизни с любимым лидером друг на друга. В конце концов Чонин вызвался сам; квартиру с Чаном они разделили пополам, причём кухню убирал Чан, санузел — Чонин, и предсказуемо приблизительно раз в месяц Чану приходилось всё за ним перемывать. В периоды обострений — чаще. Чан предпочитал порядок; он любил, чтобы зубная щётка лежала справа от раковины, мыло — слева, ополаскиватель — рядом с щёткой, средство для снятия макияжа — рядом с мылом. Так или иначе, но это был сложившийся за годы рутины порядок: перед сном Чан смывал грим, умывался, принимал душ, занимался комплексным уходом за кожей лица, каждый этап — строго в свою очередь. Чан привык, чтобы всё было под рукой, чтобы всё было в порядке. Когда-то, давным-давно, где-то он прочитал прекрасную фразу: «Те, кто не могут навести порядок в собственной жизни, пытаются навести его вокруг себя». Пожалуй, это многое объясняло; одна эта фраза, точнее, раздумия над ней гораздо больше помогли Чану справиться со своими проблемами, чем половина назначенных ему врачей. Когда Уджин ушёл, группа почти развалилась. Потеряв старшего, потеряв хёна, фактически потеряв негласного лидера — впрочем, против которого в последние месяцы выступали уже чуть ли не все семеро, исключая Чана, ненавидевшего Уджина с самого начала, — все они не знали, что делать. Всё, к чему они привыкли, пошло прахом. Вынужденный строить отношения внутри и снаружи группы с полного нуля, в те дни Чан разучился спать и понял, что не может положиться больше ни на кого, кроме себя. Именно в те дни он приобрёл привычку проверять всё по сто раз и перепроверять за другими — даже за членами собственной группы, поначалу очень на него обижавшимися на очевидное, с их точки зрения, предубеждение. Когда Уджин ушёл, поставив под сомнение существование всей группы в целом, почти развалился сам Чан. Как могло всё, к чему он шёл долгие годы, всё, что он строил эти долгие годы, оказаться сломанным одним-единственным человеком?.. Группу Чан собирал воедино ещё несколько лет, с трудом пережил хиатус Хёнджина… Тогда ему очень сильно помог Kingdom, взявший на себя часть обычных его обязанностей по присмотру, контролю, утешению… Или, может быть, стоило сказать честно — помогли Ateez, взявшие на себя часть его обязанностей?.. Впрочем, Чан хорошо знал, что точно так же помогали Ateez в ответ и они сами: Уён, отчаянно скучавший по отсутствующему Минги, нашёл друга в Чанбине, Сонхва, переживавший за свою группу почти так же, как переживал за свою Чан, подружился с Минхо. И хотя Феликс начал встречаться с Хонджуном лишь спустя пару лет после Kingdom, познакомились эти двое ещё на шоу, и это всё равно считалось за помощь. Всё, что представлял себе Чан относительно Сонхвы, строилось на строгом фундаменте из редких встреч, на который наслаивались откровенные, сексуальные образы из клипов, бытовые рассказы Минхо и собственные страхи увидеть кого-то, кого он не сможет выносить дольше пятнадцати минут кряду. Как, например, Уёна. Здесь история не слишком отличалась от истории с Хани, однако если Хани умел быть тихим и вообще в глубине души скорее являлся интровертом, то о присутствии Уёна где-то неподалёку Чан обычно узнавал сразу, как только тот попадал в радиус его слышимости. Уён, казалось, не затыкался никогда, чем начинал нервировать любящего, чтобы никто ему не мешал, Чана уже спустя несколько минут. Когда же к Уёну добавлялся не только Чанбин, но и остальные дети, Чан предусмотрительно оставался ночевать в студии. Сонхва же… просто не приходил к ним ранее совсем. Может быть, не считал нужным, или Минхо почему-то того не звал? Тем не менее именно отсутствие конкретного впечатления, как хорошего так и плохого, помешало Чану послать Минхо вместе с Сонхвой сеять рис на Луне сразу после первого же вопроса. — Та-а-ак, — настороженно протянул он. — И что ты в связи с этим хочешь от меня? — Чтобы ты поделился комнатой, — честно перешёл к финалу, пропуская промежуточные этапы уговоров, Минхо. — Ты же всё равно завтра в студии? — А у него своей нет?.. — Отопление не работает. Ему нужно где-то позаниматься в тишине, а там либо Уён, либо Юнхо, либо Хонджун. То есть либо один Уён, либо Юнхо, Сан и Минги вместе, либо сексуально травмирующие его Хонджун и Ликс. — Пусти его к себе, — без раздумий предложил Чан. — У Хани выходной, — тут же отмёл его вариант Минхо. — А у Инни — как раз нет, он с вами пишется. К сожалению, на этом возражения у Чана кончались, по крайней мере из тех, что сходу приходили в голову и казались хотя бы немного убедительнее звучащего по-детски «он будет трогать мои вещи и случайно переложит их». Минхо, который в отношении Чана периодически занимался тем же самым, только уже не по причине плохой памяти, а так, забавы ради, изначально бы наверняка не понял всей серьёзности этой его проблемы. Ко всему прочему, существовала ещё такая неприятная вещь, как долг лидера, и Чан чувствовал, что даже теперь, когда дело касалось постороннего человека, он не мог отказать пришедшему просить за того одногруппнику. Минхо — взрослый, умный Минхо, — наверняка нашёл бы иное решение, существуй оно в принципе… Приняв его молчание за склонность отказать без дальнейших рассуждений, Минхо, точно сжалившись, нехотя добавил: — А ещё он твой поклонник. Чан ошеломлённо моргнул. — Что?.. — растерянно переспросил он, сомневаясь, что расслышал правильно. — Ничего! — вдруг вышел из себя Минхо и сердито поднялся с любимого кресла Чана, специально уступленному тому в самом начале разговора. — Я попрошу Хани домой съездить. Или к Сану, пусть трахаются там, достали. Это замечание — намеренно провокационное, поскольку Чан о новом увлечении Джисона вкупе с конкретным именем слышал в первый раз, а вот без имени и с кучей подробностей, включавших размер члена и умение им пользоваться, уже примерно в тысячный, — Чан оставил без комментариев не менее намеренно. И своего добился: сделав несколько шагов к выходу, Минхо недовольно развернулся и остановился, словно сварливая аджумма, уперев руки в боки. — Ты ему нравишься, — сердито выплюнул он. — Хва давно просил познакомить нормально! Только тебя же не вытащишь никуда, только в студию! В какой-то мере упрёк, пожалуй, был даже справедливым: напрочь уставая от мероприятий под прицелом камеры, вне её Чан оставался страшным домоседом. Или, вернее, студио-. В остальном же… Не в последнюю очередь Чан избегал любых мероприятий как раз по этой самой причине: большая часть его находящихся в счастливых отношениях друзей отчего-то вдруг задалась целью познакомить его с кем-нибудь. Учитывая, что вкусы и мнения у всех отличались, иногда крайне кардинально, от его собственных, поначалу Чан даже не всегда осознавал, что женщина-психиатр за сорок или, к примеру, его знакомый айдол, менявший личные местоимения раз по пять на дню — это тоже предлагаемые ему варианты. Кому-то эти варианты, вероятно, подходили. Только не Чану. Более того, пока ему не подошёл ни один из предлагаемых друзьями вариантов; как он признавался себе в глубине души — потому, что на самом деле он хотел чего-то совсем иного. Может, кого-то, кто бы понял и принял его таким, каким он был, без попыток переделать под себя или переделать в принципе, ну или выманить как можно больше денег. Меняться сам и платить за кого-то другого Чан был готов. Но, опять же, сам, а не по принуждению со стороны! Что в этом отношении нёс в себе Сонхва, Чан не имел ни малейшего понятия и, честно говоря, даже знать ничего не хотел. Но, натренировавшись на Джисоне, Минхо скорчил жалобную рожицу, и под расстроенный стук сердца, смиряясь с неизбежным, Чан вынужденно кивнул, а потом, когда Минхо с первого раза ему не поверил — кивнул снова. *** Сонхва приехал утром, приблизительно минут за двадцать до ухода Чана из дома, как они и договаривались, но всё равно тем самым спровоцировал ожидаемый, но неприятный приступ раздражения. Заранее представляя, каким трудом ему дастся экскурсия по квартире, включающая в себя список вещей, которые трогать разрешено — и которые запрещено, список того, что делать нельзя, — и, гораздо короче, список того, что можно, Чан откровенно морщился. За те пять минут, что потребовались Сонхве, чтобы добраться от подъездной двери до нужного этажа и позвонить в дверь, Чан успел пожалеть о своём согласии приблизительно трижды. Вопреки представлениям, стук в дверь показался Чану неожиданно робким. Уже протянув руку и коснувшись замка, он по привычке досчитал до восьми, чтобы не казалось, будто он караулил у входа, и только тогда разрешил себе нажать кнопку. Итак, спросил он себя, каковым окажется первое впечатление? Стоявший за дверью человек ничем, кроме смутно похожих черт лица, не напоминал того полураздетого демона, которого Чан помнил по клипам. Впрочем, и невротичного широколицего паренька с Kingdom тот напоминал ещё меньше: с одной стороны, мешало отсутствие косметики, с другой — пластические операции. Глаза стали шире, подбородок — уже, скулы — выше… Тем не менее своей индивидуальности Сонхва не потерял, и Чан узнал его сразу, как наверняка узнал бы и при случайной встрече где-нибудь на улице. Накинутый капюшон и висевшая теперь на одном ухе Сонхвы одноразовая маска в первое мгновение отвлекли внимание Чана, но всё же… Теперь, пожалуй, Сонхву он узнал бы и по глазам. По пристальному, внимательному, но неожиданно мягкому взгляду. — Доброе утро, — торопливо поклонился Сонхва, нарушив повисшее было молчание. Голос его оказался приятно тихим, не режущим слух, речь — разборчивой, а тембр — тёплым настолько, что Чан рефлекторно принялся примерять его на несколько давным-давно лежавших без дела демок. Что было смешнее всего, примерил успешно: как минимум пару бы Чан с ним записал. — Доброе, — спохватившись, распахнул он дверь. — Проходите, Сонхва-ним. Уже занеся ногу над порогом, Сонхва притормозил и с интересом взглянул в его сторону. — Я младше, Чан-ним, — тихо заметил он и, всё-таки пройдя внутрь, принялся разуваться. — Девяносто восьмой год. Нет нужды в вежливости. Ровесник Минхо. Неудивительно, что они подружились. Но как же Чану теперь следовало к нему обращаться?.. — Называй меня «хёном», — великодушно предложил Сонхве он. — Давай сюда обувь. На самом деле, конечно, последняя фраза ни на йоту не была предложением, а являлась полноценным приказом; перехватив старые, растоптанные кроссовки — видел бы Чонин, сердце бы разорвалось, — Чан тщательно вытер подошвы о коврик и только после этого убрал те в свою обувную тумбу. Достав и поставив перед Сонхвой одноразовые отельные тапочки, он аккуратно убрал упаковку в карман, чтобы выкинуть позже, и вопросительно улыбнулся, по привычке, словно фанату, продемонстрировав ямочки: — Пойдём, я покажу тебе всё?.. А эту гримасу, появившуюся в ответ на лице Сонхвы, Чан знал. Сложно было не наткнуться на неё при попытке погуглить: когда что-то шло не по плану, Сонхва улыбался словно Гарольд, скрывающий боль. Зеркалом хотелось отразить выражение его лица: что именно уже Чан успел испортить, он не имел ни малейшего понятия, но догадывался, что хоть что-нибудь да успел точно. Проходя следом, даже в отельных огромных тапках Сонхва умудрялся ступать тихо и неслышно. Скинув капюшон и убрав маску в пакет, а тот — в висящий на плече рюкзак, Сонхва плыл, словно призрак, и лишь тихий звук его дыхания напоминал Чану, что он здесь уже не один. — Это ванная, — распахнул Чан дверь и вежливости ради добавил: — Если захочешь воспользоваться, нижняя полка и всё, что на ней, моё, можешь брать смело. Синее полотенце — чистое. Вежливо осмотревшись, Сонхва кивнул, но вслух никак не прокомментировал ничего — ни брошенный торопившимся с утра Чонином грязный бритвенный станок на край раковины, ни его же разводы от зубной пасты на кране, — а лишь двинулся следом дальше. Коря себя и в мыслях выбирая приемлемую для Чонина казнь, Чан только указал на кладовую и слегка приоткрыл дверь, продемонстрировав сам факт её наличия, но внутрь Сонхву не повёл и вместо этого проводил того до конца коридора на кухню. И здесь, как оказалось, Чонин впервые чуть ли не за месяц оставил свой след. Спрашивается, что мешало Чану проверить всё заранее? Привык, расслабился… И теперь посреди раковины высилась небольшая стопка грязной посуды, заставляя Чана отчаянно краснеть от стыда. Почему Чонин даже не убрал ничего в посудомоечную машину? Айщ, этот ребёнок… Вырос, а ребёнком быть не перестал! — В холодильнике много еды, бери, когда проголодаешься, напитки в шкафу, извини, я сейчас, — скороговоркой выдал он и со вздохом засучил рукава. Требовалось закончить экскурсию и начать собираться на последний этап дозаписи, водитель уже наверняка ждал снаружи, но Чан не мог, физически не мог оставить всё прямо так, как было!.. Уже шагнув к раковине, он потянулся к крану, но тут же замер, стоило на его запястье оказаться лёгкой, но уверенной ладони. Сонхва смотрел спокойно: — Оставь, я помою. — Что?.. — от неожиданности растерялся Чан. В его доме никто и никогда, кроме Минхо, привыкшего с детства всё делать самостоятельно, не вызывался по собственной воле заниматься обязанностями по дому, и оттого он теперь рассматривал Сонхву так, будто встретил инопланетянина. Или в общежитии Ateez всё было заведено и устроено изначально иначе потому, что там жили лишь корейцы и лидер был корейцем?.. Айщ, эта корейская вежливость!.. — Ничего страшного, ты гость, — помотал Чан головой и попытался вежливо отобрать руку, но не преуспел: сжав пальцы, казавшийся тонким, даже тощим в своей безразмерной кофте Сонхва с неожиданной лёгкостью удержал его. — Оставь, — со слабой улыбкой повторил он. Наклонил голову набок: — Минхо сказал мне, что ты торопишься… хён? Ты разрешил мне поесть, и после этого я уберу и помою всё сразу, мне всё равно нужно будет сделать перерыв. В повисшем молчании Сонхва коротко улыбнулся, подождал немного и всё же закончил сам, словно пустил контрольную пулю в голову: — К тому же я люблю убираться. Как он вообще мог быть настоящим?.. Чан неверяще моргнул; такие люди вообще существовали? Ничего в Сонхве не говорило о его неискренности: смотрел тот с ровным выражением лица, совсем не смущался, стоя и держа за руку своего кумира, и… Айгу, зачем Чан вспомнил? Теперь его мучил следующий вопрос: как у Сонхвы получалось контролировать себя так хорошо?.. Точно сглазил: похоже, наконец осознав, что слишком долго не отпускает его, Сонхва испуганно отдёрнул руку и неловко потупился. Уверенность его, впрочем, никуда не делась. — Не беспокойся, хён, — глядя куда-то в пол, повторил тот. — Покажи мне, где можно позаниматься, и иди. Всё будет в порядке. *** …Похоже, Минхо рассказывал о Чане за его спиной слишком многое, предположил тот уже несколько часов спустя, продолжая невротически прокручивать по кругу в голове все события этого странного, непредсказуемого утра. Помимо едва уловимых и не имеющих чётких причин ощущений, которые Чан отнёс в отдельную категорию под названием «показалось», он обратил внимание, что Сонхва использовал конкретную формулировку — «всё будет в порядке», будет «правильно», если переводить на родной английский иначе, — которая сработала тогда сразу: Чан успокоился и наконец закончил экскурсию. Провёл Сонхву в спальню, показал стол, ноутбук — который тот сразу отодвинул в сторону, достав из рюкзака собственный, — розетку и лампу. Всё остальное — тетради, ручки, карандаши и даже хайлайтеры — у Сонхвы имелось своё. Всё равно, однако, Чан оставлял того дома с некоторой тревогой, только усилившейся, когда день начался с совершенно дурацкой попытки облить себя и всё вокруг молочным коктейлем. Футболку пришлось снимать и споласкивать в туалете под раковиной, а толстовку натягивать на голое тело, зали́тую клавиатуру — спешно менять, вытирать всё вокруг и утихомиривать смеющегося над ним до слёз Инни. Впрочем, уже через полчаса, после первой перезаписи повздорив с продюсером, Инни завис в телефоне и в конце концов раздражённо сообщил, что «ночует не дома, а поедет к «родне», усиленно кося глазами на менеджера. Понятливо, хотя и недовольно кивнув, Чан промолчал, но мысли его метались. От тёзки Хани Джисона, участника одной очень многолюдной группы, которого Чонин последние четыре года очень удачно маскировал то под роднёй, то под настоящим Джисоном, до Сонхвы, к которому ему самому всё равно пришлось бы возвращаться вечером в одиночку. В глубине души Чан надеялся свалить социальные обязанности по развлечению гостя до убытия на слишком прямого и грубого временами Чонина — и на то, что гость, поняв намёк покинет их по собственной воле в самом скором же времени. К несчастью, обижать Сонхву в планы Чана не входило, а ссориться из-за обиды Сонхвы с Минхо — тем более. Приходилось, сжав зубы, брать на себя обязанность быть радушным хозяином и вечером. К сожалению, спорить с Чонином было бессмысленно: пользуясь любой возможностью увидеться лишний раз с другом, но получив недвусмысленный запрет, тот банально сбегал, если считал, что его расчёты показывают возможность вернуться вовремя и без проблем. К удивлению Чана, Чонин не только с утра после таких вылазок ни разу не опаздывал, но и ни разу не оказывался замечен вездесущими вроде бы фанатами. Пока тому сходило всё с рук, Чан вынужденно смирялся, но где-то в глубине души всё равно всё же ждал катастрофы. Впрочем, он ждал её всегда и отовсюду, и особенно — возвращаясь сегодня домой. Поднимаясь по ступенькам к лифту, он рисовал себе устойчивые картины пьяной вечеринки, беспорядка, шума, жалоб соседей… Тем не менее, стоило створкам лифта раздвинуться на нужном этаже, Чан не услышал ничего. Точно и не было никого дома; могло случиться так, что Сонхва уже бы ушёл? Распахнув дверь, Чан обнаружил, точнее, услышал музыку. Едва различимую, совсем-совсем негромкую и уж явно не до такой степени, чтобы та помешала соседям, но сам факт… Сонхва не ушёл. Сонхва развлекался вместо того, чтобы заниматься, и, вероятно, не занимался в принципе?.. Сразу представляя себе исключительно худшие варианты, разувшись и аккуратно убрав ботинки, Чан напрямую прошёл на кухню, но, к своему изумлению, источника музыки там не обнаружил. Более того, на кухне не нашлось ни Сонхвы, ни грязной посуды: быстро оббежав комнату взглядом, Чан почти автоматически вернулся сначала к чистой, хорошо протёртой от брызг раковине, а затем — к приоткрытой для проветривания совершенно пустой посудомоечной машине. Чистая, сухая посуда стояла на своих местах в шкафчиках. Закрывая дверцу, Чан уже понимал, что музыка играет в ванной, однако всё равно из кухни, движимый любопытством, отправился именно в спальню — и та его не разочаровала тоже. Половина комнаты, которую занимала его кровать, осталась нетронутой: выверенные, словно по линеечке, стоящие на тумбочке коробочки и баночки, находились рядом с разложенными по номиналу и географическому принципу стопками монет из разных стран; неторопливо и, возможно, самую малость небрежно заправленная кровать сохранила все те же складки одеяла, что Чан оставил на ней утром… На другой же половине комнаты до сих пор светился брошенный Сонхвой ноутбук: на экране виднелись смутно знакомые упражнения по изучению грамматики английского. Рядом с ноутбуком нашлась раскрытая где-то на середине, исписанная мелким, убористым почерком тетрадь с кучей красных помарок. Листать Чан не стал, но с интересом всмотрелся в то, что было видно и так: похоже, основные трудности у Сонхвы имелись с лексиконом и временами глаголов в сложных предложениях. Ничего удивительного: и Чан, поначалу считавший, что неплохо говорит по-корейски благодаря матери-нейтиву, после переезда столкнулся с обидным осознанием, что никогда не говорил с матерью о музыке и оттого по уровню понимания происходящего на занятиях оказался близок к тем, кто по-корейски не говорил вообще. Ручка, карандаш и хайлайтер лежали параллельно друг другу в сантиметре от края тетради. Может быть, это не значило ничего, а может быть, это значило всё, но при виде этой картины Чан с удивлением ощутил, как у него теплеет в груди. За считанные минуты, даже не присутствуя физически рядом сам, Сонхва умудрился переломить уже начавшее складываться негативное впечатление о себе в свою собственную пользу; но почему отсутствовал сам Сонхва? Чем был занят? Пожалуй, ответ на этот вопрос мог бы стать той самой соломинкой, что окончательно сломила спину верблюду, и тогда шутки шутками, но Чан действительно хотел бы себе такого друга. Может быть, и не только друга, рискнул подумать он, пробираясь на кухню и открывая очередной за сегодня «гаторад». От вкуса мутило, но не с его графиком сна, питания и тренировок было привередничать: стадию дефицита витаминов и последующего облысения Чан в своё время уже прошёл и повторения той ситуации допускать не собирался, даже если ценой этому являлось ежедневное употребление ненавистных ему куда более, чем кофе, витаминно-минеральных напитков. Привычно содрав с горлышка пластиковое кольцо, пустую бутылку он оставил в пакете для переработки, а крышку — в соседнем, для другого пластика, и двинулся наконец в сторону приоткрытой двери ванной. За прошедшие минуты игравшая там музыка сменилась с кей-попа чуть ли не на рок, и в последний момент, услышав, как Сонхва подпевает тексту, Чан замер, словно соляной столп, с поднятой ногой. И всё-таки повезло, что рэпера из Сонхвы так и не вышло. Если у оригинального исполнителя — несмотря на студийное качество, для себя Чан окрестил его демо-версией, — естественный голос сам по себе оказался низким, басовитым, то Сонхва же со внезапной лёгкостью играл октавами и звучал неожиданно привлекательнее запертого внутри узкого диапазона исполнителя демо. Гулкая же, тесная, полная эха ванная лишь выгодно подчёркивала тембр Сонхвы и заставляла с восторгом вслушиваться и в его расщепленный надрыв, и в его же дразнящий шёпот. На этом шёпоте, а точнее, на иронично уместном what are you waiting for, наконец очнувшись и опустив ногу, Чан осмелился постучать в дверь. Внутри неловко охнули; тихий, скребущий мерный звук, что Чан считал до сих пор очень странной частью трека, прервался, а парой секунд спустя и вовсе повисла тишина. — Простите, Чан-ним, я увлёкся и не слышал вашего прихода… — в голосе Сонхвы проскользнуло явное смущение, а затем тот наконец распахнул дверь и явил Чану себя — раскрасневшегося, со вспотевшим, мокрым лбом, в знакомом кухонном фартуке и в розовых, мыльных резиновых перчатках. Осмотрев его с ног до головы и не упустив ни мятые в районе колен недешёвые штаны, явно захваченные Сонхвой с собой из дома, ни выраженный запах чистящих средств, ни знакомую уже неуверенную улыбку человека, осознавшего только что совершённую им самим ошибку, Чан нахмурился снова. Два варианта. Существовало всего два варианта. Или это была какая-то дурацкая шутка, придуманная Минхо — и тогда, пожалуй, следовало бы с ним серьёзно поговорить, потому что в таком случае Чан не гарантировал, что удержит себя руках, — или же… — Пусти меня, — хмуро приказал он. Сонхва молча посторонился. Одного взгляда, брошенного ещё с порога внутрь ванной, хватило Чану, чтобы понять, что так — не шутят. Ни у кого бы не хватило времени, сил и терпения шутить вот так на протяжении нескольких часов; отмыв каменную раковину, вечно белевшую из-за налёта, Сонхва протёр зеркала и, похоже, окно, а после перешёл к местами пожелтевшему от ржавчины поддону для душа и к текущему моменту каким-то волшебством умудрился добиться того, что не выходило даже у Чана — оттереть до белизны почти половину. — Простите, Чан-ним, — ещё раз повторил за его спиной, напоминая о себе, Сонхва — о себе настоящем, живом, а не о том образе, что в фантазии Чана в сильно уменьшенном размере летал на стрекозиных крылышках и, рассыпая пыльцу, махал во все стороны волшебной палочкой, творя магию чистоты. На настоящем Сонхве с перчаток всё ещё стекала вниз и капала тому на фартук остро пахнущая какой-то химией белая пена, но, словно забыв, что может повредить одежду, настоящий Сонхва прижимал молитвенно сложенные руки к груди и, похоже, вот-вот собирался начать ему стеснительно кланяться. Насмотревшись на реального Сонхву и убедившись, что это не его галлюцинация, Чан хрипло приказал: — Сними перчатки. Обычно не славясь склонностью к импульсивным поступкам, он всё-таки был хорошим лидером. От хорошего лидера требовалось уметь соображать и оценивать риски быстро, принимать решения иногда за считанные мгновения и брать на себя ответственность в том случае, если эти решения себя не оправдывали. Сейчас Чан напоминал себе загрузку Windows 11: мелькнула и мгновенно исчезла уже просчитанная таблица с исходными данными, плюсами, минусами и промежуточными фактами, которые отнести куда-то в одну из колонок оказалось невозможно. К примеру, Сонхва был красив: стоило ли это считать плюсом с учётом вероятного количества поклонников и не менее вероятного количества проблем из-за этого в будущем? Или — стоило ли это считать минусом с учётом того, что это стало второй причиной принятого им за считанные мгновения решения? Всё это: целая таблица, включавшая в себя и неловкое молчание, и облик Сонхвы, и принесённую с собой тем одежду, и неожиданный порядок, и оставшиеся на своих местах вещи Чана, — всё это мгновенно сложилось, подсчиталось и загрузилось в его голове, и выдало готовый результат. В последний раз ему приходилось ставить на карту столь многое лишь после ухода Уджина, когда в ответ на вопрос: «Готов ли Бан Чан-сси стать лидером?», он, подумав всего пару секунд, выдохнул резкое, уверенное согласие; но математика тогда, пожалуй, была посложнее. Восемь человек там и тогда — и всего двое здесь и сейчас. Пошарив в карманах в поисках привычно снятых перед мытьём рук колец, Чан не обнаружил ни одного и с опозданием осознал, что с утра, перервничав и отвлёкшись, оставил их все в на тумбочке в спальне. Единственным кольцом, что имелось у него сейчас при себе, оказалось только то самое пластиковое, содранное с бутылки от «гаторада», которое изначально планировалось крутить в руках во время ужасно неудобного разговора всё с тем же Сонхвой. Его он и достал, мысленно подбирая слова. — Почему вы так смотрите, Чан-ним?.. — не выдержал Сонхва, но на обращении вдруг стих, смолк, но через мгновение едва слышно поправил сам себя: — …хён? — У меня с собой только оно, — показал Чан ему это чёртово пластиковое кольцо. — Но ты выйдешь за меня?.. Вместо ответа, — а может быть, это и стоило считать ответом? — потерявший дар речи Сонхва разжал руки и, сам того, похоже, не заметив, выронил на пол перчатки. *** Если с утра Чан ещё не верил, что нравится ему, не сумев найти ни следа симпатии в его взглядах, жестах и манере держаться, то теперь все сомнения отпали, сметённые неоспоримой реальностью. Несмотря на разницу в силе и комплекции, лишь на миг оторвавшись от глубокого, жадного поцелуя, именно Сонхва толкнул его к кровати и сразу же забрался следом на колени. Его потемневшие глаза в сумраке, разбавляемом лишь светом экрана ноутбука со стороны рабочего стола, казались огромными и не имевшими радужки вовсе, точно у Джисона, с утра перепившего кофе. Движения же, напротив, хотя и торопливые, были точны и уверенны, но, потянувшись расстегнуть на нём кофту, Сонхва остановился на середине пути. — Можно? — Конечно, — выдохнул Чан. Чтобы не дрожали так заметно руки, он устроил их на поясе Сонхвы поверх одежды, но как ладони вместо этого оказались на горячей коже, для него так и осталось тайной века. Задирая разом и толстовку, и прятавшуюся под ней футболку выше, он очертил большими пальцами линии косых мышц и погладил неожиданно тонкие, слабые лопатки. Прохладный, свежий воздух сквозняком прошёлся по его собственной голой груди, и с малоразборчивым фырканьем Сонхва потянул ткань с его плеч. — И почему я ждал, что ты окажешься куда менее бессловесным?.. — словно бы для себя самого комментируя, лукаво протянул он, но почти сразу сменил тон. — А, откуда у тебя вот здесь такие мышцы?! Какие ты упражнения делаешь? Чан изумлённо нахмурился: ладони Сонхвы скользнули вдоль его ключиц и сразу исчезли. Не выказывая ни единого признака смущения, Сонхва зеркально принялся раздеваться и сам. Одежду тот аккуратно сложил. Оба раза, точно речь шла изначально не о страстном, торопливом сексе, а всего лишь, к примеру, о совместной ночёвке, и слабо, неловко улыбнулся: — Вот здесь, видишь? Сан говорит, что я недорабатываю. Но, наверное, я что-то делаю не так? Действительно, плечи его там, где Сонхва касался сейчас себя кончиками пальцев и вёл ими вдоль выступающих ключиц, выглядели непропорционально тонкими, слабыми, почти девичьими — если бы у девушек в принципе могли бы иметься такие широкие плечи. Тем не менее чтение лекций по поводу правильного использования тренажёров интересовало Чана что сейчас, что в глобальном плане далеко не в первую, а то и вовсе в последнюю очередь по самой очевидной в мире причине. — Сонхва, — мягко позвал он, по этой легкости переключения с темы на тему заранее ощущая, что будет сложно. Впрочем, будучи и сам непростым человеком, Чан и за окружающими признавал их право быть не проще; вопрос оставался лишь в том, насколько совпадали их внутренние «пазлы» или хотя бы не мешали ли друг другу, как у Чана с Джисоном, их основные выступы? — Да, хён?.. — с немедленной готовностью слушать и следовать советам Сонхва замолк и выжидательно уставился ему в лицо. — Я, конечно, могу рассказать и показать тебе прямо сейчас, — покривил душой Чан: главным авторитетом в их группе по отношению к спорту считался Чанбин, на втором месте располагался Минхо, и только на третьем — он сам: в спортзале Чан тренировался в последнее время нечасто и теорию совсем не любил. — Но ты уверен, что сейчас это самое важное?.. — А, — легко, смущённо рассмеялся Сонхва. — Прости. Обычно это Уёна ругают за то, что он пристаёт к людям, но вот и мне досталось. Я не буду задавать больше дурацких вопросов, честное слово. — Задавай, — поспешно разрешил Чан, опасаясь, что Сонхва подумает, будто неинтересен ему совсем или интересен только лишь с точки зрения секса. — Только не жди, что я отвечу прямо сейчас. — Почему, хён?.. — ещё мгновение Сонхва продолжал растерянно разглядывать его, но затем Чан вопросительно коснулся его бедра и, позволив себе осмелеть, скользнул ладонью выше. — «Чан», — негромко поправил он. — Или «Крис». — Крис, — кивнув, попробовал повторить за ним Сонхва и задумчиво облизал губы. С его акцентом вышло больше похоже на «Кырысы», но за долгие годы жизни в Корее Чан слышал и не такое. Привык. Тем более, что Сонхва, выдохнув: «Мне нравится», сам вновь наклонился к нему за поцелуем. После этого с разговорами вслух на какое-то время не задалось совсем. В действиях вспомнившего наконец, зачем он здесь, Сонхвы, вновь чувствовалась знакомая срочность, которой Чан незаметно для себя вдруг поддался тоже. *** …зато мыслей у Чана было в избытке. Сонхва казался ему противоречивым. Облик хорошо оплачиваемого айдола, кумира миллионов, явственно не вязался с тем, каким тот показал себя Чану. При взгляде на его тело, на его полные, тёмные от поцелуев губы, в разуме рисовалось какое-то дешёвое порно с дурацкими разговорами, от которых сразу падало всё, что могло только упасть, включая сетевое соединение. По факту же Сонхва вёл себя совершенно противоположным образом, казался откровенно нерешительным, хотя и, похоже, совсем не стеснялся собственного тела — но тем не менее отчаянно стеснялся Чана в принципе. При этом он был восхитительно красив той самой красотой из порно, с пухлыми, с ботоксом, губами, с узкими вытянутыми скулами и острым, явно после операции, подбородком. Лицо с картинки; лицо айдола. При этом же, исключая тот явно совершенно искренний вопрос про мышцы, Сонхва определённо не придавал значения своему виду. Не выбирал ракурсы и спокойно демонстрировал зачатки второго подбородка, который на камере обязательно превратился бы в нечто невообразимое, не замазал заранее перед приходом прыщик на лбу, не принимал в постели какие-то демонстративные позы, не издавал наигранные звуки и вообще, похоже, имел проблемы с притворством. В отличие от многих других, с кем спал до того Чан, Сонхва определённо был совсем не самолюбив и себя в постели, по-видимому, воспринимал исключительно как инструмент доставления и приёма удовольствия. Никакого искусственного соблазна. Никаких попыток на пустом месте поиграть в издевательские игры под предлогом «я знаю себе цену». Как бы ни казалось иначе по долгому общению с Феликсом под прицелом камер, по сути своей Чан не являлся охотником ни единой минуты в жизни. Наоборот, с Феликсом он был близок ровно до того момента, как перестал хотеть общаться с ним сам Феликс, после же — словно отрезало. Бегал следом и добивался взаимности Чан уже исключительно по просьбе стаффа, да и то лишь под запись, да и то раз пять предварительно перед Феликсом, в то время только-только как сошедшимся с Хонджуном, извинившись. Правда, случилось это лишь после звонка от Хонджуна с неловким, но твёрдым: «Ты же знаешь, что мы вместе, да?.. Со стороны твои действия могут быть истолкованы неоднозначно, хён…». Хонджун украл у него Феликса. Чан, по-видимому, крал у того в ответ Сонхву. Если бы Чан был охотником, то в качестве жертвы выбрал бы себе Хёнджина. Вот где такой бы разгулялся: строя из себя недоступную королеву, Хёнджин сверху вниз смотрел на большую часть своих поклонников и лишь изредка одаривал тех небольшим жестом внимания. Мало кто знал — Чан, Минхо и, быть может, Джисон, — что Хёнджин с самого первого дня сох по натуралу Чанбину и все эти семь лет строил громоздкие, многоуровневые планы по его соблазнению. Один за другим планы отчего-то проваливались, но Чанбин всё равно каким-то чудом по собственной воле выбрал жить с Хёнджином и, к его явному удовольствию, периодически на камеру называл «жёнушкой». Чану же хотелось спокойствия. Уверенности. Надёжности. Два пункта из трёх успешно совпали в Сонхве: вот чего-чего, а уверенности тому не хватало явно. Или, возможно, был перебор восхищённой фанатской почтительности: Сонхва касался его тела, точно идола языческого бога, а на браслет-цепь, мирно висевший на запястье Чана, уставился с такой улыбкой, точно встретил старого знакомого с тысяч просмотренных ранее фотографий. Впрочем, Чан спал с фанатками, было дело, и то, что когда-то отвратило его от подобных экспериментов, как раз напрочь отсутствовало в Сонхве. Фанатки в первую очередь любили себя; любили тех себя, которых любил и которым поклонялся сам Бан Чан, лидер Stray kids; Сонхва же… Сонхва явно восхищался им, но вместе с тем видел в нём человека и признавал право на человеческие же слабости. Щекотно пробежал пальцами вдоль рёбер, услышал смех — и, улыбаясь, поспешно передвинул руку выше. Коснулся загривка — и, когда Чан сдавленно зарычал, хмурясь, отодвинулся. — Всё в порядке? — кусая губы, вгляделся в него Сонхва. — Да, извини. Я не… — Чан задумался, пытаясь понять, как лучше сформулировать триггер. По факту всё было более чем просто, но вслух, как бы он ни объяснял, звучало… обидно. В первые годы трейни и даже в первые годы после дебюта его называли щенком. Волчонком. Не так, как Сынмина, а всё же подразумевая, что когда-нибудь он вырастет в большого и сильного волка: с обещанием. Оттого куда более обидным ощущалось, когда его хватали за шкирку в качестве наказания. Словно Чан не человеком был, а глупым бездумным животным, которое не понимало слов!.. Уджин так делать любил особенно сильно, правда, лишь до той поры, пока Чан не вырвался и не прижал его в ответ к стене за горло, тихим голосом предупредив, что ещё один раз — и его терпение кончится. Ещё одного раза не случилось, однако сейчас, стоило Сонхве сжать пальцы на его загривке, Чана автоматически встряхнуло так, что оказалось невозможным притвориться, что всё в порядке и у него просто случайно свело судорогой напряжённые в последнее время мышцы. — Ничего страшного, — видя его замешательство, поспешно отозвался Сонхва. — Ты не обязан мне ничего объяснять… Крис. В остальном всё в порядке? — Конечно, — с облегчением кивнул Чан и вновь потянул его к себе. Сухие, горячие губы коснулись его собственных и уже знакомо жадно разомкнулись, впуская его язык. Когда Чан успел перехватить инициативу?.. Может быть, потому что устал от этой нерешительной робости, с которой Сонхва изучал его тело, точно не верил, что Чан — настоящий? Что перед ним — действительно Чан? В отличие от него самого, не слишком чувствительного в классических местах, Сонхва то ли оказался слишком впечатлительным, то ли состоял из эрогенных зон практически весь. Или, возможно, попросту слишком давно не занимался сексом, но эта мысль пришла Чану в голову далеко не сразу. Под лёгким нажатием его ладоней послушно выгнувшись, Сонхва прижался к его голой груди своей, ткнулся неожиданно холодными упругими сосками и тихо, сдержанно простонал. На пробу перенеся руку, Чан почти нежно провёл по тёмной ореоле подушечкой пальца и с ухмылкой подразнил ногтем. Вздрогнув, Сонхва выгнулся сильнее, явно мучимый одновременным желанием и отстраниться, и придвинуться ближе, чтобы получить больше. Другой рукой Чан накрыл бугор в его натянутых в паху штанах и с предвкушением ощутил под ладонью возбуждённую пульсацию. Прикрыв глаза, в волнении приоткрыв влажные, яркие губы, Сонхва выдохнул: «Крис…», но не попытался хоть как-либо его остановить. Ведущую роль он явно отдавал Чану — как хёну, как хозяину, в конце концов, как человеку, которого Сонхва как минимум очень хотел, а как максимум — похоже, что ещё и очень уважал. С этой же точки зрения Чан не знал о нём почти совсем ничего и учился поспешно, на ходу: вёл ладонями по голым рукам, сначала нежно, ласково, а потом провокационно ловил в тесную хватку. Гладил кажущуюся неожиданно хрупкой спину и легко, но ощутимо, стараясь не оставлять долговременных следов, царапал ногтями. Чану не нужно было объяснять, как вести себя правильно, как не требовалось объяснять этого и Сонхве: ещё один плюс отношений с кем-то внутри индустрии. Впрочем, провоцировать Сонхва, похоже, любил: спустившись от губ ниже, его мокрый, любопытный язык вдруг сменился зубами. Сонхва напоминал котёнка, кусая так же слабо, щекотно, а потом аккуратно зализывая укушенные места. Чан мысленно сверился с календарем. Подготовка к показу в среду, съёмки в пятницу, выходные — выходные, точнее, студия, и в целом никаких живых выступлений и никаких записей, требующих особенного напряжения связок. Что же, ему явно везло. — Ты можешь кусать сильнее, — шепнул он, кладя руку на затылок Сонхве и лёгким, намекающим движением на миг подталкивая ближе к груди. — Да?.. — Сонхва вскинул на него удивлённый взгляд. — Ах да, наш камбэк, не ваш, не совпадаем по датам… Прости, я не могу ответить тем же. Запись на днях. — Понял, — почти без сожаления кивнул Чан и потянулся к ширинке его штанов. — Разденешься?.. Кивком обозначив согласие, Сонхва привстал на коленях и принялся расстёгивать ремень, но замер на полпути. — Я был в душе утром, — тихо, не поднимая взгляда, шепнул он. — Это… нормально? Пожалуй, для того, что хотелось Чану, следовало помыть того ещё раз, чтобы наверняка, но, торопясь успеть попробовать всё сейчас, он с облегчением вдруг вспомнил, что будут ещё и другие разы, другие дни: никоим образом Сонхва не давал ему понять, что происходящее должно по какой-либо причине оказаться вдруг разовым, рядовым событием. Тем не менее этим замечанием, помимо всего прочего, Сонхва сходу расставлял всё на свои места, одновременно уточнив предпочитаемую им в этот раз позицию. Чан снизу быть не любил в большей степени из-за сложности подготовки, но в целом относился к такому варианту скорее нейтрально, чем с энтузиазмом. Оттого предложение Сонхвы показалось ему не просто «нормальным», но единственно устраивающим вариантом развития событий. В конце концов, расписание он вспоминал исключительно для того, чтобы понять, насколько имеет право увлечься с оральным сексом — и для того, по-видимому, чтобы понять, что оральным ограничиваться сегодня им было не обязательно. — Если ты хочешь, — мягко уточнил Чан и замолк, давая понять, что это законченное предложение, что предложение секса нормально, пока нормальным его считает сам Сонхва. Айщ, и всё-таки как же хотелось в душ, а потом уронить его на кровать и вылизать всего!.. Но секс — одно, а на большее без предварительного мытья Чан всё же был не готов. То ли всему виной была врождённая брезгливость, то ли высокая для среднестатистического корейского мужчины сексуальная грамотность. В конце концов Чан являлся бисексуалом и родился в Австралии: природа и происхождение, так сказать, обязывали. — Я же сам предложил?.. — растерянно отозвался Сонхва. Руки его, демонстрируя неуверенность, замерли на пряжке наполовину расстёгнутого ремня. — Ты не хочешь, Крис-а?.. — Тебе решать, — уточнил Чан ещё раз. Кто-то сказал бы, что он по-американски сдвинут на концепции согласия, но снова: он был австралийцем. Он был дитя культуры, родственной английской социально, политически и лингвистически; в конце концов, его тёзка Хэмсворт сделал Австралию вновь популярной в Старом Свете, а Росомаха закрепил его успех. И если Чан, росший на книгах, фильмах, музыке не в последнюю очередь Америки и Европы, вырос с пониманием важности обсуждения тонких моментов — и потом с каждым новым скандалом про айдолов в Корее убеждался в этом снова и снова, — то кто бы мог его винить? — Мы можем обойтись сегодня без чего-то серьёзного. Можем вообще обойтись без секса. Для ясности: я тебя хочу, но… Это не обязательная составляющая моего предложения. — Какого, жениться?.. — дёрнул уголком губ Сонхва и стеснённо отвёл взгляд. Но уже мгновение спустя, не выдержав, рассмеялся открыто и тихо, с нескрываемой нежностью: — Нет, Крис, тебе не отвертеться на середине, у меня уже есть кольцо, где моя первая брачная ночь?.. Глядя на обхватывающую его палец ломаную пластиковую полоску — чтобы держалась, Чан скрутил ту вдвое, — он сделал большие глаза: — А священник?.. Сонхва, ты еретик? — Если я правильно помню, — подмигнул Сонхва ему в ответ, — ваш саджанним рукоположен?.. Он имеет право венчать церковные браки?.. — Только внутри своей секты, и браки не признаются ни официальной церковью, ни властями, — покачал головой Чан. Честно говоря, это была не самая приятная тема, однако не улыбаться он не мог: рядом с Сонхвой все проблемы и трудности звучали как лёгкая шутка. — Придётся лететь в Австралию, представляешь? Или в Америку? — Ты познакомишь меня с родителями?.. — напоказ распахнул глаза Сонхва и медленно, давая возможность себя поймать, попятился. — Ты знаешь, у меня там ванная не до конца домыта… Столько дел… Поймав его за бёдра и игнорируя тихий, но совершенно определённо довольный вскрик, Чан подтянул его ближе и слабо, контролируя себя, укусил за впалый, худой живот. — Раздевайся, — скомандовал он, ощущая как раз себя самого, а вовсе не Сонхву, здесь еретиком из-за того, что собирался сказать дальше. — Есть дела и поважнее уборки. Несмотря на все трудности с нахождением общего языка, несмотря на первоначальное предубеждение, как только их общение пересекло черту неприкосновенности, ушло дальше взаимной первоначальной опаски, с Сонхвой оказалось неожиданно легко. В обратную сторону, похоже, это работало точно так же; фыркнув, Сонхва игриво хлопнул его по плечу и попытался отстраниться. — Не выпустишь — я не разденусь, — строго сообщил он уже засомневавшемуся было в верности своих предположений Чану. Разжимать руки откровенно не хотелось, и живот ему очень даже нравился: вне откровенных съёмок, без сушки, Сонхва не казался обтянутым мышцами скелетом, а выглядел очень естественно и даже, пожалуй, аппетитно. Не удержавшись, Чан куснул его за едва заметный жирок снова и усилием воли всё-таки заставил себя убрать руки. — На, — надул он губы. Верно истолковав его гримасу, Сонхва лишь рассмеялся и принялся расстёгивать ремень дальше. Растянувшись на кровати, закинув руки за голову, Чан с интересом рассматривал постепенно открывавшуюся ему картину. По типу фигуры Сонхва с поправкой на рост напоминал Сынмина: широкие, но всё же создающие впечатление тонких, слабых, плечи, в меру рельефная грудь, живот — и худые длинные ноги. Не Минхо, отнюдь не Минхо; но Чан и не искал в нём Минхо. Чан искал в нём самого Сонхву; а тот был красив. Их стилисты бы удавились, получив такой материал: даже будучи совершенно определенно мужчиной, широкоплечим, сильным, Сонхва всё равно невозможным образом создавал впечатление хрупкости, слабости, — всего того, что так любила камера и зрители по ту сторону экрана. По-видимому, всего того, что любил и Чан. Стоило ли скрывать, как возбуждало его тело Сонхвы, выражение лица Сонхвы, его мимика, жесты, даже его движения? Закушенная в волнении губа, нервная улыбка; шагнув навстречу, тот вытянул руки, и Чан, торопливо усевшись, поймал его ладони в свои. Сонхва отчего-то медлил. Впрочем, причина выяснилась так быстро, что Чан почти не успел занервничать сам. — Хва, что?.. — начал он, но договорить не смог: Сонхва потянул его ближе, заставляя встать с кровати. Без лишних слов прижался полуголым телом и, неудобно выгибая в тесноте руку, попытался расстегнуть ширинку его джинс. Хмыкнув, Чан отстранился. Спокойно, неторопливо разделся догола за пару десятков секунд, на ходу складывая за собой одежду, и только после того разрешил себе повернуться обратно к Сонхве. За эти секунды тот успел наконец стащить с себя трусы и, смущённо кусая губы, замер в нескольких шагах. Не тратя время на казавшееся излишним уже разглядывание, Чан лишь на мгновение отвлекся на поиск презервативов и смазки, одновременно отвлечённо размышляя, а не прополоскать ли рот. Однако раз начав кощунствовать, он продолжал и далее: слишком далеко оказалась ванная и слишком близко — Сонхва. Сонхва сам потянул его к кровати. Редкое чувство дежа вю настигло Чана: десятью минутами назад они начинали с того же места и за прошедшее время успели лишь раздеться да поговорить, причём последнее, пожалуй, Чан ценил даже больше. С сексом проблем у него не было, а вот с подходящими людьми… — Ложись, — толкнул его ладонью в грудь Сонхва и без колебаний забрался на колени. Подхватив смазку, он с интересом вгляделся в этикетку и несколько раздражённо хмыкнул: — Мне кажется, что ты либо знаком со мной ближе, чем я думаю, либо меня сталкеришь. Чан непонимающе нахмурил брови. Фыркнув, Сонхва отмахнулся от его недоумения и, выдавив на внешнюю сторону ладони каплю смазки, с интересом слизнул. Задумчиво и подозрительно мечтательно воззрился на тюбик. — После душа? — предложил Чан Сонхве и примирительно потянул к себе за поцелуем. На вкус Сонхва был как свежая, только что купленная в японском магазине клубника. К стыду Чана, смазку дарил ему Феликс, причём совсем недавно, может быть, с неделю назад — Чан успел опробовать её лишь раз и убедился только в качестве, но вот дополнительные свойства его поначалу смутили. Зачем одинокому мужчине, который занимается сексом в основном на бегу, торопливо, в подсобках, обходится минетом или в принципе считает, что проще подрочить, а к себе домой никого не приводит принципиально — зачем такому человеку съедобная смазка со вкусом клубники?.. Что ж, судя по выражению лица Сонхвы, Чан Феликсу был здорово должен. Или, возможно, даже не столько ему, сколько Хонджуну; но об этом он собирался подумать несколько позже. Сейчас же в голову навязчиво лез прежний образ распластавшегося на кровати Сонхвы со вздёрнутой наготове задницей. Потом, сказал он себе, и аккуратно забрал смазку из послушно разжавшихся пальцев Сонхвы. За его спиной щёлкнул крышкой и аккуратно выдавил небольшое количество на пальцы правой руки. — Ты сам?.. — вздрогнул Сонхва, почувствовав первое прикосновение. Чан тут же убрал руку. Да, действительно, сам бы он тоже предпочёл бы не полагаться на кого-то другого, наверняка несдержанного, торопливого, рискующего чужими травмами. — Ты против?.. — медленно уточнил он. Поколебавшись, Сонхва взглянул ему в лицо и вновь наклонился к губам: — Давай. Я доверяю тебе. Вот это был подарок, которого Чан чувствовал, что недостоин — но который для собственного спокойствия решил счесть авансом и расплатиться по счетам позже. Вернув руку на прежнее место, он медленно, нежно растёр смазку по сморщенному кольцу мышц, и Сонхва со вздохом расставил ноги. Чан не любил девственников: слишком многое приходилось объяснять о подготовке, об анатомии, в конце концов, о самом сексе и о том, что у принимающей стороны не получится просто лежать и получать удовольствие — удовольствия попросту не будет, если не принимать активное участие. Слишком много тонкостей имело значение, в том числе и те, что не получалось объяснить на словах и что познавались лишь на собственном опыте, после множества непроизвольно совершенных ошибок. Сонхва же, выгнувшись, напрягся и принял его палец в себя. — Тш-ш, — жалобно зажмурился он и глубоко, явственно пытаясь отвлечься, вздохнул. Так и не открывая глаз, знакомо-болезненно улыбнулся: — Прости. Давно не было. — Аналогично, — вздохнул Чан и чистой рукой потянулся к его наполовину обвисшему члену. Поймал и размазал по головке выступивший было предэякулят, плавно, стараясь не царапать нежную кожу, провёл кулаком вдоль ствола — и усмехнулся: — Похвали меня, если не кончу в первые же пять секунд в тебе. Сработало: Сонхва немедленно распахнул глаза, и улыбка его стала куда искреннее. В руке вздрогнул и начал наливаться кровью, твердеть член; похоже, Сонхву позабавило и даже возбудило услышанное. — Крис-хён любит похвалу?.. — игриво приподнял тот брови и хихикнул: — Я обязательно запомню. На мгновение Чан даже пожалел, что дал Сонхве такое оружие против себя, но сразу же сам себя одёрнул. Какое ещё оружие? С учётом того, что он полчаса назад, пусть и в большей степени в шутку, предложил Сонхве заключить брак, а тот наполовину всерьёз же, но согласился — о каком противостоянии могла идти речь? В разовом сексе — да, не стоило выкладывать все козыри на стол, имелся риск оказаться непонятым, — но с тем, кого Чан хотел бы видеть в своей постели чем чаще, тем лучше? — Давай, — после недолгих колебаний кивнул ему Сонхва, и Чан медленно вытащил палец и без излишнего нажима ввёл обратно. Провёл рукой по члену. — А что нравится тебе? — неторопливо спросил он Сонхву так, будто они где-то на пикнике лежали на покрывале и рассуждали, на что похожи проплывающие мимо облака. — Где?.. — удивился тот, но мгновение спустя, до конца поняв вопрос, рассмеялся и прикусил губу. — Ах, ничего особенного, на самом деле?.. Быть снизу, а не сверху, делать минет и, может быть… Сонхва замялся, и решительным движением руки вдоль члена Чан подбодрил его продолжить. — Может быть, — неловко улыбнулся тот, — только может быть, мне нравится, когда меня… держат? Нет-нет, ничего такого, но у нас есть один номер в хореографии, который начинается с того, что танцоры кладут на меня руки, и один из них — вот сюда?.. Показав на собственную шею, Сонхва отвёл глаза. Похоже, интуиция Чана не подвела, и навязчивые, казалось бы из ниоткуда взявшиеся сравнения с чем-то хрупким действительно имели под собой некоторое основание. Скорее всего, Сонхва не хотел, чтобы его душили, по крайней мере, вероятно, в первое время: казалось, будто того больше привлекала сама концепция оказаться в чьей-то власти. Чан задумчиво цокнул языком. В общем и целом ничем новым ни в сексуальной жизни, ни даже в жизни всей его группы для Чана в подобные желания не являлись, более того, при сравнении выходило, что Сонхва представлял собой куда менее пугающий случай. Ох уж этот Ким Сынмин и его кинк на силу. Храни меня Бог, подумал Чан и мысленно же передёрнулся. Благо это был вовсе не его крест, а незабвенного Со Чанбина, хотя и Чана теперь, похоже, карма всё-таки наконец догнала. От ассоциаций, связанных с последним альбомом, он с трудом удержал смешок и вернул всё своё внимание постепенной, аккуратной растяжке. — Почему бы и нет, — пожал он плечами. — Ты же скажешь мне, если захочешь чего-то конкретного? На лице Сонхвы мелькнуло изумление, почти сразу же сменившееся чем-то смутно похожим на благоговение: — «В горе и радости», да?.. — Пока только в радости, — поспешно уточнил Чан. — Пока ты не напрашиваешься на наказание и не злишь меня специально, мне всё нравится. — Я же не Уён, — с лёгкой жалостью покосился на него Сонхва, но долго это выражение удержать не смог и снова рассмеялся, повторяя вслух мысли самого же Чана: — Нет, я думаю, мне просто нравится чувствовать себя… хм, в чьей-то власти. Чан намекающе вытащил пальцы и прижал вместо одного обратно сразу два. Ободряюще кивнув, почти в то же самое мгновение Сонхва вдруг поморщился: — Нет, не так! Но — наверное, я бы попробовал наручники? Эти, меховые, которые можно расстегнуть на себе? — Есть ещё наручи, — тихо подсказал ему Чан. — Они неплохо затягиваются на запястьях, но сцепляются карабином, который легко расстегнуть самостоятельно. — Да, что-то такое, — торопливо согласился Сонхва и втянул сквозь сжатые зубы воздух. — Ах, аккуратнее, пожалуйста, с ногтями! Или, Крис… Мне бы пошёл ошейник, как ты думаешь? — Замолчи, — мрачно перебил его Чан, чувствуя, как вздрагивает член. Образ Сонхвы вот с этими его широкими и одновременно хрупкими плечами отлично сочетался с ошейником. — Иначе я кончу ещё до тебя. — Ты же можешь дважды?.. — немедленно поинтересовался Сонхва. На кивок лукаво дёрнул уголком губ: — Хороший мальчик. Lil good boy. — За что?.. — проворчал Чан, вынужденно уделяя внимание собственному расшалившемуся члену. При похвале, да ещё на родном языке, в груди немедленно вспыхнуло довольное тепло, и захотелось тут же услышать эти слова снова. Заработать их. — У нас такая песня есть, — пояснил Сонхва, отодвигая его руку от члена в сторону и заменяя её своей. — Я потом тебе включу. Ты так и будешь дразнить?.. Когда я говорил про власть, то имел в виду несколько не это. Он уже заметно тяжело дышал и вздрагивал при каждом толчке. Однако внутри него пока было по-прежнему лишь два пальца, хотя с определённого момента Чан и избегал, как мог, излишней стимуляции, но это всё равно не спасало — Сонхва начинал издавать жалобные, вопросительные звуки, точно всё пытался спросить, когда же будет больше, и всё никак не мог. Пожалев его, Чан наконец вытащил и, добавив смазки, заменил два пальца на три. Сонхва вытерпел первое, самое сложное проникновение, лишь тихо, протяжно выдохнув, и провокационно нагнулся ниже, то ли к губам Чана, то ли побуждая его наконец коснуться простаты. — А выдержишь ли ты два?.. — шепнул ему на ухо Чан, и Сонхва ахнул от возмущения. — Запросто, — уверенно возразил он. — Я пробовал! У меня короткий рефрактерный период, и мне нравится сначала кончать! С этого бы и начинать стоило, мысленно фыркнул Чан и наконец довернул пальцы, выискивая нужный угол. Тут он был профи и в молчании, размеренной, почти безостановочной стимуляцией, давая Сонхве лишь вздохнуть в перерывах, довёл того до оргазма всего за несколько минут. Зрелище того стоило: запрокинув голову, утратив любой контроль над выражением своего лица, Сонхва сдавленно, тихо выдохнул и несколькими длинными белёсыми струйками выплеснулся Чану на грудь. Чтобы прийти в себя, тому хватило нескольких секунд. — У тебя есть салфетки? — засуетился он, попытался приподняться, но Чан силой потянул его обратно. — Здесь, — протянул он руку к верхней полке над головой, указывая на торчащий синий уголок. — Удобно, — тихо оценил Сонхва и принялся вытирать его сам, аккуратно выкидывая каждую из салфеток в небольшую урну рядом с кроватью: обратил внимание и запомнил. Пожалуй, с каждой минутой, проведённой с ним рядом, Чан влюблялся в него всё больше. *** Спустя несколько минут они уже трахались: никак иначе нельзя было назвать то, во что превратился их поначалу нежный, расслабленный поцелуй. Вернувшись к нему на колени, Сонхва сам потянулся за презервативом и, покрутив упаковку в руках, разочарованно цокнул: здесь никаких сюрпризов уже не было, дюрекс как дюрекс, без вкуса, разве что специальные для анального секса — и никаких тонкостей. Впрочем, где-то в том же ящике у Чана валялась нераспечатанная и, кажется, с вышедшим сроком годности упаковка презервативов для орального, ультратонких. Раскатав презерватив по члену, придержав кончик, Сонхва вновь потянулся за смазкой и распределил куда менее экономную порцию, бесцеремонно слизнув случайную каплю на запястье. Его оценивающий взгляд сжигал Чана изнутри: Сонхва явно примеривался или совместить секс с минетом, или просто незаметно украсть тюбик. — Я закажу тебе килограмм клубники, — не выдержал он. — Но потом, ладно? — Со сливками? — вскинул бровь Сонхва и всё-таки сдвинулся выше. Помогая ему опуститься медленно, а не рушиться всем своим весом, глядя, как тот жмурится и явственно кусает щеки — и чувствуя, отлично чувствуя, как тот сжимает его изнутри, — Чан всё никак не мог отделаться от мысли, что выиграл случайный джекпот. — Если захочешь, — сквозь зубы подтвердил он, потому что брало наконец и его, и отчаянно хотелось поддаться соблазну и показать Сонхве, что такое — на самом деле находиться в чьей-то власти. Чану не нравилось причинять боль — просто напрочь сводило уже яйца. — Если не в постели, тогда не хочу, — отрезал Сонхва и горячо выдохнул, наконец касаясь ягодицами его бёдер. — Хотя я знаю один сливочный торт… «Грязные» разговоры в постели у них выходили восхитительные. Рассказать кому — не поверят. — Торт в постели?.. — слабо удивился он. Руки его на талии Сонхвы словно окоченели от ожидания. — Почему в постели?.. Наоборот же?.. Айщ, ты меня запутал, потом в кондитерскую сходим… Ты сегодня будешь двигаться, Крис? — Я тебя жду, — буркнул Чан. — Твоего разрешения. — По почте пошлю, — сверкнул глазами Сонхва. — Ты обещал мне два оргазма сегодня, помнишь? Чан бы на самом деле мог и три, и пять, и вообще это зависело от того, на сколько хватит сил и времени у самого Сонхвы. Но такой дразнящий тон зацепил его, и он не выдержал. Притянув Сонхву ближе, Чан легко, ласково поцеловал его в губы, поудобнее устраивая руки — а затем перевернулся вместе с ним, не выходя, опрокинул Сонхву на спину и угрожающе навис сверху. — Два так два, — дипломатично согласился он и сделал первый толчок. *** Вариантов имелось всего пара: или подушка под задницу, или менять позу, — но первый, с учётом того, что подушек у него было только две, равно как не такое уж и большое количество комплектов постельного белья в запасе, Чан счёл несколько негигиеничным и непредусмотрительным. Вот где он вновь получил повод порадоваться, что оказался в постели с айдолом: гибкости Сонхвы, имевшейся несмотря на неплохой мышечный каркас, могла бы позавидовать как минимум половина его собственной группы. Не Чанбин, разумеется, и не Хёнджин, и, возможно, не Джисон — но все остальные, включая Минхо и самого Чана, давно уже перешли ту черту, после которой скованный корпус переставал двигаться — двигаться так. Подцепив под колени разведённые ноги, Чан с неожиданной лёгкостью согнул Сонхву почти пополам, и вместо того, чтобы высказать недовольство, напряжение или даже, не дай Бог, боль, тот всего лишь провокационно дёрнул уголком губ и потянул Чана к себе, ещё ниже. Пожалуй, такой уровень из его детей действительно оказался бы по силам только Чанбину, да и то не факт: да, на шпагат тот садился смело, но складываться так, как складывался Сонхва?.. Впрочем, неожиданным подарком следовало пользоваться немедленно, а не обдумывать его или обсуждать. Кое-как высвободив руку и опершись для подстраховки, Чан потянулся за поцелуем. Где-то там его и сорвало: с неожиданной нежности, в ответ на которую Сонхва дразняще укусил его за губу и пробормотал себе под нос: «Тебе же никуда не нужно завтра, да?». Это было не до конца правдой, но Чан всё равно решил его не поправлять; или, возможно, всему стал виной провокационный щипок за сосок? Вид почти безволосой — не бритой, но явно эпилированной неожиданно широкой груди с выступившими капельками пота и родинкой-точкой во впадинке на горле? Сонхва сам подталкивал его не сдерживаться; спросив словами, Чан получил однозначный ответ. — Крис-а, — выгнул брови Сонхва, — выеби меня так, чтобы завтра у меня подгибались ноги? В принципе, за один раз Чан мог бы, но тогда ему пришлось бы быть намеренно жестоким даже там и тогда, где не хотелось, а вот если растянуть ночь на несколько раз… Мысленно уже променяв сон на удовольствие, он рассмеялся: — Приказ получен, саджанним! Всё, что успел Сонхва — это лишь смешливо фыркнуть, а затем им обоим стало не до того. Если поначалу Чан всё же ещё пытался сдерживаться, то, получив первый искренний отклик, первый стон и первое «айщ, чтоб тебя, ещё!» как-то незаметно для себя сорвался с марафона на короткую дистанцию. Да, с «кончить в первые пять секунд» он всё же, конечно, погорячился, однако всё равно, по ощущениям, его хватило ненадолго. Увеличив темп, Чан уже не ощущал себя способным остановиться или хотя бы ненадолго замедлиться. В какой-то момент, не выдержав, он выпрямился: спина уже давала о себе знать, и он представлял, как тяжело, несмотря на внешнюю браваду, в такой позе было Сонхве. Чтобы не напрягать того лишний раз и забрать основную нагрузку, Чан устроил его ноги у себя на плечах и при очередном толчке, в порыве чувств, повернулся и укусил бледно-золотящуюся в вечернем полумраке лодыжку. — Ты можешь… оставлять там следы, — Сонхва тяжело дышал и то и дело кусал раскрасневшиеся от поцелуев губы. — Я буду… в одежде. — Понял, — кивнул ему Чан и парой секунд спустя уже намеренно прикусил сильнее, чем мог бы. Чувствуя мгновенно пронзившую Сонхву дрожь, он ускорился и втянул в рот кусочек бледной в этом месте кожи, оставляя после себя поначалу едва заметное тёмное пятно. К третьему разу пятно стало настолько ярким, что Сонхве, пожелай тот скрыть случившееся, пришлось бы переодеваться исключительно в одиночку; в принципе, уже спустя всего пару минут пятно на его ногах оказалось далеко не единственным. Словно бы дорвавшись, Чан оставил целую цепочку следов, словно голодный беззубый вампир, пытавшийся добраться до цели. Возможно, последний синяк на щиколотке получился немного низковато, но в тот момент он контролировал себя как-то… не слишком. В этой позиции Чан отлично видел, как ходил туда-сюда, точно поршень, его собственный член, как исчезал тот полностью внутри Сонхвы и почти полностью оказывался снаружи, как расступалось покрасневшее, вымазанное в излишках смазки кольцо растянутых мышц, как жадно Сонхва подавался навстречу и выгибался в спине, широко раскрыв рот и преследуя собственное удовольствие — Чан видел всё. Добавляясь к ощущениям горячей влажной тесноты, зрительные образы усугубляли напряжение и заставляли его двигаться неизмеримо быстрее, торопливо, утолять жажду, о которой он до этого дня даже не подозревал. Ему нужен был Сонхва — он хотел именно Сонхву. Протянув руку в последней попытке уравнять ситуацию, Чан вновь, словно старого знакомого, обхватил его член и в такт своим толчкам провёл вверх-вниз ладонью. Надавил под головкой подушечкой большого пальца, получив в ответ благодарный слабый стон: и здесь Сонхва не следил за создаваемым впечатлением, по большей части оставаясь тихим, но пронзительно искренним. Красивое его лицо искажали муки удовольствия, длинные ровные брови, ломая линию, просительно выгибались, а полуприкрытые глаза, казалось, не видели ничего перед собой. То и дело стирая со лба пот, с определённого момента Чан не сводил с него пристального, внимательного взгляда: с этих то и дело облизываемых губ, с дрожащих в странный, невозможный такт его толчкам ресниц, и ловил каждый срывавшийся с губ Сонхвы отзвук испытываемых им ощущений. Это было хорошо; этого было почти слишком много. Чан ждал из последних сил, до конца в этом состоянии даже не понимая, чего именно ждёт. — К’рис, — позвал его вдруг Сонхва, глотая половину звуков. — К’рис-а, айщ, пожалуйста!.. Я… Ещё немного! Словно нажатием на спусковой крючок, просьба Сонхвы заставила его ускориться в последний раз. Чувствуя, как дрожит уже и сам, как подкашиваются от напряжения ноги, он всё же довёл рисунок играющей мелодии до пика кульминации и в наивысшей точке довернул запястье. Рука Сонхвы метнулась к его губам, ловя и задерживая внезапный всхлип; и без того тесный, он сжался изнутри и закатил глаза. Даже желай Чан продержаться дольше, не смог бы физически: именно это давление выдернуло из него подступающий и тщательно сдерживаемый оргазм, заставило его выплеснуться в презерватив прямо здесь и сейчас. На мгновение в глазах у него помутнело. Давно подступавшее удовольствие наконец охватило Чана с ног до головы, до занемевших кончиков пальцев, накрыло штормовой сладкой волной и рассыпалось вместе с ним самим на мелкие несдержанные брызги легко узнаваемого с первого взгляда очевидного счастья. А затем у него вдруг кончились силы, и поверх Сонхвы, напрочь игнорируя потёки спермы на его животе, он опустился всем всем весом и спрятал лицо в его волосах. Всё ещё не отпускало: тело сотрясали последние волны расслабленного наслаждения, и в голове было так… легко и пусто, как не бывало почти никогда. — Дольше пяти секунд, — прозвучал над его ухом тихий шёпот Сонхвы, и его нежные пальцы вдруг оказались на затылке Чана, расчесали и поправили влажные пряди. — Хороший мальчик. Чувствуя, как вновь дёргается опавший было член, Чан спрятал смех в подушку. Эпилог номер один, незначительный — Что ты делаешь на выходных? — перегнулся через его плечо любопытный Джисон и уставился в экран. — Билеты? Летишь в Австралию?.. — Нет, — Чан отвлечённо покачал головой. — В Вегас. И щёлкнул левой кнопкой мыши, добавляя к единичке в поле количества пассажиров ещё одного — самого важного, без которого эта поездка не смогла бы состояться в принципе. Представляя себе, как Сонхва на выступлении нервно дёргает пояс штанов, заставляя те сползти пониже и прикрыть размеченные губами Чана щиколотки, он мечтательно улыбнулся и напрочь проигнорировал все дальнейшие вопросы Джисона. Эпилог номер два, настоящий Под крайне внимательным, пристальным взглядом Сонхвы и смешливым — Чана, Чонин нагнулся и со вздохом принялся собирать в охапку рассыпанные вразнобой в прихожей кроссовки. — Мало мне одного было… — едва слышно бормотал он себе под нос. — Так ещё и этот… Чан намекающе кашлянул. — Всё хорошо, говорю! — Чонин повысил голос. — Я рад, что твоя личная жизнь наладилась, хён!