Solitude

      

"Finally I can see you crystal clear

Go ahead and sell me out, and I'll lay your ship bare

See how I leave with every piece of you

Don't underestimate the things that I will do"

      

Rolling in the Deep — Adele

      

***

— Спасибо, но я откажусь, — голос Феликса дрожит от раздражения, и даже для него это уже слишком. Слишком много злобы, агрессии и отчаяния. Он почти хлопает дверью, потворствуя обиженному ребенку, живущему глубоко внутри своего сердца, но сдерживается в последнюю секунду, зная, что и так сделал уже слишком многое, чтобы заслужить очередную отцовскую лекцию о «непочтительности». С него хватит. Никаких больше попыток оправдать себя в глазах отца, никаких больше проб прыгнуть выше головы, никаких «прости, отец», «пожалуйста, отец» и «да, конечно, отец». Феликс просто устал. Так сильно. Так глубоко устал, что кости ломит от фантомной боли, а голова раскалывается пополам от нарастающей тревоги. Он не сдастся. Не побежит обратно вымаливать прощения. Не спустит все оскорбления на самотек. Он — человек. Человек, заслуживающий любви и уважения, которых от отца он не получал никогда. Мир Феликс не рушится, когда он впервые противостоит отцу. Он лишь отчаянно краснеет от стыда, встречаясь взглядами с коллегами отца. Но те… привыкли. И лишь впервые. Впервые (!) Феликс смог сказать «не буду», «не хочу», «я против». Да чтобы он… и чтобы хоть одно кривое слово. Смотря себе в глаза, в отражении зеркала в его хорошо знакомой ванне, Феликс видит маленького ребенка с наивными глазами. Ребенка, неверящего, что он посмел (!) пойти против отца, который для него был всем. Иконой, Богом и примером. Ну… дети вырастают. Разрушают надежды родителей. Не хотят продолжать отцовское дело. И, в общем то… Зачем-то превращаются в самобытный и независимый живой организм, имеющий собственные стремления и мечты. А отцы… Ну, Феликс не знает, что делают другие нормальные отцы, но его — находит нового «удачного» ребенка. Ли Минхек и Чхве Енджун. Вот уж и правда — дуэт из двух достойнейших людей.

***

— Не знаю как обстоят дела в месте, где ты работал раньше, Феликс… Но у нас все намного сложнее. Наш босс появляется не часто, но относится к сотрудникам очень требовательно, тщательно проверяя качество выполненной работы. Ты, конечно, не главное звено компании, но одна ошибка — и мне конец. Ну… Пока я отвечаю за тебя, — Им Нанджо напоминает Феликсу изворотливого ужа. Совершенно невыдающегося, но пугающего людей, неодаренных знаниями. И все же, Феликс кивает, почти не слушая. Его новая должность — младший редактор. Звучит красиво, хотя по сути означает следующее: отслеживай сроки, корректируй таблицы, проверяй, чтобы тексты авторов не выглядели так, будто их писал ребенок с переизбытком кофеина, и при этом делай все тихо, быстро и без единой ошибки. Если найдешь чужую опечатку — молодец, но громко на нее не указывай, потому что опозоришь старшего. Вверху иерархии — главный редактор. Ему подчиняются старшие редакторы. Старшим помогают младшие редакторы и ассистенты. А где-то там, над всем этим слоеным пирогом бюрократии, стоит совет директоров — тени, о которых никто в офисе толком не говорит, и уж точно не задает вопросов. «Босс», как назвал его Нанджо. Ни имени, ни четкого представления об этом человеке. Феликсу смешно. Здесь пахнет кофе, типографской краской и отчаянным седьмым потом сотрудников, которые до последнего стараются понравиться тем, кто никогда даже не обратит на них своего взгляда. Рабочее место Феликса — стол у окна, на котором еле помещаются монитор, лампа и стопка рукописей. Коллеги вокруг шумят, как слаженный муравейник. Каждый занят своим, никто не смотрит на него. Что даже к лучшему. Первый день тянется мучительно долго. Его заставляют подписывать договоры, проверять три одинаковых письма подряд и разбираться в чужих таблицах, где даты и цифры перепутаны намеренно, как будто кто-то специально хочет проверить его терпение. Им Нанджо — его наставник, начальник и, судя по всему, человек, за которым он должен прятаться, и которому стоит отдавать все лавры. — Твоя задача проста, — говорит он, сдвигая очки на переносицу. — Быть моими глазами. Чтобы ты видел допущенные мною ошибки раньше, чем я успею их сделать. Но при этом помни: отвечаю за все я. Ты понял? Феликс снова кивает. Он все понял. Слишком хорошо. Рутина Феликса по привычке складывается из мелочей новых, но хорошо знакомых. Утро всегда одинаковое: дорога на метро, кофе из дешевого бумажного стакана, которое пахнет больше картоном, чем арабикой, и стопка рукописей на столе, ждущая его возвращения. Работа не похожа на подвиг. Никаких криков, никаких деловых переговоров в тяжелых кабинетах отца, где все напоминало казарму. Здесь — книги. Тексты, написанные другими, чужие миры, которые нужно довести до ума, прежде чем они попадут в печать. В основном скучная рутина: правки, таблицы, исправления в электронных макетах. Иногда ему доверяют отбирать письма начинающих авторов, которые приходят пачками каждую неделю. В них полно отчаянья, надежды и ошибок, но Феликс все равно читает. Иногда задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, представляя, каково это — если однажды его текст будет лежать в такой же стопке. Но это всего лишь привычка, остаток старой мечты. Мечты, которой он больше не верит. Он искренне любит писательство — ту тишину, которую дарят слова, и ту свободу, которую можно найти в тексте. Но после всех лет борьбы с отцом у него не осталось никаких амбиций. Никаких иллюзий, что его собственный голос кому-то нужен. Он научился не спорить и не мечтать. Поэтому выбор был простым: издательство, где требовали сотрудника без опыта. Не юриспруденция, не следование за отцом по его стопам, не еще одна бесконечная лекция про «уважение к фамилии». А просто работа, где можно молчать и исправлять чужие запятые. В офисе все устроено как в муравейнике. У каждого свое место, свой компьютер, свой начальник. Никто не мешает Феликсу, никто не ждет от него прорывов. Его стол выгодно расположился у окна, из которого открывается весьма залипательный вид на соседнюю крышу и голубей, лениво ворующих друг у друга крошки. Иногда он рассматривает этих птиц часами, тратя свободное время на размышления о жизни. Дни проходят тихо. Звонки телефонов, шуршание бумаги, короткие замечания Нанджо — «проверяй внимательнее», «не пропусти срок», «сравни с оригиналом». И Феликс сравнивает, исправляет, подчеркивает. Делает все точно, но не идеально. Не прыгай выше головы. Не старайся слишком сильно. Не лезь из кожи вон ради бессмысленной похвалы. Бунтарский дух проявляется слишком поздно, но Феликс наконец-то нашел в себе силы поставить «не» перед навязанными отцом ценностями. Лучше, сильнее, быстрее. Чем кто? Всегда найдется человек лучше. Но Феликс такой, какой он есть. Вон даже мама, которой совершенно побоку было до ребенка, решила вернуться, словно одумавшаяся кукушка, и Феликсу даже… нравится. Она смешная, иногда заботливая и временами даже вызывает чувство, отдаленно напоминающее любовь. Благодарность. Она целует Феликса в щеки во время ежемесячной встречи за чашечкой кофе и искренне интересуется его жизнью, жалея годы, потраченные на карьеру, а не на сына. Феликс понимает. И даже принимает. И даже смеется, когда мама присылает несколько сообщений подряд, полных плачущих и смеющихся смайликов, когда он рассказывает о ссоре с отцом. А потом она присылает мем. С котиками. В принципе, Феликса все устраивает. Вечером он возвращается домой и садится за собственные записи. Не для публикации — просто для себя. Слова, как привычка, как дыхание. Он не ждет от них будущего. Просто иногда это единственное, что делает его живым. В этих словах жизнь получается живой. Более реальной чем то, что он проживает в… реальности. Так много тавтологий, но, всматриваясь в дно кружки с ромашковым чаем, который давно остыл, Феликс все складывает и перебирает слова в голове, выдумывая новые и новые миры, чтобы сбежать из этого. Первоначального. Он позволяет себе этот побег от реальности. Иногда забывает кто он, где он и как он. Иногда. Совсем изредка, если быть совсем откровенным. Потому что глупый трудоголизм (никому не нужный, напоминающий скорее бремя, чем позитивное качество) впитался в него с молоком матери. Пока он не научился с ним бороться. И пока… Пока не приходит пора остановиться.

***

Енджун: «возвращайся, братец!!» Феликс: «Я тебе не братец, хен. И мы уже говорили об этом. Я устал повторять одно и то же. Мне это не нужно. Я нашел новую работу и меня все устраивает» Енджун: «я же знаю тебя. это совсем тебе не подходит:( тебе дают что-то писать? ты показывал свои рукописи? они там все сплошные снобы. я не хотел, чтобы ты уходил» Феликс: «Я шел сюда не писать. Енджун, я устал, как ты не понимаешь. Не хочу продолжать этот разговор» Енджун: «приезжай. я соскучился, честно. у меня дома есть твое любимое пиво» Да, Феликса можно купить за пиво. Ему не стыдно. Холодные капли конденсата скатываются по его замерзшим пальцам и он тихо шмыгает пару раз, как-то глуповато рассматривая задницу Енджуна, голова которого зарылась где-то глубоко в недрах его старого и громко жужжащего холодильника. — И он мне говорит: «Я не согласен с этим решением. Нужно созвать еще одно собрание и обсудить все с самого начала.»! Нет, ну ты представляешь?! — внутри холодильника что-то громко дребезжит, Енджун дергается, снова ударяется головой о полку и роняет на пол бутылку с кетчупом. — Будешь горячие бутерброды? Кого я спрашиваю… Будешь! Так вот… О чем я говорил? А! Ты представляешь? Субин снова уехал на какую-то нудную конференцию и оставил меня одного… Феликс думает, что заметил. Не говорит, потому что с Енджуном это бесполезно. Да и как тут не заметить, когда сразу у входа его встречает хаос, состоящий из разбросанных курток, пальто и шарфов. На улице духота и даже ночью температура не опускается ниже двадцати пяти… Как и откуда? Феликс не хочет знать. На кухне все тоже очень плачевно. Пустые коробки из-под пиццы, гора посуды в мойке и устоявшийся запах травки. Енджуну можно. Он же гений. Но во всем этом Феликс видит что-то родное. Это напоминает ему первый год жизни в общежитии. Напоминает посиделки до глубокой ночи, разговоры по душам и теплые объятия, которые он позволяет лишь по особым праздникам. Лучший друг как никак. Енджун его любит. Феликс знает и верит. И любит в ответ. Потому что амбиции отца, проецируемые на детей, не должны этих детей ссорить. Енджуну на планы Ли Минхека глубоко наплевать и они сходятся характерами до поры до времени, пока ему подходят все условия, предлагаемые компанией отца. Его друг свободолюбивый и очень эксцентричный, так что Феликс никак не может обижаться на то, что это яркое сияние затмило его тусклое тление. Он и не против. Люди ведь бывают разные, а иногда эта разность и становится причиной притяжения. Как у Енджуна к Феликсу. А у Феликса к Енджуну. Забавно, одним словом. — Ты хоть бы какое-то приложение для знакомств скачал… Сколько можно оставаться одному? — Енджун плюхается на диван рядом с Феликсом, отчего тот подпрыгивает на своей половине из-за спружинивших подушек. — Ой, отвали… Какие еще приложения? — почему-то его старший друг каждый раз воодушевляется так, словно в первый. Словно Феликс спит и видит себя в отношениях с кем-то. Ну как «с кем-то». С мужчиной. Потому что… — Давай мы тебе с Субином кого-то найдем? Добротного мужика! Только весь «пакет», так сказать, мы оценить не сможем, но твои вкусы я же знаю! — да… поэтому. Енджун знает. Конечно знает, потому что, еще во время учебы в университете и совместной жизни в общежитии, залез в его ноутбук и нашел историю просмотров. — Если ты сейчас не заткнешься, то я тебе эту бутылку в ноздрю запихаю! — Енджун глупо хихикает, тянется обнять, но отвратительно громко и пискляво ойкает, когда получает бутылкой по лбу. — Такие извращения мне не нравятся, дорогой! — у него получается обнять Феликса хоть как-то, почти скатываясь на пол и утыкаясь лицом в острые веснушчатые коленки. — Хочу чтобы тебя любили. И хорошенько трахали. Недотрах — основная причина твоего вреднючего характера! И, если холодная бутылка с пивом опускается на пострадавший лоб еще раз, то это оказывается вполне заслуженным наказанием, несмотря на отрицающие показания Енджуна. Феликс долго игнорирует слова Енджуна. Часто бегает по утрам, не позволяя себе терять форму. Иногда заглядывает в спортзал для поддержания подтянутых изгибов. Регулярно ублажает себя в душе, перед сном и рано утром, почти опаздывая на работу. И понимает, что слова игнорируются плохо. Никак. Иногда Феликсу и правда очень одиноко. Иногда ему хочется, чтобы его похвалили, приласкали и занежили. И не так, как Енджун. С театральными речами, липкими объятиями и вечной гиперболизацией. Без игнорирования его настоящих проблем с отцом (да и с матерью тоже), отсутствия амбиций и желания к улучшению жизни. Без радуги, пони и сахарной ваты. Иногда Феликсу хочется уткнуться в надежное плечо, ощутить колючую щетину на своих щеках (и не только), почувствовать крепкое сжатие больших ладоней на бедрах. Очень искренне не хватает человека, с которым можно было бы быть маленьким. Совсем крохотным. Защищенным, лелеемым и любимым. Феликс знает, что его тянет к взрослым мужчинам. Даже слишком. Его скудный опыт случайных встреч подтверждает это. Последняя интрижка — почти год назад, в клубе, в душном туалете. Стыдный, быстрый, но лучший секс в его жизни. Лицо мужчины чем-то напоминало ему отца. Совсем немного, под определенным углом и с тусклым освещением, но от этого Феликсу становилось еще более неловко. А еще — больно приятно. Потому что он впервые чувствовал себя желанным рядом с человеком, который был старше, сильнее, увереннее. Состоявшийся, как личность (хотя и очень сомнительная, если он позволял себе вот такие вот одноразовые интрижки в туалетах клубов). Так что да… Феликс осознавал свои не совсем нормальные бзики, но готов был жить с этим. Особенно, когда эти самые бзики так хорошо трахали его в кабинке туалета.

***

Феликс привык просыпаться раньше будильника. Даже в выходные его тело не давало себе права на излишний сон, хотя иногда очень уж хотелось побаловать себя долгими валяниями в кровати. Но в семь утра он уже стоит у окна с кружкой холодной воды и глядит на пустую улицу, где только сонные владельцы собак выгуливают своих любимых домашних питомцев. Его утренние пробежки были едва ли не единственной отдушиной. Подъем по склону парка, дыхание, стучащее в груди, пот, липнущий к вискам. Бедра работают упруго, мышцы ног горят приятной усталостью. Он не худощавый — скорее выточенный, как будто специально, чтобы носить на себе равномерную нагрузку. Феликс никогда не думал о своем теле как о чем-то особенном, но иногда ловит взгляды в раздевалке спортзала. Ловит и быстро отводит глаза. Не для того же он сюда пришел. После пробежки — душ, завтрак из чего-то, сделанного на скорую руку, и пара страниц книги. Читать он любит не меньше, чем писать, но в последнее время книги часто просто валяются открытые на столе. Мысли сбиваются, взгляд блуждает, а рука тянется к телефону — проверить, не звонил ли отец. И каждый раз — пустота. Пустота внутри Феликса разрастается тоже. В выходные он чаще всего остается дома. Может вымыть полы, разобрать шкаф, приготовить что-то сложное вроде лазаньи — просто чтобы почувствовать, что день не потрачен впустую. Может сходить в спортзал, а потом забрести в кафе и сидеть там часами, уткнувшись в ноутбук. Иногда он идет в кино. Один. На вечерние сеансы, когда зал полупустой. Ему нравится сидеть в темноте, слушать, как гудит бас, как где-то рядом хрустит попкорн. Нравится, что никто не видит его лица, когда он смеется или почти плачет. В редкие дни, когда солнце светит особенно ярко, Феликс садится в автобус и уезжает за город. Там можно гулять по узким тропинкам, фотографировать траву, слушать тишину. Иногда кажется, что именно в такие минуты он больше всего похож на самого себя. Того, кем он мог бы быть, если бы не вечное ощущение тяжелой руки отца, лежащей на его плече даже на расстоянии. И все равно, как бы он ни заполнял будни пробежками, книгами, кофе и случайными киносеансами, пустота остается. Вечером она особенно громкая — когда свет в квартире выключен, а он лежит на кровати и чувствует, как холодный экран телефона освещает пальцы. Иногда он очень близок к тому, чтобы набрать номер мамы и попросить просто… любить его. Поговорить по душам, проявить к нему интерес и заботу. Но ему это не нужно. Не так. Да и поезд родителей давно ушел. Он научился жить один. Он, Феликс и отражение в зеркале. Отличная компания, которая будет любить и ценить тебя так, как никто другой не сможет. Ему хорошо наедине с собой, но, все же, иногда тишина становится слишком громкой. Енджун утопает в своей семейной жизни и нескончаемых успехах на работе. Отец и вовсе, кажется, вычеркнул его из своих воспоминаний. А мама… Мама все еще стыдится своей безответственности в прошлом, предпочитая тишину, чем навязчивые извинения.

***

Совещания в издательстве всегда казались Феликсу новой разновидностью пытки. Скука, нудятина и полнейший отстой. О, и кофейные стаканы из ближайшей кофейни, которые пахнут куда лучше, чем весь этот деловой пафос. На днях началось обсуждение нового проекта. Громкого, связанного с потенциально крупным автором, который мог принести прибыль и статус. На экране мелькали слайды, начальник пытался звучать воодушевленно, но выходило так же бездушно, как всегда. Феликс сидел ближе к концу стола, рисовал что-то в блокноте и кивал время от времени, чтобы казалось, будто он следит за ходом дискуссии. Чем занимался этот босс, когда его бизнес трещал по швам из-за работников и управленцев, не имеющих ни таланта, ни способностей? Впрочем… Это Феликса не касалось. — Нам нужно более молодежное оформление, легкое, с акцентом на визуал, — вдохновенно вещал один из старших редакторов, показывая на слайдах криво сгенерированные с помощью ИИ обложки… Да, Феликса почти стошнило. — Очень легкое, — пробормотал он с отвращением, не поднимая головы. — Как кирпич по голове. Он сказал это себе под нос, тихим шепотом, но кто-то рядом довольно фыркнул, явно его услышав. Феликс сердито поднял взгляд и заметил девушку, сидящую напротив. Высветленные волосы, аккуратная рубашка черного цвета, пронзительный взгляд, который моментально поймал его на горячем. Она прикрыла рот ладонью, будто кашлянула, но глаза ее светились ехидством. Феликс изредка замечал ее в коридорах. Она работала на более высоких этажах и плавала в совершенно другой среде. Он не знал ее должности, но девушку боялся даже главный редактор. А это говорило о многом. — И важно, чтобы оформление отражало… — продолжал говорящий, но Феликс уже не слушал. Позже он узнал наверняка: это Хван Йеджи, племянница самого «Босса». Вся комната напрягалась, когда она появлялась в дверях, и сотрудники делали вид, что работают в полтора раза усерднее. Никто не знал, насколько она близка со своим дядей, но подстраховаться считали нужным. Йеджи же вела себя так, будто весь этот официоз ее тяготил. На совещаниях она слушала все вполуха, иногда листала свой телефон под столом и только изредка поднимала глаза, чтобы взглядом снова наткнуться на Феликса. Особенно, когда он бормотал что-то себе под нос. Феликс не хотел ее разочаровывать, но ему явно и очень давно нравились только и исключительно мужчины. Все немного меняется, когда в один из вечеров Йеджи плавно догоняет его у выхода из здания, закуривая сигарету с тихим довольным выдохом. — Проведу тебя домой, мальчик. Чтобы никто не украл, — Феликс давится возмущением, почти спотыкается о свои ноги от резко охватившей его злости, но быстро замолкает, не желая тратить свои силы на ругань. Мальчик… Йеджи ниже его на пол головы, но рукава черной рубашки подозрительно туго обхватывают руки в районе бицепсов. Когда это офисные шишки зачастили в спортзалы? С такой то физической подготовкой ей можно идти даже в вышибалы. — Ну не молчи. Куда подевались твои ехидные комментарии? — Феликс устало вздыхает и бросает на нее еще один взгляд, оценивая с ног до головы. Он замечает, что она без каблуков. Значит, на них они с ней будут одного роста. Неприятно. Еще одна вещь, извечно царапающая его самооценку. — Извините, но рабочие часы закончены. Если вы хотите обратиться ко мне с каким-то вопросом… — Ну не будь таким! — Йеджи бесцеремонно его перебивает, протягивая между ними полупустую пачку с сигаретами. — Будешь? — Не курю. — Хорошо… Давай тогда по-другому, — Йеджи прикрывает глаза, делая еще одну глубокую затяжку, и вдруг улыбается. — Ты идешь в ту же сторону, что и я. Так что я просто составлю тебе компанию. Феликс хочет сказать «не надо», но язык не поворачивается. В нем есть какое-то странное чувство, будто спорить с ней бессмысленно — все равно сделает по-своему. Поэтому он только молча кивает и идет вперед, слыша, как ботинки Йеджи стучат по тротуару в унисон с его шагами. — Знаешь, — она вдруг начинает говорить, отбрасывая окурок в сторону. — Ты первый, кто на этих совещаниях не пытается вылезти из кожи вон, чтобы выделиться. — Потому что я не хочу. Выделяться, — коротко отвечает Феликс. — Вот и отлично, — Йеджи усмехается. — Умеешь молчать и нести чушь в самый нужный момент. Очень полезное качество. И Феликс, почему-то, привыкает. К регулярным прогулкам после работы, запаху сигарет и даже разговорам о работе. Он не хочет это обсуждать, его уже почти тошнит от повседневного притворства всех вокруг, но с новыми сплетнями и даже кличками для коллег все становится более терпимым. Феликс, казалось, даже привык к этой размеренности. Его работа не имела ничего общего с романтикой писательства: совещания, корректировки, бесконечные списки проектов, где его подпись значила меньше, чем заметка на полях. Но именно это и заставляло его оставаться там, где он был: не связанный с отцом, не имеющий фамилии на табличке своей двери. Вечные, постоянные, повторяющиеся совещания. Их он не любил, хотя и терпел. Они всегда тянулись дольше, чем нужно, и казались попыткой доказать друг другу, что кто-то здесь важнее остальных. Феликс редко вставлял слово — чаще только слушал, мысленно уходя в свои черновики. Иногда, правда, срывался: бормотал себе под нос колкие реплики в адрес чьих-то чересчур громких заявлений. Обычно никто не замечал, и это было его маленькой личной игрой. С Йеджи эта рутина даже стала чем-то особым. Сначала мимолетные комментарии после собраний, потом короткие диалоги в коридоре. Она быстро поняла, что он не гонится за карьерой, не лебезит, не пытается понравиться. Это было в нем особенно редким — и именно это ее подкупало. Иногда она даже упоминала своего дядю и Феликсу казалась странным холодность в ее голосе. Словно этот человек был недосягаем даже для нее. Впрочем, разве не так было со всеми богатыми людьми в этом мире?

***

Вечером Феликс сидел у окна с чашкой остывающего чая и блокнотом, в который уже полчаса не мог вписать ни строчки. День оказался длинным и вязким, и единственным его желанием была тишина. Когда зазвонил телефон, он даже вздрогнул, потому что номер был знакомым до боли. Отец. Несколько секунд Феликс даже думал над тем, чтобы просто проигнорировать этот звонок, но что-то глубоко внутри него оживилось и потянулось в ответ, желая и мечтая о чем-то… — Отец? — Феликс, — голос был хрипловатым, но уверенным, как всегда. — Давно не слышал тебя. Как там твои успехи? Все еще… в редакции? Феликс коротко кивнул, будто собеседник мог это увидеть. — Да, все там же. Работаю, пишу понемногу. — Пишешь? — в интонации мелькнула ирония. — Ты же знаешь, литература — это хобби. Не бизнес. В нашей семье всегда было иначе. Злость, ядовитая и горькая, вскипела внутри Феликса за считанные секунды. Горло сжалось от сдерживаемых слез, что предательски подступили к глазам, но он сумел взять себя в руки, стиснув зубы до мерзкого скрипа. Пауза затянулась. Отец не любил тратить время зря и быстро перешел к сути: — Звоню не просто так. Сегодня Енджун выиграл процесс против Hanwha Group. Тяжелое дело, транснациональный контракт, 200 страниц мелкого шрифта, куча лазеек — и он вывернулся так, что судья сам процитировал его аргументы в решении. Новостные сайты завтра все распишут. Он уже зарабатывает себе имя. Феликс сжал пальцы на чашке. Конечно, это был Енджун. Он слышал эти истории не в первый раз. — Знаешь, — продолжал отец. — Наша фамилия работает в зале суда. Она звучит так внушительно, что противники начинают заикаться. Твоему другу это тоже идет на пользу. Но и ты все еще мог бы вернуться. Мог бы… если хорошо попросишь. В голосе сквозила привычная снисходительность. Не предложение, а вызов. Не забота, а демонстрация власти. — Я доволен тем, где нахожусь, — тихо сказал Феликс. Отец усмехнулся, звук был коротким, почти режущим. — Доволен сидеть в редакции, где твоя подпись ничего не значит? Твои тексты читают только коллеги по отделу? Феликс, ты мог бы вести дела, где ставка — миллионы долларов, где каждое слово определяет судьбу компаний. Это наследие. А ты тратишь время. Феликс промолчал. Он слышал это все раньше. Только с каждым разом слова отца отдалялись от него все больше, как гул поезда, уходящего в ночь. — Подумай, — заключил отец. — Когда-нибудь захочешь вернуться. Но двери не будут открыты вечно. Гудки оборвали разговор. Феликс откинулся на спинку кресла и посмотрел на блокнот. Белая страница все так же ждала первой строки. Но теперь она казалась единственным пространством, где не звучал чужой голос. Он громко закричал в пустое пространство квартиры, но тут же умолк, думая о реакции соседей. Как же он устал.

***

Хаотичные мысли Феликса, сфокусированные на очередном бессмысленном разговоре с отцом, который ранил сильнее, чем должен был, останавливаются в момент, когда осознание абсолютной тишины оглушает его. Феликс не понимает, что произошло. Он оглядывает зал для совещаний, проверяет, не пропустил ли вопрос, направленный к нему, но никто из его коллег даже не смотрит в его сторону. Их взгляды опущены вниз — кто-то прячет глаза в бумаги, кто-то делает вид, что что-то пишет, но все выглядят одинаково напряженно. В воздухе повисло что-то вязкое, липкое, и от этого становится не по себе. Короткое насмешливое фырканье (которое кажется Феликсу слишком знакомым) доносится от входа, и Феликс поворачивает голову в сторону звука, чтобы в следующую секунду замереть. Мысль, пронзившая его, звучит так же оглушительно, как и тишина — он не готов к тому, что видит. В дверном проеме расслабленно стоит мужчина, своей внушительной фигурой занимая его почти целиком. Широкий в плечах, высокий, будто чуть выше дверной рамы, он кажется слишком большим для этого офиса. Темный костюм сидит на нем идеально, подчеркивая силу и мощь подтянутого тела, но седина у висков выдает настоящий возраст. Взгляд его тяжелый, далеко не злой, и от этого только хуже — он словно видит всех насквозь, включая Феликса. — Я не просил вас останавливаться. Продолжайте. Мне лишь хотелось оценить ваши успехи в этом месяце, — голос низкий, почти ленивый, не оставляющий возможности ослушаться, и Феликс ощущает предательские мурашки, щекочущие его загривок. Мужчина неспешно проходит внутрь, заполняя собой все пустое пространство, а за ним, будто вторая тень, двигается его охрана. — Господин Хван! — начальник Феликса, который еще никогда не выглядел настолько взволнованным, вскакивает на месте, суетится, предлагает мужчине воду, свое место за столом, распечатки итогов прошлой креативной кампании. — Мы так рады видеть вас здесь. Феликс слышит голос начальника будто из-под воды. Взгляд его приковывается к мужчине у стола, и внутри все сжимается от странной смеси страха и чего-то, что опасно похоже на восхищение. Он напоминает большого хищника, сытого и довольного. Бесстрашного. Словно в этом мире он уже видел все, что могло его удивить. Медленные, размеренные движения только подчеркивают это — в них нет ни спешки, ни тревоги, только уверенность и холодная сила. Феликс моргает и отворачивается к столу, делая вид, что его не интересует происходящее, хотя каждая клетка тела настороженно следит за каждым шагом мужчины. Он ловит себя на том, что не дышит, и что-то глубоко внутри вздрагивает от мысли, что этот человек ровесник его отца. Слишком взрослый. Слишком опасный. Слишком… идеальный. Так вот какой он… Хван Хенджин. И все же ему хочется продолжать смотреть, наблюдать и изучать. Представить, как этот пиджак спадает с широких плеч на спинку стула. Как ткань белой рубашки натянется на загорелых руках, когда он закатает рукава. Как на шее будет видно чуть больше, чем тонкая линия начала татуировки, если расстегнуть верхнюю пуговицу. Феликс резко отводит взгляд, даже не успев понять, когда поднял его снова, и зло щелкает ручкой, чтобы занять руки. Ему совершенно ни к чему сейчас эти бесполезные и грязные мысли. Феликс щелкает ручкой еще раз, слишком громко, и понимает, что совершил ошибку. Его начальник продолжает что-то торопливо бормотать, коллеги сохраняют благоговейный трепет, но вот Хван Хенджин… Хван Хенджин поворачивает голову в его сторону и пристально рассматривает, словно букашку под микроскопом. И Феликс тонет. Конечно же, он тонет. Глубокие карие глаза, настолько темные, что почти отливают красным, придавливают его к месту и пугают чем-то неописуемо магнетичным. Феликс пораженно и почти беззвучно охает, а Хенджин… Хенджин смотрит прямо на него. Изучает. Снисходительная складка у уголка его роскошных губ лишь отдаленно напоминает ухмылку. Черные зрачки медленно исследуют его бледную кожу, растрепанные кудри черных волос и дрожащие от непонятного волнения руки. Мгновение длится всего пару секунд, но произошедшее между ними просто невозможно списать на случайность. Феликсу хочется провалиться под стол. Он уверен, что вылупился на босса как последний идиот, приоткрыв рот и вытаращив глаза. Конечно, господин Хван заметил, и теперь будет считать его еще одним глупым мальчиком, которого компания подобрала от безысходности. Но вместе с этим в нем пульсирует странное ощущение: будто в этом взгляде было что-то большее, чем простое раздражение или поверхностный интерес. Словно Хенджин в тот момент рассматривал его, придирчиво осматривая так, как оценивают книгу по обложке и первым строкам — стоит ли соблазниться и купить или все таки положить обратно на полку. Ох, если бы только Хенджин купил его… Феликс задыхается от этой мысли, быстро промаргивается, прогоняя странное помешательство и злится на себя. За то, что сердце срывается в ненужный галоп. За то, что ладони потеют и липнут к гладкому пластику ручки. За то, что он не может стереть из головы мысль об искре, что проскочила между ними — или о том, что он выдумал себе сам. Он старается сосредоточиться на словах начальника, на цифрах и графиках, но каждое движение Хенджина ощущается слишком отчетливо, будто мужчина обладает собственной гравитацией, которая притягивает к себе всех вокруг. Когда тот слегка наклоняется вперед, чтобы взять папку со стола, Феликс чувствует, как мышцы его спины непроизвольно напрягаются, а глаза жадно впитывают каждое движение притягательных рук. Ох, как же он старается отвлечься, но мысли не уходят. Что, если Хенджин почувствовал все то же? Что, если в этом коротком взгляде — пусть Феликс и объясняет его себе неуклюжестью и страхом — проскользнуло что-то еще?

***

Феликс все еще пытался убедить себя, что просто себе все надумал. Что выдумал слишком много в том коротком взгляде, который Хенджин бросил на него. Но дни тянулись, и ситуация становилась все хуже: теперь Хван появлялся в издательстве почти каждую неделю. Иногда внезапно, иногда «по плану», как уверяло руководство, но всегда — как гроза, к приходу которой офис не успевал приготовиться. Хенджин всегда выглядел безупречно. Высокий и внушительный, ступающий с ленивой небрежностью высокомерно и уверенно. Это была походка человека, которому было все равно, кому он наступит на горло. Иногда за ним следовал его сын. У Хван Кихуна была та же тяжелая челюсть и тот же взгляд, только более резкий, поэтому Феликс избегал его с двойным усердием. Отношения между отцом и сыном оставались для него загадкой, но татуировки, раскиданные по их телам тут и там, и огнестрельное оружие, тщательно спрятанное под лацканами дорогого дизайнерского пиджака, говорили за себя сами. Идеальный и безупречный, Хван Хенджин был не просто успешной акулой бизнеса, а и хищным зверем, предпочитающим ночной образ жизни. Феликс явно себе надумывал, но он готов был поклясться, что от Хенджина веяло духом смерти, а кровь пропитала его руки насквозь. Но это не было его делом, поэтому он предпочитал игнорировать любые звоночки и просто безбожно заглядывался на красивое лицо, приправленное возрастными метками в виде морщин у уголков глаз и седой щетины, покрывающей выдающийся подбородок. Несмотря на весь внешний холод и даже какую-то грубость, отражающуюся в случайных движениях, есть то, что выбивает Феликса из колеи: Хенджин говорит о книгах. Искренне говорит. Говорит так, словно он книгами живет. Так, что даже самые опытные редакторы, те, кто десятилетиями ковырял тексты, слушают, затаив дыхание. Он цитирует абзацы, сравнивает авторов, проводит параллели с историей и культурой, а потом вдруг, почти небрежно, предлагает правку, которая переворачивает текст так, что он начинает светиться новой глубиной. Феликс сидит и ловит себя на том, что восхищается. Сначала просто тем, как этот человек звучит. Как он умеет подавать информацию, управлять ею и навязывать ее. Как звучит этот мягкий, урчащий тембр, когда Хенджин увлекается разговором полностью и говоритговоритговорит пока вокруг него настает оглушительная, восторженная тишина. Феликс поначалу даже не верит, что за этой ледяной маской может прятаться что-то столь живое. Настоящее чувство к книгам и к слову. А потом Феликс начинает восхищаться уже и самим человеком, которого, казалось бы, стоило бояться. В этом совершенно бесполезном восхищении появляется что-то болезненное. Потому что Феликс начинает замечать случайные — или кажущиеся случайными — моменты. Взгляд, задержавшийся на долю секунды дольше. Касание, когда Хенджин берет у него из рук папку. Тишину, слишком густую, когда они остаются в одном помещении вдвоем. Хенджин обычно говорит не много, но рядом с Феликсом молчит всегда. Смотрит, разглядывает, изучает. Феликс начинает думать, что мужчина в чем-то его подозревает. Или презирает. Или его просто раздражает, что мелкое нечто, настолько несуразное, ни на что неспособное и незначительное, занимает место и время вокруг него. Однажды, когда очередное (господь, да сколько можно) собрание затягивается, Феликс остается собирать папки и бумаги в зале. Он пытается не поднимать глаз, но не может не слышать шаги Хенджина, который почему-то все еще не вышел из помещения. — Ты молчишь весь день, — низкий голос урчит где-то прямо над ухом и Феликс чувствует, как его колени слабеют, хотя никто и никогда (!) не имел на него такого влияния. Большое и теплое тело останавливается где-то позади, и Феликс даже ощущает фантомное касание широкой груди к его ровно выпрямленной спине, хотя такового не происходит в реальности. Феликс знает, что Хенджин рассматривает его. Он чувствует этот любопытный взгляд, что словно рентген пронзает его насквозь, стремясь добраться до самого глубоко и укромного уголка его мыслей. Но тут Хенджину не повезло. В мыслях Феликса такой хаос, что и он сам не редко теряется в этом болоте. Удачи выплыть, уважаемый босс. — Я… — слова застряют, теряются, а губы предательски сохнут от неожиданно всплывших в голове картинок. Он, красивый мужчина и огромный стол в пустом кабинете. Очень интересное уравнение с очень непредсказуемым результатом. — У меня не было повода говорить. — Повод есть всегда, если есть что сказать, — Феликс поворачивается полу боком, потому что это присутствие за спиной напрягает, и застает момент, как уголок губ Хенджина чуть дергается в понимающей ухмылке. — Но, похоже, ты предпочитаешь наблюдать. Феликс не знает, что ответить. Хоть убейте. Он долго смотрит на красивое, суровое лицо. Тонет в кровавых отблесках на дне мудрых глаз, и просто… сглатывает. Хенджин, похоже, сделав собственные выводы, задерживается на секунду дольше, чем было нужно, а потом уходит, оставив за собой ощущение, что воздух в комнате стал гуще. Оставшиеся часы до конца рабочего дня Феликс ругает себя за то, что накручивает. За то, что в голове мелькают грязные фантазии, слишком откровенные, чтобы он сам мог выдержать их до конца. Иногда он думает о простом — о том, чтобы коснуться. Просто коснуться запястья, почувствовать силу этих рук. Иногда — о большем. О том, чтобы хотя бы один раз оказаться на коленях перед ним, сделать что-то, что сорвет с лица этого хищника маску вечного спокойствия. Как бы ощущался член этого мужчины в его руках? Какой бы вкус расцвел на его языке? Хвалил бы его Хенджин? Или тихо мычал бы, сдерживая стоны удовольствия? Феликс надеется (он уверен), что у Хенджина большой. У такого мужчины идеальным должно быть все. Ему почти стыдно за эти мысли. Он почти чувствует едкую вину, но ничего с собой сделать не может. Его так сильно тянет и манит к запретному. К такому восхитительному и идеальному мужчине… К мужчине, у которого есть сын, что старше Феликса. К мужчине, у которого наверняка есть жена. К мужчине, который является ровесником его отца. Феликс краснеет, один в пустом офисе, когда мысли становятся слишком яркими. Но ведь это не может быть реальностью. Это просто он — глупый, влюбленный, воображающий. Но, возможно… Не он один. Потому что, возвращаясь вечером за забытыми бумагами, Феликс замечает на столе кое-что необычное. Этого он тут не оставлял. Маленький сложенный листок. Красивая, плотная бумага с понятной гравировкой в углу листа и хорошо знакомыми инициалами, буквы которых Феликс прослеживает кончиками вспотевших пальцев. Место и время. Пятница, восемь вечера. Ровный, аккуратный почерк без всяких излишек. Он перечитывает трижды, прежде чем осознать, что его руки неконтролируемо дрожат. Возможно… У него есть шанс на секс с мужчиной из его влажных мечтаний.

***

Феликс проводит дни в каком-то странном оцепенении. Он работает привычно и исправно, с тем же сухим юмором, который всегда отпускал на совещаниях, но теперь все это кажется еще более второстепенным. Мелкие правки в рукописях, короткие заметки для редколлегии, очередные предложения по структуре нового сборника — все это превращается в серый шум, потому что каждая минута окрашена ожиданием пятницы. И чем ближе день, тем мучительнее кажется пауза. Хенджин не появляется в издательстве. Словно специально избегает. Словно дразнит. И это сводит с ума. Вечером Феликс возвращается домой и вместо того, чтобы отдыхать, ложится на диван с телефоном в руке, бессмысленно пролистывая социальные сети. И думает. Думает о руках, что так невзначай скользнули по его запястью. О взгляде, который прижал его к креслу сильнее, чем любая физическая хватка. И — о том, как будет, если все это станет настоящим. В моменте становится так горячо, что приходится стянуть с себя футболку, а член в нижнем белье уже пульсирует от возбуждения, напоминающего помешательство. Феликс не может не представить, как большие шершавые руки касаются его тела, исследуют сантиметры гладкой кожи и смыкаются вокруг затвердевшей длины, иногда с большим усилием сжимая раскрасневшуюся головку. Феликс касается себя сам, но представляет Хенджина. Тлеющие угли в его взгляде, морщины у уголков рта от извечных быстрых ухмылок, шершавые ладони с твердыми подушечками пальцев от чего-то большего, чем простая работа за компьютером. Феликс представляет Хенджина героем боевика. Среди рек крови, запаха пепла и дыма сигарет. Среди книжных строк, виноградных полей и шелковых простыней. Феликс представляет как колючая щетина оставит красные воспаленные следы на внутренней стороне бедер, а синяки от цепких пальцев останутся на светлой коже. Он представляет, как после секса, Хенджин, задыхающийся от умопомрачительно оргазма, откинется на изголовье кровати и закурит сигарету прямо так. И Феликс разрешит ему это. Потому что иногда хочется, чтобы запах дыма и чужого тела пропитал его полностью. Добрался до внутренностей и остался там, чтобы Феликсу всегда было тепло и не одиноко. Феликс кончает так, как никогда не кончал. В его ушах звенит, а в глазах темнеет, когда горячая сперма заляпывает пальцы и судорожно сжимающийся живот. Ему одновременно хорошо и очень плохо. Один, в пустой квартире, он хочет лишь капельку любви и ласки, которую такой взрослый Хенджин может снисходительно ему подарить. Отец звонит ему в среду. Феликс ненавидит среды. — Сын, — голос сухой, деловой, с тем оттенком, который всегда звучал в его совещательных звонках. — Я давно тебя не слышал. Как твои дела? Феликс застывает, морщится. Может ли он сбросить звонок уже сейчас? Нет… Не вариант. — Работаю. Как всегда. — Работаешь, работаешь… — отец легко отмахивается, а потом, не выдержав паузы, добавляет то, ради чего, очевидно, и звонил: — Ты что-то решил? Енджун вчера защитил проект. Замечательный результат, целая комиссия была в восторге. Думаю, мы опубликуем материалы в отраслевом журнале. Он действительно оправдывает ожидания. Феликс вжимает голову в плечи, будто хочет спрятаться от этих слов, и отмахивается от Йеджи, которая не вовремя подошла к его рабочему столу с попытками выманить на перекур. — Я рад за него. — Рад… — отец усмехается. — Ты тоже мог бы вернуться. Тебе стоит хотя бы подумать. Хотя, как хочешь. Феликс слушает и ощущает ту же старую боль — липкую, как кровь на пальцах. «Мне все равно» отец не говорит, но это читается во всех его действиях. Боже, да он даже не знает адрес квартиры, в которой живет его сын. Ну что ж… В семье его никогда и не видели как-то иначе, чем «единственный (неудачный) ребенок, сбившийся с пути». Теперь отец словно бросает подачку — «попроси, и мы подумаем над тем, чтобы принять обратно». Феликс не отвечает. И отец слишком быстро сворачивает разговор, как будто уже все сказал. Вечером той же среды Феликс, конечно же, встречается с Енджуном. Ну а как иначе? Послевкусие от разговора с отцом нужно извратить, растянуть и усилить. Енджун может ничего не делать, просто существовать. И в этом нет даже капли вины его лучшего друга. Просто Феликс — неудавшийся вариант, который легко и быстро смогли заменить таким «удачным» человеком. И Феликс искренне гордится. Потому что Енджун никогда не смотрел на него свысока, несмотря на все попытки отца навязать им бессмысленное соперничество. Енджун обнимает его так крепко, что трещат ребра. (Ну почти, ему же можно утрировать?) Феликс ворчит, отбивается кулаками, но из друга вырывается только хохот, пока разговор не застывает посреди незаконченного слова. — Я вижу. Что-то не так, — и для Енджуна это действительно высочайший уровень проницательности. Обычно он не видит ничего дальше собственного носа. — Рассказывай. А Феликсу нечего рассказывать. У него только ломка по горячим переглядкам со взрослым мужчиной, который, к тому же, является его работодателем, ненависть к отцу (вполне заслуженная, уж позвольте) и разговоры с мамой «по душам», где она спрашивает о погоде три раза в день, потому что больше поговорить не о чем. — Не выдумывай. — Точно что-то есть… Ты скачал Тиндер?! — Ой, ради всего святого, отвали, — Феликс отпихивает наглую морду друга, который пытается что-то высмотреть в нем, наклонившись слишком близко к лицу. — Ты знаешь что такое личное пространство? Не отвечай… Я знаю, что не знаешь. — Ну почему это?! — Я тоже задаюсь этим вопросом. Енджун театрально закатывает глаза, откидывается на спинку стула и делает вид, что смертельно обижен. Феликс знает этот трюк наизусть — ровно через пять секунд друг снова расплывется в своей дурацкой улыбке. — Ладно, не хочешь — не рассказывай, — голос уже мягче, почти братский. — Но ты меня знаешь. Я же все равно доберусь до правды. — Ты ничего не узнаешь, — бурчит Феликс, делая глоток кофе, который внезапно кажется слишком горячим. — Ха! — Енджун щелкает пальцами, будто поймал его на лжи. — Уже по одному твоему тону ясно, что ты что-то скрываешь. — Может, я скрываю, что я устал. Что работа высасывает меня досуха. Что мне хочется неделю спать без перерыва. — Ага. А еще ты скрываешь, что тебе нравится кто-то. Феликс захлебывается кофе и начинает кашлять. Енджун тут же наклоняется и хлопает его по спине так, будто собирается вышибить душу. — Попал в точку! — радостно восклицает он. — Брат, ну расскажи! Кто он?! — Ты идиот, — выдыхает Феликс, отмахиваясь. И почему это сразу «он»?! Феликс чувствует, как к ушам подступает жар, и мгновенно жалеет, что вообще пришел. Весь вечер мог бы провести дома, в тишине, а теперь сидит под прожектором Енджуновой дружбы. — Я ничего не собираюсь тебе рассказывать, — режет он коротко. — Отстань. На миг между ними повисает тишина. Но потом друг хмыкает и, как всегда, делает вид, словно ничего не произошло: — Ладно, ладно. Но знай — я все равно за тебя рад. Даже если ты вляпался в какую-то безумную историю. Феликс смотрит на него — на эту сияющую уверенность, на простоту, с которой он говорит, что рад, даже не зная, что в этой истории радоваться совершенно нечему. Он кивает. Только кивает. Потому что сказать вслух — значит признаться самому себе. И они допивают свой кофе, говорящие о пустяках. Енджун уходит — шумный, энергичный, увлекающий за собой ветер из успехов и планов. А в четверг Йеджи почему-то решает, что над ним поиздевались недостаточно. В курилке никого нет, потому что все разбежались на короткий обед. Только они и тихий дым ее сигарет, которые (да что же ты поделаешь) тоже напоминают Феликсу о Хенджине. — В понедельник на моем столе оставили записку, — выдавливает он, не глядя на нее. — Записка? — Йеджи поднимает брови. — Это как в школе? Кто-то зовет тебя на свидание? Феликс обжигается собственным молчанием. И все же кивает. Ну… он же может назвать это таковым? — Подожди… — она щурится, и в глазах ее мелькает понимание. — Неужели он? Феликс снова молчит. — Господи, — Йеджи нервно хохочет. — Феликс, ты серьезно? Ты же не думаешь, что мой дядя зовет тебя просто ради интрижки? — А что еще? — Феликс горько усмехается и жутко бесится, потому что Йеджи читает его, словно открытую книгу. — Ты не понимаешь, — Йеджи откидывается к стене и выпускает дым вверх. — Он в разводе уже лет десять. И поверь, после этого его не видели с сомнительными женщинами или мужчинами, уж тем более с младшими сотрудниками. Он не тот человек, который заводит отношения с кем-то ради каприза или мимолетного удовольствия. — Ты уверена? — голос Феликса дрожит. Развод? Ни с кем не видели? Хенджина?! Да не может быть. — Более чем. И если ты уже решил ввязаться в эту историю, то я бы не советовала воспринимать это как «быстрый роман ради пары перепихонов». Тут все серьезнее. Феликс замолкает, в груди у него становится еще тяжелее. И что он может ответить на это? Конечно он не верит. А Йеджи снова читает его мысли. — Но это дело твое. Я не хочу ничего тебе навязывать. Извини, если перегнула. Просто хотела убедиться в том, что ты понимаешь, как дела обстоят на самом деле. И уходит. Ну вы посмотрите! Она просто уходит и бросает Феликса с ворохом бесполезных мыслей и сомнений, которые просто не поддаются контролю. Феликс остается стоять в пустой курилке, всматривается в серый след дыма, который медленно рассеивается в воздухе. В голове не успокаивается тревожный гул, а в груди — будто пустая консервная банка, в которую кто-то со злостью пинает ногой. Йеджи, конечно, права. Она всегда права, и в этом есть что-то невыносимое. Вечером четверга он ворочается в постели, не находя себе места. Телефон то и дело оказывается в руке, экран загорается каждые несколько минут, но там не появляется ничего нового. Никаких сообщений, никаких звонков. И от этого даже хуже: как будто все, что случилось, он выдумал. Как будто сам себя убедил, что в его жизни появился шанс на историю, о которой втайне мечтал. И даже забывается, что у Хенджина его номера нет. Словно совсем не в этом дело. Он разглядывает потолок своей съемной квартиры, слушает, как за окном проезжают редкие машины. Мысли скачут, как блохи, и каждая кусает все больнее: что если это ошибка? что если Хенджин не серьезен с ним? но что если Йеджи права, и все куда официальнее, чем он готов вынести? Утро пятницы встречает его мутной головой и мешками под глазами. Рабочий день тянется бесконечно, каждое слово коллег, каждый скрип принтера, каждый звонок телефона раздражают его до предела. Он опаздывает с отчетом, путает папки, роняет ручку под стол — и все это на глазах у Хенджина. Зачем он вообще явился к ним в офис?! Хенджин делает вид, словно ничего не поменялось. Ведет себя совершенно обычно, говорит на собраниях с привычным спокойствием, поправляет формулировки в текстах так, что редакторам стыдно за собственную невнимательность. Ни намека, ни взгляда, ни жеста. И Феликс уже почти уверен, что сходит с ума. До вечера он дорабатывает словно на автопилоте. Потом приходит пора собираться. Дома он стоит перед зеркалом дольше обычного, нервно застегивая пуговицы на белой рубашке. Черные кудрявые волосы он тщетно пытается уложить так, чтобы они лежали хоть немного послушно. Веснушки, которые проступают по всей коже, сегодня кажутся ему особенно вызывающими, будто они кричат о его изъянах. Феликс застегивает пиджак, поправляет воротник и решает, что лучше не смотреть на себя больше. Потому что иначе не выйдет вовсе. Он спускается на улицу и делает глубокий вдох. Вечерний город дышит прохладой, огни витрин отражаются в окнах, а такси проносятся мимо. Феликс садится в машину и называет адрес ресторана. По дороге он смотрит в окно, и сердце его бьется так, будто оно хочет сбежать вперед — добежать первым и проверить, правда ли Хенджин ждет его где-то там. Ресторан стоит в старом квартале, утопая в мягком полумраке улочек, где витрины давно закрылись, и только фонари оставляют теплые пятна света на каменном тротуаре. Снаружи он кажется почти забытым, с тяжелой роскошной дверью и старомодной, но аккуратной вывеской без единой лампочки. Феликс неловко топчется у входа, пока нарядно выглядящий официант не выглядывает наружу, приглашая его войти. Внутри царит тишина. Не просто отсутствие звуков, а настоящая тишина, будто все вокруг замерло, чтобы не нарушить этот вечер. Столы пустуют, скатерти белоснежны и нетронуты. Только один накрыт — ближе к окну, где мягко горят свечи. Феликс замирает, воздух густеет вокруг него и он уже не дышит, голодно хватая кислород ртом. Свет от свечей настолько теплый, что Феликс почти физически ощущает, как тот согревает его дрожащие от нервов ладони. Он видит Хенджина лишь со спины. Тот что-то долго пишет в телефоне и каждую секунду поглядывает на часы, украшающие запястье, словно и правда ждет… В этот миг Феликс почти забывает, кем он является на самом деле. Любые страхи и переживания улетучиваются и сгорают в пламени свечей, а нервная дрожь остается лишь легким напоминанием в коленях, которые сгибаются словно шарниры, когда Феликс решается подойти ближе к столу. И Хенджин его слышит. Он тут же поднимается со своего места, а теплая улыбка, красивее которой Феликс еще не видел в своей жизни, озаряет его уставшее от долгого рабочего дня лицо. Хенджин выглядит еще прекраснее, чем обычно. Где-то на периферии Феликс понимает, что влюблен. Вот так глупо и безнадежно, потому что не может сердце трепетать от стольких чувств лишь в предвкушении вкусной еды и хорошего секса. Седина у висков блестит золотом в теплом и тусклом освещении ресторана, а глубокие глаза сохраняют красную искру какого-то потустороннего огня, в котором Феликс начал тлеть уже давно. Хенджин тянется к нему, аккуратно берет вспотевшую ладонь в свою большую руку и оставляет нежный поцелуй на костяшках пальцев. — Феликс, — он не говорит, а почти урчит, как довольный и сытый зверь. Широкие плечи заметно расслабляются, словно он боялся, что Феликс не придет. Имя слетает с этих губ так мягко, будто это не простое приветствие, а почти обещание. Хенджин подводит его ближе ко столу, галантно пододвигает стул и помогает снять пиджак. Каждое его движение выверено, лишено спешки, но в нем даже нет намека на холодную формальность. Наоборот, Феликс ощущает в этих действиях столько всего, словно Хенджин действительно хочет сделать это свидание важным. Идеальным. — Рад, что ты пришел, — он улыбается уголком губ, глаза светятся искренним теплом, и от этого у Феликса мгновенно просыпается жар в груди. Юноша осторожно садится, стараясь держаться ровно, но руки выдают его нервную дрожь. Официантов вокруг нет. Не видно вообще никого кроме них двоих. Бокалы уже подготовлены, на столе ожидают легкие закуски, и Феликс чувствует странный трепет от такой тщательной подготовки. — Никто нам не должен помешать, поэтому можешь немного расслабиться, — мягко говорит Хенджин, наливая вино. Его пальцы сильные, но движения мягкие. — Как прошла твоя дорога сюда? — Ничего особенного. Спасибо за заботу, — Феликс кивает и заливается румянцем, согревающим его щеки. Голос немного дрожит, он чувствует себя позорно глупым. Тишина в помещении действительно давит, но в то же время как-то странно пьянит. Он не сразу замечает, что в углу зала, за полупрозрачной ширмой, двигается тень. Потом еще одна. Только тогда Хенджин недовольно хмурится и почти невзначай бросает: — Не обращай внимание. Охрана. Они всегда рядом. Феликс удивленно вздрагивает. Охрана? Точно… Его грудь наполняет легкий холод. Но Хенджин говорит об этом так, будто речь идет о чем-то совершенно естественном. Неужели он и правда занимается чем-то… опасным? — Все для твоего спокойствия, — добавляет Хенджин и смотрит прямо в глаза. Феликс тает. И ненавидит себя за это. Охрана для него? Это так странно. Непривычно. Он хочет верить, что это все искренне. Что этот мужчина, суровый и недосягаемый, может быть внимательным, учтивым, настоящим джентльменом. — Как твой день? — спрашивает Хенджин, и в его голосе слышится искренний интерес. — Обычный, — отвечает Феликс слишком нервно. Слово обрывается, как нитка, и он ловит себя на том, что даже это звучит нелепо. Как он должен вести себя во время подобных «светских» бесед? Это вообще похоже на одну из таких, или ему стоит расслабиться и отвечать так, как привык? — Работа, в перерывах немного писал… ничего особенного. — Писал, — Хенджин повторяет мягко, будто пробует это слово на вкус. — У тебя есть рукописи, верно? — Откуда…? — Йеджи. Я немного порасспрашивал ее о тебе, — Хенджин выглядит таким довольным, искренне заинтересованным, что Феликс закономерно еще больше краснеет щеками, купаясь в лучах непривычного теплого внимания. Но он все равно морщится, как будто его поймали на чем-то интимном. — Не называй их рукописями. Это… просто черновики. — Мне казалось, что люди, подобные тебе, не тратят свое время на увлечения, которые считают чем-то незначительным. Я, конечно же, могу ошибаться, — Хенджин улыбается уголком губ, и Феликс вдруг понимает, что под этим взглядом все его интересы голые и беззащитные, как он сам. — Ты либо вкладываешься до конца, либо не берешься вовсе. Феликс молчит, не зная, что ответить. Чтобы притупить свои переживания, он тянется к стакану, и вино теплым пламенем разливается по телу, от чего он чувствует, как медленно сдается. Каменное напряжение слетает с плеч, а тугая пружина внутри его тела немного ослабевает, давая Феликсу возможность вдохнуть поглубже и выдохнуть всю тревожность. — Скажи хотя бы, что читаешь сейчас, — Хенджин наклоняется чуть ближе. Добрая улыбка, чистые глаза, открытые нараспашку. Его взгляд теплый, внимательный, и от этого сердце Феликса снова сбивается с ритма. — «Над пропастью во ржи». Перечитываю, — произносит он тихо. Хенджин чуть приподнимает бровь, на губах играет едва заметная улыбка. — Холден Колфилд. Вечно застрявший между детством и взрослостью. Ты на его стороне или считаешь его нытиком? Феликс не выдерживает и фыркает, почти грубо. — Конечно же, он нытик. Все время жалуется и прячется за собственной «честностью». — А я бы вот не согласился, — Хенджин покачивает головой. Его голос ровный, но в нем теплеет едва уловимая защита. — Он уязвимый. Прямолинейный. Он видит фальшь, где другие делают вид, что ее нет. Словно он просто не умеет жить иначе. Феликс поднимает глаза, чувствует искру проскочившую между ними, но не дает ей завладеть его мыслями, стремясь продолжить свою мысль. Его немного задевает это спокойствие, этот снисходительный тон, хотя он не может объяснить себе причин. — Он лицемер. Он кричит о фальшивых людях, но сам не может быть честным хотя бы с собой. — И в этом его трагедия, — подталкивает Хенджин чуть мягче, почти шепотом, словно этот разговор касается уже не только романа. — Его сила тоже. Сердце Феликса срывается в странный ритм. И все же упрямство тянет его за язык: — Сила в том, чтобы принять себя, а не бежать от реальности, будто ребенок. — Иногда убегать не так больно, а реальность ранит сильнее чем следовало. Временами можно себе позволить такую слабость, — отвечает Хенджин и вдруг улыбается так, будто он знает о нем больше, чем должен. — Ты умный мальчик. Я уверен, что ты понимаешь. Феликс резко отводит взгляд. Уши вспыхивают красным, а внизу живота тянет совсем томительно, заставляя кровь кипеть и бурлить во всем теле. Вино горчит, пальцы его начинают ныть от того, как крепко он держит бокал. Феликс хочет ответить, но слова тонут где-то в груди, и остается только осознание: Хенджин видит его насквозь и читает так пристально, словно свой самый любимый роман. Ладонь накрывает его руку — неспешно, с осторожностью и особой лаской, будто это лишь проба пера. Шершавые пальцы Хенджина нежно касаются кожи, и Феликсу кажется, что мир вокруг на несколько секунд прекращает свое существование. — Ты защищаешь чужие тексты, — продолжает Хенджин, не отрывая взгляда. — Но свои прячешь. А я хотел бы их прочитать. Простое «хотел бы» звучит так, будто это уже приговор. Как будто он обязан согласиться. И Феликс почти соглашается, но вместо ответа лишь сглатывает и чувствует, как его пальцы предательски дрожат под чужой ладонью. Хенджин не убирает руку. Наоборот, слегка двигает большим пальцем по коже. От этого движения у Феликса внутри вспыхивает странный жар, который расползается от ладони к груди, к горлу, выше, пока не становится трудно дышать. Он отчетливо представляет как эта ладонь сжимает его сильнее. Как она двигается по телу, оставляя за собой след из мурашек, останавливается в особо чувствительных местах и надавливает там, где это необходимо. Телефон на столе вибрирует коротко, настойчиво, заставляя их вырваться из непонятного транса. Феликс понимает, что снова утонул в чужих магнетических глазах, пока во рту пересохло от острого желания. Какого было бы поцеловать Хенджина прямо сейчас? Мужчина даже не убирает руку, даже не меняет своей позы, только бросает взгляд на экран. — Сын, — спокойно говорит он, будто поясняя очевидное. — Проверяет, все ли в порядке. У нас… слишком беспокойная «среда обитания». Феликс кивает, но слушает его вполуха. О боги, Хенджин сам в шутку сравнивает себя с хищником? Феликс почти давится слюной, но все внимание до сих пор приковано к их рукам — к тому, как пальцы Хенджина едва заметно поглаживают его кожу, как будто рисуют невидимые узоры прямо на ладони. Время, проведенное вместе, тянется, словно нуга, растягивается в вязкий поток, где есть только этот мягкий нажим пальцев и невидимая паутина напряжения, которая сжимает воздух вокруг. Феликс знает — стоило бы отстраниться, выдернуть ладонь, сохранить хотя бы иллюзию контроля. Но тело отказывается подчиняться. Хенджин чуть наклоняется вперед, и между ними остается не больше полувздоха. Его голос звучит низко, глухо, будто вырывается из самого нутра: — Ты не очень любишь говорить о себе, да? Феликс моргнул, будто вернулся в реальность, но отступить было уже поздно. — А зачем? — выдавливает он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Семья… у всех она разная. У кого-то нормальная, у кого-то не совсем, — он опускает глаза, делая вид, что изучает свой бокал. — Я не тот, кто станет жаловаться. Хенджин слушает внимательно, чуть наклоняя голову, будто ловит каждое слово. На лице нет ни осуждения, ни жалости, только тихое, едва заметное понимание. — Но все-таки есть что-то, что тебя расстраивает, злит? — спрашивает он мягко, почти играя интонацией. — Может быть, — Феликс чуть пожимает плечами. — Но это слишком личное. На миг воцаряется тишина, и Феликс уже готов сменить тему, но пальцы на его руке вдруг сжимаются чуть крепче. Хенджин склоняется ближе, так что дыхание едва касается его кожи, и говорит почти шепотом: — А мне кажется, что ты слишком прекрасен, чтобы прятаться за отговорками. Как снаружи, так и внутри. Я не отношусь к этому как к… развлечению. Феликс резко поднимает глаза, и мир вокруг снова дрожит. Тепло, исходящее от мужчины, обволакивает, лишает способности рассуждать трезво. Губы Хенджина изгибаются в легкой, почти невинной улыбке — но она только сильнее подстегивает воображение. Красивый? Внутри и снаружи? Феликс — посредственность. Во внешности и в характере. Даже хуже. В его красоте нет ничего цепляющего, а вот напускная агрессия, что служит защитным барьером, не оставляет никого равнодушным. В самом плохом из возможных смысле. Феликс ощущает, как его собственное дыхание сбивается, а в груди нарастает странное, жгучее волнение. Он будто падает в пропасть — но теперь не один, а вместе с Хенджином. Мужчина отстраняется ненадолго, только чтобы взять бокал и пригубить вино, но при этом его взгляд не отрывается от веснушчатого лица. Напротив — он еще пристальнее всматривается в Феликса, словно читает там то, что юноша тщетно пытается скрыть. Легкое касание обжигает руку, что уже нагрелась от тепла чужого тела. Хенджин совсем не случайно проводит пальцами по запястью, задерживаясь чуть дольше, чем позволено приличием. Феликс чувствует, что еще секунда — и он сорвется, позволит этой руке скользнуть выше, к локтю, плечу, дальше. Но вместо этого мужчина только произносит тихо, с какой-то почти ласковой насмешкой: — У тебя дрожат пальцы. Феликс хочет возразить, но осознает — это правда. И тогда он делает единственное возможное: откидывается назад в кресле, отнимает руку и делает вид, будто все под контролем. Но контролировать становится все труднее. Феликс возвращает себе воздух в легкие, а в груди остается глухой жар притупленного возбуждения. Между ними воцаряется хрупкое равновесие — как будто на кончиках пальцев натянута тонкая нить, готовая оборваться при малейшем движении. — Ты часто бываешь здесь? — спрашивает он наконец, скорее для того, чтобы заполнить тишину. Хенджин чуть улыбается краем губ, задумчиво крутя бокал в пальцах. — Иногда. Здесь тихо, хорошая кухня и приятная атмосфера, — он делает паузу, и взгляд его снова возвращается к Феликсу. — К тому же, это моя территория. Но, думаю, что теперь буду приходить сюда еще чаще. — Не люблю тишину, — наконец произносит Феликс, сам не понимая, зачем признается. Чужой гипнотический взгляд словно вытягивает из него всю правду. — В ней слишком одиноко. И громко слышно самого себя. Хенджин тихо смеется, но смех его звучит мягко, как одобрение. — А мне вот нравится. Особенно когда есть кто-то, с кем ее можно разделить. Феликс чувствует, как снова застывает на месте. Хочется ответить резко, чтобы оборвать это невыносимое напряжение, но слова застревают где-то в горле, и вместо этого он ловит себя на том, что снова смотрит на губы Хенджина. Только когда мужчина бросает короткий взгляд на часы, спрятанные под манжетом, мир вокруг снова начинает свое движение. — Уже поздно, — спокойно произносит Хенджин, хотя в его тоне слышится тень сожаления. Феликс поджимает губы. Сердце все еще бьется слишком быстро. Уже? Сейчас? Он наконец-то поцелует эти губы? Охрана подходит почти беззвучно, один из безликих мужчин протягивает Хенджину пиджак и помогает его аккуратно надеть. Феликс чувствует как пульс ускоряется и сердце шумит где-то в ушах, бешено перегоняя кровь по телу, распространяя жар предвкушения неумолимой волной. Он только не понимает, почему не происходит классических обсуждений. Они поедут к Хенджину, к нему… может в отель? Господь, да хоть один короткий минет Хенджину в его машине, пока тот будет отвозить его домой, уже казался бы чем-то сродни чуду. Но атмосфера, почему-то, не соответствует. Она вообще кричит о чем-то совершенно другом, намекая Феликсу о близящемся разочаровании. Мужчина, уже облаченный в свой пиджак, поворачивается к Феликсу и чуть приподнимает бровь, ожидая, когда тот тоже встанет. — Ужин был просто чудесным. Ну что, идем? Нет… Подожите… Он что, уже прощается? Феликс торопливо качает головой, поднимаясь, но не делая шага вперед. Он чувствует как вокруг горла стягивается невидимая проволока, а глаза начинают гореть от надвигающихся слез. Наверное, Хенджину не понравилось. Наверняка он показался такому изысканному мужчине слишком пресным и безликим. — Мне нужна минута… я загляну в уборную. Иди без меня. Не нужно провожать, — как же Феликсу хочется побыстрее скрыться от чужих глаз. Он не верит, что так свято уповал на возможность чего-то большего, когда все и так было понятно по общей атмосфере. Хенджин вел себя с ним скорее как отцовская фигура — заботливая и терпимая, — чем мужчина, сгорающий от страсти, а Феликс просто надумал себе все то напряжение, витавшее между ними почти весь вечер. Когда Феликс говорит, его голос звучит спокойнее, чем он ожидал, но внутри все дрожит от подступающей ярости. Хенджин смотрит чуть дольше, чем нужно, словно разгадывает скрытый подтекст, и на лице мелькает легкое понимание. (Феликс понимает, что он не понял.) Мужчина не задает лишних вопросов, только медленно кивает. Но, прежде чем уйти, делает шаг ближе. Большая ладонь горячо ложится на талию, поддерживая его так бережно, будто Феликс может рассыпаться от одного прикосновения. И мужчина склоняется, медленно коснувшись его щеки губами. Легкая щетина приятно колет нежную кожу щеки и Феликс позволяет себе насладиться последней лаской, которая чем-то напоминает ему утешительный приз. Поцелуй получается слишком нежным, слишком тихим для того, что между ними, казалось, бурлило еще несколько минут назад, поэтому Феликс делает свои окончательные выводы. — Спасибо за вечер, — говорит Хенджин низко, почти интимно, так, чтобы услышал только Феликс. — Я напишу тебе позже. Феликс замирает. Напишет? Но он ведь не оставлял ему номер. Мысль режет сознание ледяным острием, но ноги не слушаются. Все, что остается — смотреть, как Хенджин уходит, растворяясь в мягком полумраке, оставляя за собой сладкую тяжесть прикосновения и горькое осознание: Хенджин не для него. И он не для Хенджина. В уборную он не заходит. Схватив все свои вещи, он ждет пару минут, мечтая не встретиться с Хенджином где-то у выхода, и устремляется в ночь, ощущая огонь стыда и разочарования, растекающийся красными уродливыми пятнами по всему лицу и шее. Феликсу хочется закричать и что-то ударить. Он так сильно сжимает ладони, что кожа на костяшках становится практически прозрачной, натягиваясь до предела. — Блядь. Блядь! Какой же пиздец! — Феликс громко шаркает ногами по тротуару, выдавливает из себя еще несколько ругательств и упорно игнорирует тошноту, подкатывающую к горлу. — Ну почему?! Он готов сесть прямо посреди улицы и горько расплакаться от мерзкого, противного и невыносимого разочарования. Единственный раз он убедил себя поверить в искренность хотя бы чужой страсти и даже тут облом. Феликс достает телефон, смаргивает слезы, из-за которых все расплывается перед глазами, и вызывает себе такси, мечтая только побыстрее оказаться дома. Не верится, что он себе надумал столько страсти, но то, как холодно Хенджин прощался и так просто отпустил домой… Или он все это себе придумал? У Феликса нет сил прокручивать все произошедшее этим вечером, потому что воспоминания о горячей, большой ладони, согревающей его, и о бездонных темных глазах, исследующих каждую черту его лица, причиняют слишком много боли. Да как мог Хенджин просто провести с ним такой прекраснейший вечер и отказать в самом желанном?! В единственном, что Феликс рассчитывал получить от этого человека. Феликс ощущает как сильно он дрожит лишь когда его такси останавливается на противоположной стороне улицы. Его всего трясет от злости и он не может сдержать истерические всхлипы, лишь сильнее закусывая губу, чтобы не издать ни одного позорного звука, пока садится в машину и тихо отвечает на приветствие таксиста. Как он устал. Устал быть одиноким и никому не нужным. Поэтому Феликсу так сильно хотелось хотя бы одну единственную ночь провести в объятиях красивого и страстного мужчины, который смог бы подарить ему идеальную иллюзию любви. Феликс добирается домой почти на автопилоте. Его трясет так, что ключ не с первого раза попадает в замочную скважину, и он едва не ломает его, пока наконец не захлопывает за собой дверь. В темноте квартиры все кажется еще более удушливым: стены давят, воздух тяжелеет, и внутри все бурлит от бессильной ярости. Он скидывает пиджак прямо на пол, не зажигая свет, и первым делом идет к шкафчику, где хранит свою маленькую заначку. Бутылка вина, купленная несколько месяцев назад, вдруг оказывается единственным спасением. Он даже не ищет бокал — откручивает крышку, которая бывает только у дешевого алкоголя, и делает большой глоток прямо из горлышка. Горькая жидкость обжигает горло, но именно этого он и ждал: огня, который будет жечь изнутри и хоть немного заглушит пульсирующую боль. — Сука, — вырывается у него вслух, и он ударяет кулаком по стене так, что костяшки покрываются белыми полосками. — Зачем? Зачем вообще нужно было все это делать, если в конце… вот так? Хенджин дал ему надежду. На нормальный секс. На ночь, где можно было бы отключить мозг и раствориться в чужом теле. Он подготовился: и морально, и физически. Позволил себе поверить. А потом его просто окунули в холодную воду — с улыбкой, с галантностью, с этим чудовищно нежным поцелуем в щеку, который был хуже любого отказа. Феликс злится на Хенджина, на себя, на свою глупость. Он решает: в понедельник, если они снова пересекутся в издательстве, он будет его игнорировать. Ни одного взгляда, ни слова. Пусть этот мужчина поймет, что Феликс не из тех, кто бегает за чужой благосклонностью. Но пока он думает об этом, бутылка в его руке медленно пустеет. И только после того, как вино смывает остроту боли, его тело сдается и тяжелеет. Он падает на диван, все так же не включая свет, и засыпает в одежде, с пустой бутылкой рядом. Все выходные он прячется дома. Телефон вибрирует уведомлениями от всех, кто почему-то решил о нем вспомнить именно сейчас, но Феликс не отвечает никому. Он не может. Каждое новое сообщение будто поднимает ком в горле выше, заставляя сердце биться сильнее от злости и стыда. Но хуже всего, конечно же, сообщение, пришедшее уже в районе полудня. Неизвестный номер: «Доброго утра, Феликс. Спасибо за прекрасно проведенный вечер. ⁃ Х.Х.» Феликс застывает с телефоном в руках, чувствуя, как лицо заливает жар. Он не знает, откуда у Хенджина его номер. И знать не хочет. Он блокирует экран, не отвечая. Но вечером от мужчины приходит еще одно. Хван Хенджин: «Добрых снов. Как прошел твой день? Ты сохранил мой номер? ⁃ Х.Х.» Феликс стискивает зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Он бросает телефон на стол и делает вид, что не заметил. О, сохранил ли он номер? Конечно. Чтобы никогда на него не ответить! Воскресенье повторяет все то же. Рано утром Феликса встречает сообщение. «Доброе утро. Надеюсь, твое воскресенье пройдет хорошо.» Вечером — пожелание спокойной ночи. А в понедельник, когда будильник еще даже не прозвенел, экран высвечивает новое сообщение. Хван Хенджин: «Хорошего дня. Очень надеюсь, что с тобой все в порядке. Что-то случилось? Тебе нужна помощь?» Феликс швыряет телефон на кровать и накрывается одеялом с головой. Он злится на эти слова, на эту настойчивую вежливость, которая звучит хуже любого давления. Что это? Зачем? Почему он пишет? Нужна ли ему помощь? Конечно! Ему нужна помощь в сохранении его морального спокойствия и остатков его достоинства, а это можно сделать лишь прекратив отправление этих уродских, отвратительных, слишком интимных сообщений. Чего вообще Хенджин хочет? Зачем ему Феликс, которого он даже трахать не захотел? Что еще такой как он может предложить такому как Хенджин? Феликсу бесконечно везет. Хенджин не появляется в издательстве до самой среды, Йеджи почти не достает его вопросами, а Енджун очень быстро сдается с атакой сообщениями, когда понимает, что Феликс не в настроении для подобного. Теперь он добирается домой один. Запах сигарет от Йеджи его раздражает, и та, чертовски умная женщина, почему-то все понимает и дает Феликсу пространство. Из-за этого он ненавидит Хенджина еще больше. Почему именно его? Ну… а кого же еще? В четверг утром на пороге квартиры Феликса встречает огромная корзина с цветами и новенький айфон. «На случай, если с твоим что-то не так.» Ого. Так Хенджин умеет быть ехидным. Или думает, что Феликс чем-то похож на женщин за которыми старший мужчина привык ухаживать. Айфон. Серьезно? О, и даже не за отсос? Какое благородство! Феликс не думал, что он может злиться сильнее, но у Хенджина отлично получается выводить его на эмоции. Даже ничего не делая… Феликс закрывает дверь, возвращаясь в квартиру. Потом открывает ее снова, фыркая от взгляда на неприлично большой букет белоснежных роз и гортензий. Он забирает цветы внутрь, лениво ворча на «бесполезных папиков», которые могли бы закупить ему продуктов, а не тратить баснословные деньги на… веник. Нераспакованный телефон остается на обеденном столе, а Феликс в последнюю секунду меняет простой синий джемпер и удобные джинсы из Бершки на красивую кремовую рубашку с узорами на воротнике и изысканные классические брюки, стягивающие талию так туго, что та визуально становится в два раза тоньше. Да, без повода. А разве он нужен, чтобы просто выглядеть красиво? И, конечно же, он опаздывает. Впервые. Он ненавидит опаздывать! Но… мир не рушится и земля не уходит из-под ног, а начальство даже не замечает этого маленького промаха. Феликс расслабляется, забывает об утренних подарках и вливается в привычную рутину, находя время даже для собственных заметок по его рукописи. Пока вечером не натыкается на цветы. Что он должен с ними сделать? Как правильно ухаживать за букетом? Он должен достать эти цветы и переместить их в какие-то банки, потому что ваз у него банально нет? И этот телефон… Феликс ловит себя на том, что улыбается. Ну, эти цветы хотя бы красивые. Он нежно проводит кончиками пальцев по белоснежным лепесткам и удивляется их мягкости. И этот запах! Вся квартира заполнилась приятным и ненавязчивым ароматом цветов, и Феликс сам не замечает, как пытается вдыхать воздух поглубже. Стоит ли ему посмотреть на телефон? Ну уж нет, это точно слишком. Феликс думает, что возьмет его с собой на работу и оставит там, чтобы отдать Хенджину обратно, когда они наконец пересекутся. Феликс бросает укоризненный взгляд на небольшие кучи мусора, собравшиеся за прошедшие выходные, и с тихим вздохом принимается за уборку. После бутылки вина, которую он выпил в пятницу вечером, он решил, что не лишним было бы докупить еще немного алкоголя, поэтому пару уже пустых бутылок из под пива валялись то тут, то там по всей гостиной. Он собирает их в пакет, тихо ворча себе под нос, и включает на фон плейлист с любимыми песнями. В последнее время его заполонила Адель, но Феликс не жалуется. Первые аккорды медленно заполняют квартиру, и он, сам того не замечая, начинает напевать вполголоса. Феликс двигается по квартире в простых носках, волосы растрепанны, рукава огромного свитера, что вечно спадает с плеча, закатаны до локтей, чтобы не мешать. В этом домашнем беспорядке и неожиданной легкости он кажется самому себе почти другим человеком. И впервые за несколько дней его не терзает злость, только легкая, почти уютная усталость. Звонок в дверь раздается резко, не в такт музыке, и Феликс вздрагивает так, что почти роняет пакет с мусором. Он закатывает глаза, раздраженно выдыхает, откидывая с глаз мешающую прядь челки, и шаркает в сторону входа. Феликс поворачивает ключ, даже не глядя в глазок, о чем почти сразу же жалеет. За порогом стоит Хенджин. Все такой же строгий и аккуратный, словно только что вышел из глянцевого журнала. Но во взгляде его светится что-то другое. Едва уловимый огонь, от которого по спине Феликса пробегает холодок. — Откуда у тебя мой адрес? — голос Феликса звучит хрипло и злым рыком, и он заранее знает, что ответ ему не понравится. Хенджин чуть поднимает уголок губ в усмешке. Не язвительной и не торжествующей, а скорее лениво-терпеливой, как будто Феликс только что задал очень наивный вопрос. — Правда хочешь услышать? — мягко тянет он. Сердце Феликса сжимается в панике и раздражении. Он собирается с силой захлопнуть дверь, но мужская ладонь упирается в нее прежде, чем она успевает закрыться. Все это Хенджин делает без малейшего усилия, с той самой безупречной сдержанностью, будто родитель, терпеливо пережидающий капризы ребенка, что выбешивает Феликса еще сильнее. — Что случилось, Феликс? — спокойно спрашивает Хенджин, и в его голосе нет ни тени насмешки. — Не смей, — выпаливает Феликс, и голос у него дрожит, хотя он ненавидит эту дрожь. — Не смей так со мной разговаривать. Ты — не мой отец. Ты вообще никто. Ты не имеешь права приходить сюда с этим взглядом, с этим тоном, будто тебе нужно только дождаться, пока я поддамся твоему обаянию. Это спокойствие сводит Феликса с ума. Он хочет, чтобы Хенджин был резким, чтобы спорил, защищался, оправдывался — но нет, тот просто стоит и смотрит, будто готов ждать ответа часами. И Феликс вдруг сравнивает его с отцом. С человеком, которому было все равно. Который видел в нем только разочарование и сплошные проблемы. Отец никогда не спрашивал Феликса о его чувствах, ему нужно было только, чтобы он заткнулся и не мешал. И что он слышал чаще всего? «Уйди с глаз моих». Вот и все. Вот и все его «отцовство». Разница между ним и Хенджином теперь кажется чудовищной. Но обида все еще жжет изнутри. Горячая, глупая, невыносимая. Феликс делает шаг вперед, словно выталкивая эти слова прямо в грудь Хенджина. — Ты приходишь сюда, улыбаешься словно идиот, присылаешь свои дурацкие смс, даришь мне телефон и цветы, но скажи мне, ради чего? Чего ты хочешь? Секса? Жалости? Или это просто развлечение? Тебе приятно смотреть, как я путаюсь, как я злюсь, как я ломаюсь? Ты думаешь, я поверю, что ты можешь хотеть меня просто так? Просто потому что я есть? — он почти смеется, но в этом звуке нет ни капли веселья. — Не смеши меня! В моей жизни так не бывает. Не для меня. Слова сыплются, острые, как стекло, режут не только Хенджина, но и разрывают самого Феликса, заставляя горло саднить от напряжения. А мужчина даже не перебивает. Он внимательно слушает. Просто слушает, чуть нахмурив брови, словно эти слова, полные детской обиды, являются новым откровением для такого взрослого мужчины, как он. Феликс выговаривается до хрипоты, пока дыхание не сбивается, а горло не сжимает так, что, кажется, вот-вот вырвутся слезы. Он резко замолкает, стискивая зубы, чтобы не расплакаться на глазах у Хенджина. — Если ты думаешь, что сможешь убедить меня в обратном, то просто забудь! Я слишком хорошо знаю, как это работает. Люди не приходят в мою жизнь просто так. Они всегда приходят за чем-то. Глупая Адель на фоне завывает что-то о любви и чувствах, и Феликсу хочется разрыдаться прямо здесь. Идиотский смешок вырывается из него, но тут же исчезает в тишине, потому что Феликс даже в самым бредовых мечтах не мог себе представить следующие события. Хенджин делает резкое движение, совершенно ему несвойственное и очень неожиданное. Он властно притягивает Феликса за талию к себе. Его ладонь ощущается до боли горячей на голом куске кожи, выглядывающем из-под плотной ткани домашнего растянутого свитера. Она сильная, давящая, и прежде чем Феликс успевает возмутиться, губы мужчины жадно накрывают его рот. Феликс буквально задыхается, мысли исчезают из его головы. Колени вот-вот подогнутся от неожиданного напора, но Хенджин притягивает его еще ближе, позволяет опереться на широкую грудь и держит так крепко, что у Феликса нет и шанса усомниться в надежности этих объятий. Господь, да он едва касается пола кончиками пальцем, повиснув на Хенджине словно кукла. Тот держит его без особых усилий, согнувшись над Феликсом и спрятав его от всего мира за широкой спиной. Губы Хенджина пухлые и очень мягкие. Он целует твердо, почти больно, вгрызаясь зубами в мякоть губ Феликса, расталкивая их своим языком и проникая внутрь, чтобы пересчитать ряд ровных зубов. Феликс не может сдержать восторженного стона, под таким напором совсем забывая о злости и обиде. Вторая рука Хенджина поднимается к непослушным кудрявым волосам, впиваясь в них у корней, откидывая голову назад так сильно, что шея Феликса почти хрустит от подобного стремительного напора. Язык Хенджина кружится внутри, почти достает до горла, а Феликс теряется во вкусе сигарет и алкоголя, утопая в пьянящем запахе самого мужчины. Он слышит тяжелое дыхание Хенджина, понимает свое влияние на него, когда тот прижимается так близко, словно хочет слиться с Феликсом в одно целое. Горячий член Хенджина упирается ему в бедро и Феликс задыхается еще больше, когда осознает его размеры. Неужели это правда происходит с ним? Прямо в дверном проеме? Где каждый прохожий может увидеть эту драму? (Или очень горячую прелюдию?) Но у Феликса нет сил, чтобы переживать об этом. Потому что Хенджин, так же как и он, не обращает внимания ни на что вокруг. Мужчина отстраняется спустя долгие минуты, когда оба начинают откровенно задыхаться, а поцелуй выходит слишком грязным, но еще несколько долгих мгновений Хенджин остается вплотную к Феликсу, лишь слегка касаясь его губ, тяжело дыша, будто не готов отпустить его даже на сантиметр от себя. Феликс стоит в дверях, растерянный, обессиленный, с гулом крови в ушах и пустотой в голове. Он не находит ни одного слова, но точно знает, что от эйфории ему хочется смеяться во все горло. Хенджин не дает Феликсу ни секунды на то, чтобы прийти в себя. Одно его короткое движение и земля окончательно уходит из-под ног. Сильные руки подхватывают его за бедра так легко, будто он и вовсе невесом. Феликс вздрагивает, пораженно охает, вцепляется в широкие плечи, и, прежде чем успевает что-то возразить, его ноги сами обвивают талию мужчины. Дверь с глухим стуком захлопывается за их спинами. Хенджин шагает в прихожую, но тут же останавливается у комода возле входа. Он опускает Феликса на прохладную поверхность дерева и прижимает его бедра, не оставляя пути к бегству. И просто смотрит. Смотрит так долго, так сосредоточенно, что складывается ощущение, словно злое смущение на лице Феликса становится для него самой драгоценной картиной. Феликс открывает рот, чтобы в очередной раз сказать что-то дерзкое, но Хенджин не дает. Он сам начинает говорить, низким хрипловатым голосом, от которого у Феликса по спине пробегает дрожь. — Ты же понятия не имеешь, каким я тебя вижу, — произносит он, не мигая. Его глаза горят так ярко, что Феликс просто боится ослепнуть. — Ты думаешь, я пришел сюда играть? Ради жалости? Ради тела? Он нежно касается ладонью подбородка Феликса, наклоняет удивленное лицо ближе, но не целует, а только говорит, опаляя нежную кожу своим дыханием. — Я влюблен в тебя, Феликс. Ты правда не понимаешь? Феликс застывает, но взгляд его дергается в сторону, как всегда, когда становится слишком больно слушать. Хенджин не позволяет спрятаться, большим пальцем поворачивая его лицо обратно к себе. — Ты для меня… — он запинается, будто не находит идеально подходящих слов, и голос срывается на шепот. — Ты для меня точно ангел. Я восхищаюсь тобой. Твоим умом, твоим характером, твоим проклятым упрямством, даже твоей злостью. Ты намного прекраснее, чем можешь себе представить. Он улыбается так искренне, так тепло. И взгляд, почти мучительно трепетный, ласкает каждую веснушку на резко погрустневшем лице Феликса. Хенджин замечает маленькую складку между бровей, и с тихим понимающим хмыком поглыжавет ее подушечкой большого пальца, словно приказывая не расстраиваться вот так просто. — И я не понимаю, как можно не видеть того, что вижу я. Как можно думать о себе так плохо. Как можно верить, что кто-то может хотеть тебя только ради выгоды. Слова попадают Феликсу прямо в сердце и бередят душу так, как этого не делал еще никто. В груди все горит, сжимается, и он хочет оттолкнуть, сбежать, но не может. Потому что впервые кто-то говорит с ним так, как будто он действительно стоит чего-то большего. Стоит всего мира. Хенджин снова наклоняется ближе, и расстояние между их губами становится почти невыносимым. — Я не твой отец, Феликс, — добавляет он, уже совсем тихо. — И никогда не буду похож на него. Феликс моргает, и глаза его предательски блестят. Он пытается вернуть голос, слегка хрипит, но выдавливает из себя: — Ты врешь? — он хочет утверждать, но получается вопрос. Пальцы дрожат, будто Феликс ищет хоть что-то, за что можно уцепиться в этой стремительной катастрофе. Хенджин тихо вздыхает, и в этом вздохе нет издевательства или снисхождения, он звучит как человек, которому очевидно, что Феликс упрямо отказывается признать собственную красоту. Его ладонь скользит по бедру, словно уговаривая, и сжимает мышцы сквозь ткань спортивных штанов так крепко, что у Феликса сбивается дыхание. — Нет. Не вру, — Хенджин такой теплый, такой нежный и ласковый, что Феликсу хочется верить. Он продолжает всматриваться в мудрые глаза и не видит там ни капли лжи. — Почему ты дрожишь? Феликс дергается, когда понимает, что это правда, хочет возмутиться, защититься, но тело предает его быстрее. Ощущения становятся слишком острыми, когда пальцы Хенджина чуть поднимаются вверх, касаясь внутренней стороны бедра, и эта близость заставляет его судорожно втянуть воздух. — Не… надо, — он слышит собственную ложь словно со стороны, но не может отпустить последнюю броню, защищающую его ранимое сердце. Так хочется отдаться этой страсти, но так страшно упасть и разбиться, доверившись не тому. — Мне прекратить? — Хенджин склоняет голову, его дыхание горячо касается шеи. — Но ты уже весь в огне. Он давит дальше, пальцы скользят чуть ближе, и Феликс только сейчас понимает, насколько тверд его член под тканью нижнего белья. Он едва не выгибается, желая задержать ощущение теплой руки на своем теле подольше, ненавидя себя за то, как легко сдается. Феликс цепляется ногтями за плечи Хенджина, но больше для того, чтобы удержаться, чем чтобы оттолкнуть, и его ужасно раздражает ощущение жесткой ткани пиджака, а не упругой горячей кожи. — Ты хотел правды? — продолжает Хенджин низким, хриплым голосом, наклоняясь так близко, что слова ложатся прямо на нежную кожу за ухом. — Вот она. Я схожу с ума от тебя. Я хочу тебя. Но не ради забавы, не ради выгоды. Ты думаешь, я бы тратил недели, чтобы просто наблюдать за тобой, если бы мне был нужен только секс? Я увидел тебя. Живого. Настоящего. И мне нужно то, что я вижу. Вопрос только в том, позволишь ли ты. Феликс закрывает глаза, отчаянно пытаясь не поддаться, но стон все равно срывается с губ, когда Хенджин сильнее сжимает его бедро. А в следующую секунду он начинает отдаляться. — Нет! Нет… — Феликс сам не понимает, как судорожно хватается за широкие плечи сильнее, прижимаясь ближе к теплому телу, страшно боясь потерять ту близость, что есть у них сейчас. — Не уходи. Пожалуйста. Кажется, это все, что нужно было Хенджину, чтобы сорваться. Мужчина торопливо впивается губами в основание стройной шеи, там, где жилка бьется яростнее всего, словно весь вечер он мечтал именно об этом. Словно весь вечер он мечтал попробовать пульс Феликса на вкус. Хенджин отстраняется лишь на секунду, чтобы скинуть со своих плеч пиджак, и тут же возвращается к требовательному юноше под его тихое, недовольное хныканье. Феликс пытается спрятать лицо, уткнуться в плечо, стыдясь своей слабости, но Хенджин не позволяет. Осторожно, но твердо, он берет Феликса за подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Не прячься, — говорит он низко, и в этом нет приказа — только просьба, которая звучит куда сильнее. — Я хочу видеть тебя. Всего. Пальцы мужчины скользят вниз по его груди, останавливаются на талии, будто проверяя, выдержит ли он более интимное касание. Феликс выгибается навстречу, и это движение выдает его сильнее любых слов. Хенджин улыбается очень нежно, и склоняется к манящим губам. Поцелуй снова становится глубже, жестче, и Феликс отвечает ему с таким отчаянием, что сам пугается своей жадности. С каждой секундой он все сильнее отдает себя — и во всем происходящем, таком непривычном, впервые ощущает свободу. Его руки скользят по спине Хенджина, цепляются за ткань рубашки, будто боятся, что он исчезнет. В груди гулко отзывается мысль: если он уйдет сейчас, я не переживу. Хенджин это чувствует. Он двигается медленно, будто проверяя каждое касание, но его ладони уже настойчивы. Они распутывают завязки на чужих спортивных штанах, прикасаются к коже под растянутой кофтой, оставляя горячие дорожки. — Ты прекрасен, — выдыхает он на ухо Феликсу. — Даже когда плачешь. Особенно когда плачешь. Феликс закрывает глаза, и сердце его бьется так сильно, что кажется словно вот-вот и оно разорвет ему грудь. Никогда раньше слова не ранили его и не лечили одновременно с такой силой. — Замолчи, — шепчет он сдавленно, пытаясь хоть как-то сохранить остаток контроля. — Не говори так. Но сам уже тянется ближе, губами к его шее, вдыхает запах сигарет и терпкого одеколона, ощущает вкус слегка солоноватой кожи. В этот момент он понимает. Хенджин действительно разрушает его. Но не так, как он боялся. Не ломает, а разбирает на части, чтобы сложить заново. Хенджин снова подхватывает его на руки так легко, будто Феликс весит как маленькое перышко. Тот вяло протестует, пальцы дергают его за ворот, но сопротивление больше похоже на каприз ребенка, который не хочет сдаваться даже там, где уже проиграл. — Поставь меня, — бурчит Феликс, хотя сам цепляется за плечо так крепко, словно боится упасть. — Ни за что, — отвечает Хенджин, и голос его — неоспоримая точка в этом разговоре. Коридор кажется слишком коротким, но каждый шаг отзывается эхом в груди, будто вместе с Феликсом несут и его тайную, запретную жажду — быть кому-то важным. В спальне их встречает полумрак, мягкий свет лампы окрашивает стены в теплый янтарь, а постель лежит незаправленная с утра, выглядя из-за этого еще уютнее. Хенджин опускает Феликса на кровать так бережно, будто держит в руках хрупкую драгоценность. Юноша отводит взгляд, утопая в стеснении, но руки предательски остаются на широких плечах, не торопясь отпускать мужчину от себя надолго. Хенджин не спешит, но руки его уверенно опускаются под свитер, поднимая его все выше к шее. Сантиметры голой кожи сводят его с ума, соблазняя своей мягкостью. Большие ладони скользят по ребрам, по стройной талии, и ткань постепенно сдается, пока Феликс не приподнимается на локтях, и кофта окончательно не улетает куда-то в угол. Юноша весь дрожит, то ли от холода, то ли от того, что впервые кто-то так благоговейно прикасается к его телу. Феликс никогда не был слишком хрупким, с ним не нужно было быть осторожным, словно с хрустальной вазой, но Хенджин относится к нему так трепетно, так ласково, что сердце просто не может не сжаться в тисках его веснушчатой груди от неожиданной, но очень сильной любви к мужчине над ним. — Ты слишком медлишь, — выдыхает Феликс нервно, пытаясь скрыть дрожь за уколом. — Я ждал этого слишком долго, — спокойно отвечает Хенджин, и взгляд его горит, но руки остаются нежными. Феликс злится на себя за то, что тело уже давно выдало его. Каждое прикосновение отзывается пульсом внизу живота, каждое движение Хенджина обжигает, и от этого только сильнее хочется спрятаться за привычной бравадой. — Несправедливо, — вырывается у Феликса глухо. — Ты раздеваешь меня, а сам… Его пальцы вцепляются в ворот рубашки Хенджина, но тот лишь мягко перехватывает запястья, прижимая их к матрасу. — Терпение, — усмехается он, и губы скользят по ключице, туда, где кожа особенно чувствительна. Хенджин аккуратно снимает с него остатки одежды, руки уверенно продвигаются все ниже, захватывая ткань штанов и нижнего белья, неумолимо оголяя километры стройных ног. Каждое движение лишено поспешности, и именно это сводит Феликса с ума. Он прикусывает губу до боли, но взгляд невольно ловит глаза Хенджина — и Феликс безвозвратно тонет в них, потому что там нет ничего, кроме желания и какой-то невыносимой мягкости. — Красивый, — Хенджин не говорит, а урчит. Горячее дыхание обжигает в месте, где его губы почти касаются выпирающей тазовой косточки, и Феликс отводит взгляд первым, не выдержав огня, разгорающегося между ними. Красный румянец обжигает щеки и заливает даже грудь, от чего крохотные бугорки сосков алеют и твердеют еще сильнее. Феликс лежит под ним раздетый, раскрасневшийся, с влажными ресницами и упрямо поджатыми губами — и Хенджин просто не может оторвать взгляд. Его пальцы скользят по бледной коже живота, по ребрам, где проступает хрупкая кость, где каждая дрожь выдает скрытое напряжение. Он задерживает дыхание, будто боится, что слишком резкий вздох может развеять это видение. — Ты… — голос Хенджина срывается на глухой шепот. — Ты слишком хорош для меня. Феликс поднимает взгляд, настороженный и почти злой — потому что эти слова звучат как отказ, как шаг назад. Но в глазах Хенджина нет ни капли отстраненности. Только обожание — болезненное и смиренное. — Слишком молодой, слишком прекрасный… слишком настоящий, — продолжает он, накрывая ладонью почти всю тонкую талию так, будто клянется никогда не отпускать. — Я недостоин. Но я слишком жадный, чтобы отойти в сторону. Феликс дергается, словно хочет оттолкнуть, но вместо этого хватает его за ворот рубашки и дергает на себя. — Тогда хотя бы перестань прятаться, — шипит он, и в голосе больше жалобной просьбы, чем злости. — Я хочу видеть тебя. Хенджин замирает. Несколько секунд он будто борется сам с собой — со своими правилами, с той ролью, которую всегда играл перед другими. Но потом выдыхает коротко и решительно. Его пальцы тянутся к пуговицам. Ткань медленно скользит с его широких плеч, и Феликс наконец-то видит все. Черная тушь покрывает правую руку до самого запястья, рисунок уходит на спину и цепляется за шею. Линии переплетаются в сложный орнамент, который на мгновение лишает Феликса воздуха. Яростный дракон смотрит прямо на него, держа во рту жемчужину, окруженную сияющим пламенем. Голова расположилась прямо на подтянутой груди, а вдоль предплечья взмывает хвост дракона, сужающийся к самому запястью и утопающий в бушующих волнах. Чешуя выбита до мельчайшей детали. Каждая пластина блестит матовой чернотой, и у Феликса складывается ощущение, будто даже на ощупь кожа должна быть такой же жесткой и шершавой. На локте узор круто ломается, когти чудовища рвут пустоту, цепляясь за невидимую цель. Они острые, безжалостные, но в изгибах чувствуется намерение защитить, а не только уничтожить. На бицепсе тело дракона разворачивается, его массивные лапы раздвигают волны, подчиняя себе необузданную стихию. Из-за этого рисунка кажется, что вся рука Хенджина вечно находится в чарующем движении. Словно она живет, дышит и борется, как полностью независимое существо. Взгляд снова возвращается к груди, где дракон смотрит вперед, прямо на Феликса. Гладкая, идеально круглая, жемчужина сияет белым пробелом в черной туши — единственное «пустое» место, от которого расходится вся сила. Символ власти, символ знания, символ той жадности, о которой только что говорил Хенджин. От груди рисунок тянется выше, к шее: когти словно вцепились в кожу под ключицей, чешуя уходит под горло. Линии заходят на лопатку и там превращаются в вихри облаков — плавные, мягкие, почти дымные. И, когда Хенджин нависает над ним, Феликс не знает, где заканчивается человек и где начинается этот черный, дышащий дракон. Феликс, будто завороженный, скользит взглядом с правой руки на левую и замирает. Здесь татуировка тоже не напоминает простое украшение. Она похожа на целую легенду, запечатленную на загорелой коже. На плече, от самого изгиба шеи, спускается фигура оскаленного тигра, присевшего в подготовке к хищному прыжку. В пасти зверя — извивающаяся змея, ниже на предплечье — демоническая маска хання, искаженная злобной усмешкой. Но вся эта ярость и мрак обрамлены тонкими лепестками сакуры, словно сама весна пытается укротить чудовищ, заключить их в цветущее кольцо. Красота и ужас переплетаются в одном рисунке, и от этого татуировка кажется еще более живой, еще более опасной. Феликс смотрит, не мигая, впитывая в себя каждый миллиметр кожи, покрытой рисунками. Сильные мышцы, смуглая кожа, и эта татуировка — как исповедь, нарисованная на теле. Это история. История силы, жестокости и тайной уязвимости. История Хенджина. — Боже… — вырывается у него хрипло. — Ты… Хенджин чуть усмехается, но в этой усмешке нет привычной самоуверенности. Только осторожность. — Вот чего ты добивался? — спрашивает он тихо, скользя ладонью по бедру Феликса. — Теперь ты и правда видишь все. — И я счастлив. Я не хочу, чтобы ты снова прятал все это от меня, — Феликс резко тянется вперед, прижимаясь к Хенджину грудью, проводя пальцами по узорам, будто стараясь выучить каждую линию наизусть. Старший мужчина же замирает от этого прикосновения, а глаза темнеют все больше. Феликс изучает татуировку так внимательно, будто она может рассказать историю жизни Хенджина вместо него самого. Он водит кончиками пальцев от плеча вниз, по бицепсу, задерживается на изгибе локтя, а потом осторожно поднимается к шее, где линии исчезают под ключицей. Хенджин закрывает глаза. Его дыхание становится прерывистым. Эти касания слишком интимны, слишком обнажают его истинное нутро. Он может позволить себе поцелуи и жадность, но это… эти прикосновения будто приговор. — Не смотри так, — глухо говорит он, и в голосе слышится не угроза, а мольба. — Ты будто пытаешься вскрыть и разглядеть мое нутро. — А разве это плохо? — Феликс наклоняется ближе, его губы касаются узора на шее, и от этого простого движения Хенджина сотрясает дрожь. — Я хочу знать, что ты прячешь от людей. Я хочу знать все. Дай мне это. Его ладони ложатся на спину мужчины, двигаются туда, где чернила уходят под лопатку. Он обнимает его татуировки, будто саму историю его жизни. — Ты не понимаешь… — он прерывается, глухо усмехается, будто сам над собой. — Тебе не нужно смотреть на меня… так. Я никогда никого не просил об этом. Феликс поднимает взгляд. В нем нет ни жалости, ни страха, только упрямое тихое признание. — А я хочу. И буду. И Хенджин ломается. Он наваливается на него сильнее, вжимая в матрас, и губы его жадно ищут чужие, уже без остатка сдержанности. Вкус соленых слез, неуверенности и чего-то до боли родного смешивается в поцелуе, и мужчина понимает — этот юноша действительно разрушил все его стены. Он отрывается только на секунду, чтобы прошептать, прижимая лоб к его виску: — Если ты и дальше будешь касаться меня так, я больше никогда не смогу тебя отпустить. Дальше все смазывается в один бесконечный вихрь из прикосновений, движений и звуков, от которых сжимается сердце. Феликс тонет в этих ощущениях, и впервые вместо боли прошлых лет чувствует невыносимое облегчение. Хенджин ведет его твердо, но бережно, словно держит в руках самую драгоценную вещь, которой он когда-либо касался. Поцелуи в распухшие губы перерастают во что-то большее. Феликс удивляется и восторгается, когда понимает, каким ненасытным на самом деле может быть спокойный и вежливый Хенджин. Старший мужчина оставляет несколько алеющих засосов на его чувствительной шее, короткая щетина царапает нежную кожу, и Феликс просто разваливается под крепких телом от обилия приятных ощущений. Юноша сам не замечает как начинает извиваться все больше, потираясь своим возбуждением о крепкий торс. Феликс даже не успел осмотреть все до конца, но его ладони нашаривают упругие кубики пресса, крепкую грудь и темные вихри волос ведущие прямо к паху. Очертания чужого члена в классических брюках выглядят неправдоподобно и очень устрашающе. Хенджин усмехается Феликсу куда-то в грудь, когда слышит его тихие чертыхания, но не останавливается, только сильнее впиваясь губами в алеющие соски. Юноше страшно представить, насколько пятнистым и измученным он будет следующим утром, но мысль о чужом явном собственничестве заставляет его забыть о всяких переживаниях, отдавшись страсти с головой. Руки Хенджина приятные. Нежные, но твердые. Шершавые, но очень любящие. Кончиками пальцев он исследует каждый миллиметр веснушчатой кожи, впитывая в себя ее бархатистость. Феликсу так трудно принять эту ласку. Он привык к короткой прелюдии и более интенсивному, быстрому сексу, но Хенджин явно настроен на что-то другое. Хенджин и вовсе ломает любые стандарты, разрушает стены, тщательно выстроенные Феликсом, и переворачивает жизнь молодого парня с ног на голову. Феликс извивается под уверенными руками и сам не осознает того, как его таз поднимается все выше, ища хотя бы что-то, чтобы облегчить невыносимое жаркое напряжение внизу живота. Хенджин, словно специально, и вовсе игнорирует его член, лаская все участки тела кроме самого желанного. Что-то в этом контрасте полностью обсаженного Феликса, которому оставили лишь белоснежные носки на ступнях, и одетого в строгие брюки Хенджина, заставляет воздух вокруг них воспламеняться. Феликс уже представляет их на столе в офисе издательства. Или под столом в зале для совещаний. Или в кабинке туалета во время короткого обеденного перерыва. В общем то… Феликса сильно мажет и он даже не собирается скрывать этого. Слезы глубочайшего удовольствия собираются в уголках глаз, а Феликс даже вспомнить не может день, когда он плакал так же много, как сегодня. Хенджин ласково стирает соленую влагу кончиком большого пальца, целует мягко щеки, и, на контрасте с этой лаской, резко и крепко хватается за стройную лодыжку, закидывая одну из длинных ног себе на плечо. Феликс ахает, почти сгибается пополам, но позволяет, потому что просто тает от подобного властного поведения. Горячие губы Хенджина теперь обжигают чувствительную кожу на внутренней стороне бедра, оставляя маленькие красные пятнышки, которые наверняка исчезнут к следующему утру. Феликс испытывает странную тоску. Он хочет сохранить эти следы навечно, запечатлеть чужую страсть на себе, словно искусную рукопись настоящего мастера, и никогда не забыть как его могут боготворить. Хенджин умеет дарить любовь так, как этого еще никто не делал. Феликс практически дрожит от того, как сильно большая рука сжимает его стопу, мягкими круговыми движениями большого пальца разминая чувствительные точки у выступающей косточки, о которых сам Феликс даже не подозревал. Не с первого раза Феликс слышит, что Хенджин задает ему какой-то вопрос, но игнорирует это, отмахиваясь словно от надоедливой мухи, сильнее прижимаясь к широкой груди и наслаждаясь приятным пряным запахом кожи, острого одеколона и пота. Легкий шлепок прилетает на пухлую ягодицу и только тогда, с тихим ойком, Феликс немного приходит в себя, смотря в глаза Хенджина со вселенской обидой. — Нужна смазка. Скажешь где искать? — еще несколько секунд уходит на осмысление вопроса, после чего Феликс утвердительно кивает и рукой указывает в сторону комода. — На нижней полке в носке с… единорогами, — только когда он договорил предложение до конца, Феликс понял как все это выглядит, поэтому густо покраснел до самых кончиков ушей. — Хорошо, золотце, — Хенджину же, казалось, было все равно. Он медленно потянулся назад, грациозно спустился с постели и наклонился у комода так, что Феликс очень явно понял, что мужчина просто красуется перед ним. И что ж, кем бы он был, если бы не воспользовался возможностью полюбоваться этой подтянутой и статной фигурой? Широкие (пугающе широкие, если быть дотошным) плечи плавно переходили в стройную талию, которая казалась неестественно тонкой для такого внушительного и высокого мужчины. Расстегнутые брюки только сильнее подчеркивали огромную выпуклость в паху и очень аппетитно обтягивали подтянутую задницу переходящую в широкие, сильные бедра. Феликс громко сглотнул и откинул голову на подушку, рассматривая блики от прикроватной лампы на потолке. Где-то на фоне все еще играл его плейлист и Адель давно сменилась Арктик Монкейс. О боги, у Феликса еще никогда не было секса под его любимую музыкальную группу. Он оглянулся в поисках телефона, чтобы выключить свой бесконечный плейлист, но вспомнил, что оставил его в зале. Где-то там Хенджин тихо хмыкнул и закрыл нужную полку комода, возвращаясь еще более довольным, чем прежде. На секунду Феликс даже заволновался, подумал отказаться, закутаться в одеяло и выпроводить Хенджина на кухню, чтобы просто попить чай, но, наверное… было уже слишком поздно. Да и Феликс не собирался отказываться от такого подарка судьбы. Короткий поцелуй опустился на веснушчатую коленку. Феликс обжегся, даже не заметив как его кожа остыла без теплого тела, нависающего над ним. Незаметно влажные касания спустились все ниже, заново распалив ненасытный огонь внизу живота. Феликс задрожал, раскинулся на кровати, словно пытаясь спрятаться в матрас, но Хенджин, крепкой хваткой за бедра, вытащил его обратно, одним слитным движением захватывая пунцовую головку, истекающую липким предэякулятом, в жаркие объятия рта. Феликс клянется, что не кричал, но громкий звук все же застыл посреди комнаты, отбиваясь от пустых стен. Хенджин опускается ртом ниже, действуя не совсем профессионально, но по-своему прекрасно. Его рука скользит по лодыжке, обводит покрасневшие от возбуждения коленки, ласкает упругое бедро и наконец-то касается поджавшихся яичек, несколько раз сжав их в своей большой ладони и дразняще потянув. Звук открытой смазки удается уловить только на периферии. Пока язык Хенджина исследует вены на покрасневшем члене, его палец движется вниз к судорожно сжимающемуся отверстию. Он ловит слюну, стекающую по яичкам, смешивает ее со смазкой, и кончиком пальца обводит ободок мышц, начиная аккуратно проталкиваться внутрь лишь по первую фалангу. Феликс сжимается на несколько секунд, слегка нервно выдыхает и наконец-то позволяет себе отпустить ситуацию, полностью отдавшись во власть заботливых рук. Мышцы внутри горят от вторжения, но ощущение небольшого растяжения перекрывает любую боль. Феликс хорошо знает этот вкус предвкушения, разливающийся во рту. Хенджин действует неспешно, чутко прислушиваясь к каждому вздоху и стону Феликса, проталкивает палец все глубже внутрь, ощущая жар и гладкость внутренних стенок. Он не торопится, исследует каждый миллиметр, и наконец-то находит небольшое, но заметное уплотнение нервов. Феликс весь напрягается, сжимается, пытается подтолкнуть Хенджина ближе к нему, но мужчина упорно игнорирует особо чувствительное место. — Слишком рано, золотце. Мы же не хотим, чтобы ты выдохся раньше времени, — если бы Феликс сейчас не чувствовал себя так восхитительно, он бы точно нашел силы и желание на то, чтобы как-то огрызнуться, но с Хенджином ему так хорошо, что он даже не хочет думать о ругани. К одному пальцу добавляется второй, Феликс старается расслабиться сильнее, за что получает от Хенджина нежное похлопывание по ягодицам и поцелуй в теплую кожу чуть ниже пупка. Такая ласка кажется глупостью, но Феликс тает от нежности маленького жеста. Растяжение довольно привычное, но вот забота, сопровождающая прелюдию (сама прелюдия тоже) обезоруживают Феликса полностью. Два пальца медленно сменяются тремя, влажные звуки становятся все громче и Феликс еще гуще краснеет от неожиданно проснувшегося стыда. Он никогда не был неженкой, но в сочетании с тихим, урчащим шепотом Хенджина, который не прекращает выдавать похвалу одну за другой, подобное кажется чем-то губительным для его сердца. Губы уже болят от того, как сильно он сжимает их зубами, сдерживая стоны, стремительно рвущиеся из него непрерывно. — Такой молодец. Такой послушный мальчик. Такой восхитительный, золотце, — Хенджин бормочет это, рассыпная поцелуи по подтянутому животу, оставляя влажные следы на пунцовой головке, нежном мешочке яичек и чувствительной внутренней части бедер. Феликс дрожит, рассыпается и чувствует неописуемый восторг от похвалы, которой Хенджин раскидывается с завидной щедростью. Невольно он думает о том, каким этот мужчина бывает в реальной жизни. В той, где нет сантиметров голой, разгоряченной кожи, где нет тихого звучания музыки на фоне, где нет странного гипнотического помешательства, сводящего с ума их двоих разом. Хенджин с ним нежен, но в издательстве он всегда холоден и собран, а вот где-то там… где татуировки, титул и прожитые годы имеют более весомый смысл, он наверняка еще более строг, более уверен в своей силе. О боги, Хенджин — хищный и неудержимый зверь, огромный и несокрушимый тигр, который, почему-то, рядом с Феликсом ложится брюхом кверху. И как же это приятно. Как тешит мысль о собственной исключительности. Феликс прихорашивается в своих мыслях и даже не замечает, как пальцев, врезающихся в него все с большей силой, становится четыре. Внутренности горят от постоянного трения, а ягодицы приятно ноют от того, как цепкие пальцы Хенджина время от времени сжимают их, словно плюш, оставляя легкие, почти незаметные синяки. От непрекращающихся слез Феликс почти не видит идеального лица Хенджина. Ему нравится этот мудрый, теплый взгляд, сохраняющий его в ясном сознании словно маяк, что выводит корабли из тьмы, но мужчина теперь даже не смотрит ему в глаза, он не может оторваться от картины, раскинувшейся перед ним. Хенджин буквально пожирает взглядом краснеющий, растянутый вокруг его пальцев анус, который так и манит погрузиться внутрь и растянуть его еще шире. — Прекрасный… Прекрасный, мальчик. Спасибо, что позволил мне… — громкий и уверенный, Хенджин бормочет бессвязные речи, словно пьяный (на самом деле, опьяненный чужой красотой), и Феликс неосознанно хмыкает, поймав себя на этой мысли. Хенджина так много и так мало. Феликс не хочет терпеть сантиметры пустого пространства между ними. Он тянется руками к чужой шее, и Хенджин понимает его с полуслова. Мужчина ныряет к нему, позволяет коротким, тупым ногтям впиться в свою загорелую кожу, и с глубоким вдохом погружается в страстный поцелуй, где укусов больше, чем чего-либо другого. Лопатки двигаются под ладонями Феликса словно крылья и он старается помочь расправить их ногтями, оставляя красные, кровоточащие полосы, разрисовывая спину острым узором призрачных перьев. Хенджин утробно стонет, задыхается от поцелуя и отстраняется лишь для того, чтобы опустить лицо к трепещущей жилке на лебединой шее, царапая и так покрасневшую кожу своей щетиной, оставляя звериные следы от зубов, как подтверждение своей жадности. Феликс не ожидает этого, но пальцы внутри него пропадают, оставляя после себя лишь разочаровывающее ощущение пустоты. Он сам не замечает, как жалобно скулит, прося вернуть хотя бы каплю той приятной наполненности, но Хенджин знает лучше. Мужчина отстраняется, обхватывает обе тонкие лодыжки своей ладонью, и закидывает их на свое плечо, мягко целуя выступающую косточку на стопе. — Презервативов в твоем волшебном комоде я не нашел, но я регулярно прохожу обследования. Что на счет тебя? — Хенджин целует его ногу снова, прикусывает кожу, оставляет очередной след от зубов и там, а Феликс тратит долгие секунду на то, чтобы банально обработать смысл чужых слов. — Я? Я… сдавал анализы. Две недели назад, — мысли ворочаются в голове очень медленно, словно застывшие в мармеладе, но Феликс наконец-то отвечает. Этот член должен оказаться внутри него любой ценой. Даже если это произойдет без важной защиты. — Хорошо. Ты уверен, что хочешь? Мы можем обойтись только петтингом. Феликс возмущенно вздыхает и впивается в Хенджина яростным взглядом. — Только петтинг? Ни за что! — в его тоне слишком много злостного стремления получить желаемое, но Хенджин не пугается (что за ненормальный), он только мягко усмехается, словно Феликс — наивный маленький ребенок, топнувший ножкой в большом супермаркете из-за того, что родители отказались покупать ему вредные сладости. — Как скажешь, Феликс. О боги! Полное имя? Серьезно? Никаких сокращений, ласковых прозвищ и телячьих нежностей? Сколько лет этому старперу? Они что подписывают здесь рабочий договор? — Я сейчас вышвырну тебя из своей квартиры, Хенджин. — До этого тебе все очень даже нравилось. — Я был предвзят и беспечен. — Ты был очарован и потерян в удовольствии, — и он улыбается! Улыбается так, что Феликсу приходится стиснуть зубы от чего они скрипят слишком громко, и Хенджин теперь смеется во весь голос, сжимая стройное тело в своих медвежьих объятиях. — Я уже упоминал, что влюблен в тебя? Феликс задыхается, злобно хмурится и пинает пяткой в чужую поясницу, словно пришпоривает коня. — Еще слово…! — он хочет казаться злобным, но Хенджин продолжает улыбаться и очаровательные лучики морщин, расползшиеся вокруг его глаз, делают красивого мужчину еще прекраснее. Несправедливо. Хенджин, словно читая мысли Феликса, наклоняется и быстро целует его в надутые губы, оставляет еще несколько влажных чмоков на щеках, вдоль шеи и у ключиц, после чего его руки снова приходят в действие, возвращаясь к ягодицам, и мягко их разминая. Феликс не сильно следит за чужими действиями, сосредоточившись на ворчании, поэтому даже не сразу замечает настойчивое давление на его влажную и готовую к проникновению дырку. Но дальше ничего не происходит, и Феликсу приходится вскинуть голову, чтобы посмотреть на Хенджина, чье лицо оказывается неожиданно близко к его собственному. — Феликс, я могу… — Боже всемогущий, дай мне сил! Хенджин! Сделай уже хоть что-нибудь, иначе я…! Хенджин усмехается, едва ли вслушиваясь в злобное бормотание, и одним слитным движением проталкивается внутрь, довольствуясь милым видом на полностью ошеломленное лицо Феликса, который застыл на полуслове. Внутренние стенки судорожно сжимаются от того, с каким напором чудовищный член Хенджина продвигается все глубже внутрь, подстраивая их под себя. Феликс задыхается все громче, захлебывается судорожными рыданиями и хватается руками за простынь у себя под головой, ища опору хотя бы в чем-то. Член Хенджина настолько толстый и большой, что, несмотря на все — прелюдию, смазку и слюну — он все еще входит слишком туго. Мужчины оказывается так много. От невыносимого удовольствия невозможно убежать. Феликс чувствует себя полным, почти сытым. Словно большого, толстого члена, разрушающего его внутренности и перестраивающего под себя, достаточно, чтобы Феликс забыл обо всем остальном мире. — Блять. Пальцы Хенджина сжимаются на бедре еще сильнее. Он тихо выдыхает, едва не скрепя зубами, и останавливается, чтобы выдавить обеспокоенный вопрос: — Ты… — Я в порядке! Блять… Просто продолжай. — Но… — Я же сказал! Я выдержу… Черт, да! Да! Глаза Феликса снова заслезились и закатились от удовольствия, когда Хенджин одним мощным толчком вошел в него полностью, и его бедра с громким хлопком врезались в ягодицы Феликса. Он замер, задыхаясь от страсти и каменея от напряжения, пока старший мужчина не начал двигаться. Сначала это были медленные, размеренные толчки, которые становились все быстрее и глубже, как только Хенджину удалось найти нужный угол, вынудив Феликса стонать и ерзать в ворохе простыней. Удовольствия и страсти было слишком много, и стало ясно, что они оба не продержатся долго. Хотя в каждом движении Хенджина было столько огня и желания, что Феликс мог представить, как тот безустанно «насилует» его тело всю ночь напролет. Впрочем… они действительно могли попробовать это в другой раз. Обычно подобная ситуация могла бы смутить Феликса и заставить его усомниться в своем партнере, но Хенджин трахал его с той же дикой яростью, которую ощущал и сам Феликс по отношению к мужчине. Он не стеснялся стонать так же громко, крепко сжимая тело Феликса в своих руках, а бессвязные бормотания «Еще» и «Да, вот так. Молодец.» совпадали с ритмом ударов кровати о стену с каждым его толчком. Голова Феликса кружится в ошеломляющей буре удовольствия. Отбросив все сомнения и страхи, он явно хочет только одного — раствориться в этом чувстве, насладиться чистым блаженством от простого обладания, но приближение кульминации не дает ему расслабиться, маяча на краю сознания. Его яйца напряжены до предела, а член болезненно тверд, и Хенджину достаточно лишь погладить его в такт жестким толчкам, чтобы Феликс кончил так сильно, что чуть не потерял сознание. Единственная причина, по которой он не отключается окончательно, заключается в том, что Хенджин продолжает трахать его до самого конца — резкие, быстрые толчки в сочетании с цепкой хваткой на бедрах, которая удерживает его неподвижно на протяжении всего траха. Феликс скулит, перевозбужденный, но слишком бессильный, чтобы сдвинуться хотя бы на сантиметр. Вскоре Хенджин кончает, пульсируя внутри задницы Феликса, и обрушиваясь на него всем своим массивным телом, опаляя веснушчатое ухо горячим дыханием. В равной степени это ощущается удушающим и успокаивающим. Феликс даже не знает, стоит ли оттолкнуть Хенджина или потереться об него, как избалованный и разнеженный от ласки кот. Кажется несправедливым, что запыхавшийся, тяжело дышащий и вспотевший Феликс выглядит на фоне пышущего энергией Хенджина абсолютно и неоспоримо жалким, но юноша не может найти в себе сил, чтобы расстроиться, когда его собственные конечности дрожат от восхитительного, роскошного и совершенного идеального траха, с которым не сможет сравниться ничто остальное в его жизни. Неожиданное осознание, что тяжесть чужого тела на собственном невероятно и непривычно успокаивает, вынуждает Феликса пошевелиться и быстро ущипнуть себя за бедро в попытке вернуть ясность ума. Хенджин явно был достоин его доверия. Мужчина проявил себя так, как этого не делал еще ни один человек из прошлого Феликса, но собственные страхи и неуверенности были все еще слишком сильны. К тому же, разные сомнительные жидкости на его теле начали подсыхать и неприятное чувство стянутости не на шутку раздражало. Хенджин, словно услышав его мысли, тоже начал подниматься с кровати, но Феликс остановил его, не жалея сил надавив на его совершенно и безбожно огромное плечо, вынуждая вернуться обратно в постель и устроится на спине. — Я могу справиться сам. Разве ты не слишком стар для этого? — на острый подкол Хенджин только фыркнул и удобнее устроился на кровати, подкладывая одну из подушек себе под поясницу. — Я принесу тебе полотенце, так что просто лежи. — Так… ты не хочешь, чтобы я уходил? — Феликс вспыхнул и широко раскрыл рот от шока. Хенджин же, вальяжно раскинувшийся на кровати, словно сытый после охоты зверь, без любого следа стеснения разглядывал его ягодицы и белую струйку спермы, что вытекала из измученного отверстия. — Заткнись! — Феликс предпринял первую попытку, чтобы встать, но… но предательские ноги просто отказали. Юноша не собирался сдаваться так просто, поэтому, собрав все свои силы, он резко поднялся на ноги. И тут же упал, больно ударяясь коленями о пол. — Точно не нужна никакая помощь, олененок? — Нет! И какой еще олененок? — Ножки дрожат совсем как у новорожденного. Бемби, не упрямся, я хочу поухаживать за тобой. — Никакой я не Бемби! И не упрямлюсь! Дай мне сделать хотя бы что-то! Это мой дом, к слову. — Да… Я заметил, — насмешливый взгляд упал на мусорные пакеты, виднеющиеся в проеме гостиной, но Хенджин не сказал ничего прямо, продолжая с любопытством шарить взглядом по открытым полкам в чужой спальне. — Эй! Я как раз убирался, когда ты пришел и сделал… то, что сделал, — упрямство было особой отличительной чертой Феликса, потому ему все же удалось взять под контроль ватные ноги и аккуратно доковылять до ванной, опираясь на стены. — Воды? — Если можно. Феликсу хотелось буркнуть «Нельзя», но Хенджин не заслужил подобного отношения, да и он сам… чувствовал себя слишком разнеженным и спокойным после такого хорошего секса. По дороге на кухню он захватил мусорные пакеты и шустро выставил их в коридор, перед этим тщательно проверив его на отсутствие любой возможной живой (и не очень) души, потому что он сам все еще оставался полностью голым. В ванной он быстро умывается холодной водой, рассматривает свое смущенное и румяное лицо в отражении, испытывая странную смесь счастья и страха в душе. Мысль о Хенджине, прямо сейчас лежащем в его кровати, просто не укладывается в голове. Феликс возвращается в спальню с влажным полотенцем в руках, осторожно балансируя стаканом воды, и мгновенно морщится. Воздух здесь уже пропитан табачным дымом. В темноте, подсвеченной только слабым светом с улицы и маленькой настольной лампой, Хенджин лежит, словно царь, уже полностью раздетый, прикрытый одним лишь тонким одеялом, и держит сигарету, как-то растерянно и лениво глядя куда-то в потолок. — Ты издеваешься? — голос Феликса звучит устало, но с отчетливой раздраженной нотой. — Я, конечно, не называл тебе свод правил, но думал, что будет кристально ясно, что курить у меня нельзя. Хенджин будто просыпается от собственных мыслей, поворачивает голову и виновато улыбается. Феликс испытывает трепет от непривычно теплой и ласковой эмоции, что окутывает его с головы до ног, и очень явно понимает, что именно сейчас Хенджин больше всего похож на удовлетворенного и расслабленного зверя. — Прости. Просто… забылся, — и ну… Когда мужчина смотрит ему прямо в глаза, а грудь с невероятно детальной татуировкой на ней остается полностью открытой… Феликс просто теряет весь ворчливый настрой, вновь заливаясь краской. Полное осознание произошедшей между ними интимности приходит слишком поздно, но стеснению уже явно не осталось места. Феликс дает Хенджину кружку с недопитым кофе, что уже несколько дней стояла на рабочем столе, чтобы тот затушил сигарету, и лениво плюхается на кровать, удивляясь тому, как порядочно выглядит постельное белье после их «грязных» занятий. — Ты… тут убрался? — Мне было скучно пока я ждал тебя, Бемби. Феликс не находится с ответом, поэтому садится рядом и проводит влажным полотенцем по его шее, стирая табачный запах и остывший пот. Хенджин чуть наклоняет голову, позволяя, и от этой тихой покорности, от того, насколько естественно они существуют рядом, в груди у Феликса становится странно спокойно. — Ложись, — то ли приказывает, то ли спрашивает он, стараясь сделать вид, словно для него это обычная бытовая фраза, и сам укладывается поудобнее, отодвигаясь немного левее, чтобы освободить место. Но Хенджин не ложится сразу. Он сначала слегка приподнимается на локтях, будто собирается сказать что-то важное, но вместо этого просто протягивает к Феликсу руки. — Иди сюда, Бемби. Объятия перед сном — это очень важно. Лучшего любого лекарства. — Ты совсем… идиот? — Феликс делает попытку возмутиться, скрыть свое стеснение, но сопротивление выходит слишком тихим, сопровождаемым нежным смехом. — Возможно. Но я еще и теплый, — хмыкает Хенджин, совсем не обидевшись. Мужчина кажется непробиваемым, и Феликс теперь даже не пытается сопротивляться. Просто осторожно скользит ближе, позволив сильным рукам обнять его так, что спина оказывается прижатой к горячей груди. Все складывается удивительно естественно: его дыхание совпадает с дыханием Хенджина, одеяло оказывается идеального размера для двоих и даже совсем недорогой матрас под ними прогибается так, будто подстраивается под их тела. — Ты слишком… хороший, — шепчет Феликс уже сонно, не произнося вслух «Для меня… Со мной». — А ты слишком упрямый. Но мы научимся с этим жить, — Хенджин аккуратно играет пальцами с его кудрявыми прядями волос, говоря совсем тихо, убаюкивая Феликса приятными вибрациями грудной клетки. Феликс хочет возразить, придумать что-то колкое, но слова растворяются, как только он чувствует, как медленно большая и горячая рука Хенджина опускается ему на талию, укладывая его удобнее. Юноша засыпает, сладко зарывшись лицом в мягкую подушку, а Хенджин все не может сомкнуть глаз, не веря своему счастью. В своем возрасте он ощущает себя совсем юным мальчишкой! Еще никогда ему не доводилось испытывать подобного трепета и счастья от простого нахождения рядом с кем-то. Феликс его будоражит, заводит и интригует. Словно качественная и невозможно сложная головоломка, которую не хочется «взломать». Которую хочется смаковать, разбирая на части, восхищаясь ее сутью и гордясь собственными руками, способными сотворить с ней что-то подобное. Хенджин тихо выдыхает, поглубже окунаясь в восхитительный запах чужого тела, и невольно стискивает Феликса в своих руках сильнее, видя перед глазами вспышки будоражащего красного, напоминающего неприступную, колючую розу в снегу. С первых дней непрямого знакомства Хенджин ассоциировал Феликса с красным цветом. Что удивительно, ведь юноша никогда не появлялся в издательстве одетый во что-то красное. Брелоки на его сумках всегда были разнообразными, но никогда не имели в себе даже отсылки на этот цвет. Ни обувь, ни украшения, ни даже книги, которые он читал. Никакого красного. Но Феликс был для Хенджина красным. Такого цвета были его губы под конец рабочего дня, когда Феликс забывался и покусывал их до крови из-за ужасной и вредной привычки делать себе больно. Такого цвета эти губы были после кружки горячего кофе ранним утром. Обычно на посуде, в том месте, где Феликс касался ее губами, всегда оставался легкий цветной налет от оттеночного бальзама. Такого цвета были губы Феликса, когда он на кого-то злился или чувствовал себя подавлено. Его лицо очаровательно краснело, злой румянец добирался даже до ушей, и это было так красиво, что Хенджин даже не мог задуматься о вещах более серьезных. Такого цвета были губы Феликса во время секса. Когда он кусал их почти до крови, стараясь сдержать предательские стоны, полные блаженства. Теперь Хенджин знал это наверняка. Феликс был красным цветом, а красный цвет был Феликсом. Хенджин не мог не видеть его в каждой ягоде, приторной сладости или в красных Мальборо, которые курил его сын. Феликс — это вызов. Пламя. Злость. Кровь, закипающая в жилах. Потому что Феликс — это жизнь. Искренность. И красный цвет. Как любовь. Как страсть. Хенджин долго смотрит на его расслабленное лицо. На гладкую, мягкую кожу щек, на слегка приоткрытые губы, на пушистые ресницы, отбрасывающие тени на подушку. И долго не может поверить, что все это реально, что он действительно держит в руках самое яркое, живое, упрямое чудо из всех, что когда-либо встречал. Он осторожно проводит пальцами по линии скулы Феликса, еле касаясь, искренне боясь разбудить или спугнуть. Кончиками пальцев Хенджин скользит к острому подбородку, к тонкому изгибу шеи. Затем — по плечу, по нежной коже, которая кажется почти светящейся в тусклом свете уличного фонаря. Хенджин ловит себя на мысли, что злится на этот свет. Свет, который слишком невежествен, чтобы ворваться в эту уютную спальню, попытаться потревожить чужой сладкий сон и даже оставить собственные следы на веснушчатой коже. Хенджин не хочет признаваться, но понимает… что ревнует даже к этой глупости. Просто потому, что обладать хочется полностью. Отдавать всего себя и забирать столько же в ответ. Феликс спит, едва слышно посапывая, и время от времени шевелится, будто ищет его ближе. Хенджин натурально тает от этого. Он и не помнил, когда в последний раз ему хотелось хранить кого-то вот так. Когда желание прикоснуться, погладить, обнять не имело ничего общего с сексом. Когда чужая уязвимость не приводила к желанию доминировать, а наоборот — становилась чем-то драгоценным, требующим бережности. — Не достоин… — шепчет он себе под нос, осторожно проводя пальцем по щеке юноши. — Но я слишком жадный, чтобы отпустить. Он ложится ближе, обнимает крепче — и впервые за много лет чувствует, что ночь не одинока.

***

Феликс просыпается первым. Его глаза полны рассеянного утреннего света, а кудри растрепаны из-за горячего дыхания, согревающего макушку. Только спустя несколько секунд сонного моргания до него доходит, что спина все еще удобно устроена между теплом сильных рук, а его ноги переплетены с чужими. Хенджин спит очень спокойно и тихо, так глубоко, будто впервые за годы позволил себе расслабиться. Феликс завороженно, почти беззвучно выдыхает. И почему-то совершенно не спешит выбираться из этого живого кокона. Он осторожно приподнимается, чтобы не разбудить мужчину, желая выключить будильник, что неустанно звенел где-то на тумбочке, но это движение, естественно, встречает сопротивление. — Куда? — голос Хенджина хриплый, низкий и полностью сонный. Приятным урчанием он звучит прямо Феликсу в ухо. — Никуда, — Феликс чуть краснеет. — Уже утро. Нужно собираться на работу. Хенджин сонно моргает, тянется, как большой кошачий зверь, и рукой, все еще горячей от сна, подтягивает Феликса обратно. — Пять минут… Или не пять… — бормочет он, зарываясь лицом в худое плечо. — Я разрешаю тебе никуда не идти. Пятница как-никак. Феликс фыркает. — Мне это не нужно. Не хочу наживать себе плохую репутацию только из-за одного перепихона с большой шишкой. — Что правда, то правда… Шишка у меня большая… — тянет Хенджин лениво и искренне довольно. Он нежно проводит кончиком носа по горячей после сна шее и утробно смеется, когда Феликс предпринимает новые попытки вырваться из его крепкой хватки, шипя словно привередливый кот. — Ты ужасен! И прекрати отшучиваться! Ты же понимаешь, о чем я говорю. — Понимаю. Но могу себе это позволить. Теперь и ты тоже можешь. Расслабься и отдыхай. Захочешь — вообще работать не будешь. — А я хочу! Может мне нравится, не думал? — Нравится приносить кофе каждому второму и бегать по каждому нелепому поручению, которое не хочет выполнять никто другой? Как знаешь. Но можешь стать моей секретаршей, например. — Еще чего! — Феликс краснеет, представляет в своей голове стол, кучу бумаг и их… на этом столе, из-за чего на секунду замирает, не зная, куда деть взгляд. Но все же… просто сдается и ложится обратно, позволяя себе еще одно касание, еще немного утреннего тепла. Через несколько долгих минут они все же выбираются из постели. Хенджин поднимается первым, босой, разлохмаченный, с гипнотическими татуировками, сползающими по позвоночнику и плечам. Он зевает, потягивается, бросает быстрый взгляд на Феликса… и улыбается чуть шире, чем это сделал бы любой адекватный человек в такую рань. Феликс, все еще румяный от сна и непривычной нежности, завязывает на талии пушистый халат и идет на кухню варить кофе. Вся квартира наполняется запахом вчерашней выпечки, купленной в пекарне у дома, теплом взбитого молока и неожиданной, но на удивление мягкой атмосферой. Хенджин садится за стол, опираясь щекой на ладонь, и не сводит глаз с того, как Феликс двигается по кухне — легко, босиком, с теми самыми красными губами, которые он мог бы узнать в темноте и на ощупь. — Чего ты уставился? — ворчит Феликс, не оглядываясь. — Смотрю на то, что мне нравится, — просто отвечает Хенджин. Феликс в сотый раз краснеет, но молча наливает им двоим кофе, и в тусклом утреннем свете его кудри кажутся более светлыми, чем обычно. Пушистый халат висит на его худых плечах слишком свободно, он постоянно поправляет его одной рукой, второй придерживая турку. Вид у него нежный и растрепанный, не имеющий ничего общего с тем собранным, вечно напряженным работником редакции, каким его привыкли видеть все в издательстве. А вот Хенджин — его полная противоположность. Босые ступни, широкие плечи, татуировки, делающие его тело визуально еще больше, опаснее. На груди хранятся следы от вчерашних поцелуев и царапин, на шее — тонкая красная линия засосов, которые Феликс не помнит как оставлял. Мужчина выглядит слишком большим, слишком внушительным и всепоглощающим для такой маленькой кухни. Он сидит, довольно развалившись, будто это его собственная квартира, хотя он впервые ночевал здесь. И все же… Хенджин не нарушает ни одного правила чужого дома. Он не трогает ничего, не командует, не шутит грязно, а просто… наблюдает. Словно запоминает каждую деталь понравившегося образа. Феликсу от этого невероятно тепло и трепетно. Сердце дрожит в клетке ребер и стучит слишком громко для своего же блага. Юноша никогда бы не поверил, если бы кто-то сказал ему, что он будет чувствовать себя в безопасности, когда место на его крошечной кухне займет малознакомый мужчина намного старше его самого. Ведь… что он знает о Хенджине? Кроме татуировок, в которых заложен сакральный смысл. Кроме глаз, которые умеют говорить лучше любых слов. Кроме рук, которые дарят любовь не спрашивая. Кроме странных привычек, мудрых речей и спокойного нрава. Кроме этого… он не знает ничего. Ведь так? Впрочем, он уверен, что может дать Хенджину шанс. Может дать шанс им двоим на счастье. Пока Феликс барахтается в своих рассуждениях, Хенджин наконец натыкается взглядом на свой же букет в большой трехлитровой банке, бережно отставленный в дальнюю часть широкого подоконника. — Так ты их не выбросил, — довольно тянет он, будто отмечает что-то действительно важное. — Еще нет, — бурчит Феликс. — И вообще, это же подарок. Было бы некрасиво. — Понятно… — Хенджин улыбается уголком губ. — Куплю тебе вазу побольше. Или несколько. Чтобы в интерьер вписывалась. И чтобы новые цветы было куда ставить. Феликс только закатывает глаза, делая вид, словно сердце не трепещет от приятного и непривычного проявления столь ненавязчивой заботы. — И цветы новые куплю уже сегодня. Могу вообще отправлять их тебе каждый день, если захочешь. — Мне не нужно каждый день… — мямлит Феликс чуть смущенно, неготовый мириться с подобными ухаживаниями так часто. Но Хенджин ничего не замечает. Или замечает, но решает промолчать. А вместо этого обращает внимание на коробку с телефоном, небрежно оставленную на углу стола. В нем мужчина узнает тот, который подарил он сам. — Телефон я дарил искренне, хоть и с долей шутки. Пользуйся на здоровье. Мне будет приятно. А ты… сможешь скачать хоть тысячу книжек и читать их везде? Или наделать побольше фотографий. Ты же любишь таким заниматься? — Не люблю, — тихо бурчит Феликс чисто из собственной вредности, в глубине души храня надежду на то, что Хенджин никогда не заглянет в его галерею, которая на девяносто процентов состоит из фотографий милых собачек, красивых закатов, странных кадров и приятной глазу архитектуры. Остальные десять ушли на сохраненные арты и эдиты с его любимыми персонажами из китайских новелл и японского аниме, но мужчине об этом знать особенно не стоит. — Как знаешь. Но забирать его я не буду. Захочешь — выбросишь сам. — Еще чего! Буду я такое выбрасывать… — Феликс фыркает, но выходит как-то слишком мягко. — Ты невыносимо богатый, да? Тебе просто нравится смотреть, как я краснею от твоих «щедростей». — Нравится, — признается Хенджин без капли стыда. — Очень. Особенно когда ты делаешь вот это, — он проводит пальцем по воздуху, обрисовывая невидимый овал вокруг лица Феликса. — И пытаешься спрятать, что тебе приятно. Юноша демонстративно отворачивается к плите, но маленькая улыбка все-таки пробивается сквозь ворчливую маску. Наблюдательный Хенджин тихо ловит ее и прячет в себе, как драгоценность. Они пьют кофе молча, но молчание это получается теплым и густым, будто мед. За окном уже совсем светлеет, и будильник на телефоне Феликса вдруг снова пищит, напоминания, что до начала рабочего дня осталось меньше часа. — Черт, — Феликс вскакивает, пролив кофейную каплю на стол. — Мы опоздаем. — Ну, значит, так и будет, — спокойно констатирует Хенджин, но тоже встает, потягиваясь. — Я отвезу нас. Так точно выйдет быстрее. — Нет уж, — Феликс кричит уже откуда из спальни, роясь в шкафу в поисках одежды поприличней, поэтому голос его доносится приглушенно. — Я сам. Не хочу, чтобы весь офис шептался, что меня босс лично подвозит. — Пусть шепчутся, — Хенджин появляется в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нем уже темные брюки, а рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, и он — гадина — выглядит так, будто сошел с обложки журнала. — Мне все равно. А тебе… тебе тоже должно быть все равно, потому что я улажу любые проблемы и конфликты. Феликс бросает в него подушку. — Ты невыносим. — Ты говоришь это уже третий раз за утро, — улыбается Хенджин, ловит подушку одной рукой и кидает обратно. — Привыкай. Они собираются на удивление слаженно: Феликс нервно гладит рубашку, Хенджин помогает ему застегнуть мелкие пуговицы на манжетах так ловко, будто делает это каждый день, а пальцы их во время этого соприкасаются чаще, чем нужно. В лифте Феликс неловко прячет взгляд, нервно притоптывая ногой, а Хенджин стоит позади, грудью почти касаясь его спины, стараясь сохранять молчание, чтобы не вывести юношу из себя еще больше. На улице их уже ждут пробки. Хенджин ведет машину спокойно, одной рукой на руле, а второй — на коробке передач, изредка перемещая ее на колено Феликса с легким поглаживанием. Юноша украдкой бросает взгляд на Хенджина за рулем и тут же жалеет об этом. Потому что тот выглядит… невыносимо. Рукава рубашки закатаны до локтя, обнажая сильные предплечья с тонкими венами и темными линиями татуировок, его пальцы длинные, уверенные, с аккуратными ногтями, и Феликс вдруг вспоминает, как эти же пальцы вчера ночью скользили по его коже, оставляя горячие следы, от которых до сих пор мурашки по телу. Утреннее солнце бьет в лобовое стекло, и в этом свете профиль Хенджина кажется вырезанным из какого-то драгоценного материала: острые скулы, прямой нос, губы, которые сейчас едва заметно изогнуты в полуулыбке, будто он знает, что Феликс смотрит. Черные волосы привлекательно растрепанны после сна, тонкая прядь навязчиво падает на лоб, и Хенджин лениво убирает ее назад движением, от которого Феликс невольно задерживает дыхание. Даже в пробке, даже в обычной рубашке и брюках он выглядит как человек, которому позволено все, и который это прекрасно знает. Феликс отворачивается к окну и его щеки предательски горят. Он боится, что с Хенджином это войдет у него в привычку. «Не смотри, идиот, не смотри», шепчет он себе, но глаза все равно цепляются за мелкие детали: Хенджин чуть наклоняет голову, когда перестраивается, и шея, с тонкой цепочкой на ключице, выглядит так аппетитно, что ее хочется… Нет. Нельзя. Нельзя думать об этом в семь утра в машине босса. — Мы все равно опаздываем, — вдруг говорит Хенджин. Голос его низкий, с легкой хрипотцой, от которой внутри все сжимается от неуместного предвкушения. — Заедем в Мак? Нам обоим нужен еще кофе. Особенно после этой ночи. Он поворачивает голову, и взгляд его — темный, теплый, чуть насмешливый — скользит по юноше так, будто видит его насквозь. Феликс на это фыркает и скрещивает руки на груди. — Ты серьезно? Мне и так достанется, потому что я почти никогда не опаздываю, а ты предлагаешь еще и за фастфудом заехать. — Именно поэтому и предлагаю. Ты почти не спал, Бемби. Я тоже. И если я сейчас выйду из машины без второго кофе, твое прямое начальство умрет от страха, когда меня увидит, но даже это не сделает меня добрее. Феликс закатывает глаза, но уголки губ предательски дрожат. — Ладно. Но я буду вредничать. — Я и не сомневался. Они сворачивают к МакАвто. Хенджин уже открывает рот, чтобы заказать два больших капучино без сахара, как вдруг Феликс, будто решившись на маленькое преступление, подается вперед, ладонью опираясь на бедро мужчины. Тот едва заметно вздрагивает, мышцы под темной тканью брюк напрягаются, но голос остается ровным. А вот Феликс, не замечая, как сильно прижимается к Хенджину, почти кричит в микрофон: — Здравствуйте! Макфлури с карамелью, пожалуйста! — он отстраняется так же резко, как и наклонился, и тут же прячет взгляд в окно, стыдясь своей детской импульсивности, а щеки пылают от подобного унижения. И что за муха его укусила? Хенджин молчит секунду, рассматривая Феликса с особым любопытством и тут же тихо выдыхает через нос, потому что уголок его губ дрожит в легкой, тяжело скрываемой улыбке. — Макфлури с карамелью, — повторяет он в микрофон, голос его звучит чуть ниже обычного из-за сдерживаемого смеха. — И два больших капучино без сахара. Феликс, съедаемый мыслями о позоре, спрятался в телефон, делая вид, что он страшно занят, что он и вовсе гость на этой странной, уравновешенной планете. Его маленькая ладонь все еще помнит теплую твердость бедра Хенджина, и от этого внутри все предательски стягивается в тугой, сладкий комок. На парковке у издательства они оказываются в их интимном, маленьком и уютном пузыре. Хенджин для удобства отодвигает сиденье немного назад, протягивает Феликсу стакан с мороженым и сам берет ложку со сладостью в руки. Мужчина чуть откидывается на спинку, устраиваясь более комфортно, и зачерпывает первую небольшую ложку мороженого, словно пробует его впервые. Карамель тянется длинной золотистой нитью, неуклюже (соблазнительно!) падает на пухлую нижнюю губу и Хенджин медленно слизывает ее языком, не отрывая взгляд от Феликса. — Давай, ешь, — тихо говорит мужчина, поднося ложку к губам застывшего юноши. — Пока не растаяло. Феликс открывает рот автоматически. Карамель ложится на язык тяжелым, приторным холодом. Он невольно стонет, не понимая как вся уютная утренняя обстановка успела свернуть в сторону фильмов для взрослых, и тут же краснеет до корней волос от собственных мыслей. Было бы чему стыдиться! Особенно после прошедшей ночи… Хенджин из-за всех изменений на чужом лице лишь улыбается. Как-то медленно и почти лениво. Феликс обозвал бы это «мечтательно». — Вкусно? — Айщ! Не говори ничего, — шепчет агрессивно Феликс, пряча свою смущенность за привычными иголками, но сам тянется к ложке, и теперь уже он кормит Хенджина. Тот послушно открывает рот, обхватывает губами пластик, и взгляд его темнеет так, что внутри у Феликса все скручивается в узел. В какой-то момент их тихо утреннего перекуса карамель пачкает уголок губы Феликса, и Хенджин тут же наклоняется, чтобы слизать ее одним движением языка. Феликс замирает, а дыхание его снова предательски сбивается. — Так вкуснее, — довольно урчит мужчина. — Ты невыносимый, — выдыхает Феликс прямо в губы Хенджина. — Знаю, — тот целует его снова, медленно, глубоко, с привкусом карамели и кофе. — Но ты же все равно меня сейчас целуешь. И будешь целовать еще. Феликс не спорит. Он просто вцепляется пальцами в ворот чужой роскошной рубашки и тянется ближе, пока не оказывается у Хенджина на коленях. Его крутая машина большая, поэтому места хватает с лихвой. Хенджин одной рукой обнимает Феликса за талию, а второй гладит по бедру, но послушно не лезет дальше, чутко ощущая грань. Он просто собственнически держит юношу в своих объятиях, наслаждаясь его теплом. Так крепко, будто боится, что Феликс и вовсе растворится без должного количества любви и ласки. — Мы опоздаем, — шепчет Феликс, но уже без привычной злости. — Пусть, — Хенджин целует его в висок, в веснушки на щеке, в уголок карамельных губ. — Я хочу, чтобы ты пришел на работу с моим запахом на коже. Чтобы все знали. Даже если они ничего не поймут. Феликс задыхается. Он прячет лицо у Хенджина в шее и с жадностью вдыхает теплый запах одеколона, пота и сигарет. Понимает, что пропал. — Ты совсем больной. — Зато после меня ты никогда не посмотришь на кого-то другого, — ну что ж… И в чем же он неправ? Они выходят из машины только когда стаканы с кофе окончательно пустеют, губы опухают от влажных поцелуев, а рубашка Феликса остается помята в самых провокационных местах. В холле их встречает Им Нанджо. Лицо его уже готово к сварливой речи, но Хенджин проходит мимо, обхватывая Феликса за талию и подталкивая его вперед так спокойно, будто это самое естественное движение на свете. — Нанджо, — голос ровный, но от него у всех в радиусе пяти метров моментально выпрямляются спины. — Феликс опоздал из-за меня. Мы очень удачно встретились в очереди за кофе и я решил обсудить некоторые рабочие вопросы. Если есть какие-то претензии — обращайтесь ко мне. Я буду доступен сегодня до семи часов вечера. Вы знаете где меня найти. Нанджо бледнеет. Кивает. И исчезает. Феликс же стоит, расфокусировано глядя в пол, и чувствует, как кровь приливает к щекам. И вовсе не от стыда. От чего-то другого. Незнакомого и обжигающе теплого. От того, как легко, как естественно Хенджин встал между ним и чужим гневом. Просто взял его на себя. Словно прочный щит отважного рыцаря, который невозможно сломить ничем. Даже самой острой сталью. — Спасибо, — со всей искренностью шепчет Феликс, когда они остаются вдвоем в коридоре. Хенджин лишь слегка касается пальцами его запястья. — Иди работай, Бемби, — говорит он нежно. — А вечером… вечером я заберу тебя. И никаких «сам доберусь». Понял? Феликс кивает. Сердце колотится так, что создается впечатление, словно его может услышать весь этаж. Они расходятся в разные стороны: Хенджин — наверх, в свой стеклянный кабинет на предпоследнем этаже, Феликс — вниз, в открытое пространство редакции, где уже гудят компьютеры и пахнет свежей типографской краской. Феликсу удается избегать любых слухов и стычек до самого обеда, пока Йеджи не подплывает к его столу с ехидным взглядом и замершей шуткой на устах. Сигарета уже прячется среди ее блондинистых волос за ухом, и Феликс просто устало вздыхает, заранее принимая свое поражение. — Пойдем, малявка. Покурим, — она даже не ждет, когда Феликс встанет и пойдет за ней, словно знает, что у того и выбора то вовсе нет. Кому еще он сможет рассказать о всем произошедшем и не бояться осуждения? В укромном дворике у офисного здания пусто. Ветер, гуляющий между арочных проходов, пронизывает до костей, вынуждая Феликса закутаться в свою одежду поплотнее. Йеджи закуривает с таким безмятежным видом, что Феликс тут же понимает… Она знает. Неизвестно как и откуда, но прямо сейчас ему стоит приготовиться к ее расспросам. Девушка открывает рот, но произносит лишь одно: — Ну и? — Йеджи не смотрит Феликсу в лицо. Она переводит блуждающий взгляд на шею, скрытую высоким воротником рубашки, и тихо хмыкает, довольная своими собственными мыслями. Феликс нервно трет висок и чувствует, как медленно краснеет. Слова застывают где-то на полпути и все, что может сделать Феликс — это присесть на корточки, уткнуться в собственные ладони и сдавленно закричать. Эмоций и мыслей слишком много. За вчерашний день Феликс пережил столько всего. Столько… Новых чувств, впечатлений и незнакомых касаний. Он… Он может привыкнуть к этому. — Ты светишься как новогодняя елка, — Йеджи продолжает так, будто в крике Феликса смогла прочитать какой-то связный ответ. Она делает перерыв на короткую затяжку, медленно выдыхая едкий дым и наблюдая за тем, как тот клубится между зданий. — У меня чуть кофе носом не пошел, когда я увидела тебя сегодня утром. Ты мог бы взять маркер и написать себе на лбу «меня хорошенько трахнули вчера ночью» и (!) это было бы не так очевидно, как твоя мечтательная, по уши влюбленная моська. — Ты невыносимая. — А ты влюбленный дурак, — Йеджи вдруг становится серьезной. — Скажи мне, что вы встречаетесь. Феликс открывает рот. Захлопывает его с громким глотком. Поднимает взгляд на Йеджи, наблюдая за изменениями эмоций на ее лице исподлобья. И понимает, что ему нечего сказать. Они с Хенджином вместе? Как пара? Что ж… В его мечтах — да. А вот в реальности… Придется обсудить это с самим Хенджином. Феликс ненавидит обсуждения, но с Хенджином, возможно, все будет не так плохо. — Я не знаю, что делать со всем этим, — сдавленно признается он. — Прими это. Прими себя, — просто говорит Йеджи. — Носи его следы, его запах. Просто сделай это и не думай, что ты недостоин. Потому что если ты сейчас начнешь себя грызть, я тебя лично придушу. Она тушит сигарету о перила, подходит вплотную и вдруг крепко обнимает. Так тепло и крепко, слишком по-мужски, до хруста ребер. — Я рада за тебя, — шепчет Йеджи в его волосы. — Правда рада. Он… он давно не был таким живым. — А если я все испорчу? — Феликс зажмуривается так крепко, словно это поможет ему спрятаться от реальности. — Тогда я помогу тебе собрать осколки и склеить заново. Но сейчас… просто попробуй довериться ему. Он без ума от тебя. Она отстраняется, смотрит ему в глаза и тихо добавляет: — И еще. Если он тебя обидит — сразу же скажи мне об это . Я ему яйца оторву, — Йеджи треплет его по затылку, как старшая сестра, и Феликс искринне, ярко смеется, благодаря вселенную за их знакомство. — Пошли вниз. А то сейчас весь офис решит, что я решила съесть тебя вместо обеда. Будет неловко объяснять дяде. Они заходят в лифт и Йеджи нажимает кнопку своего этажа, потом — этаж Феликса. Двери тихо закрываются и их окутывает противная, стандартная мелодия. — Кстати, — говорит девушка даже не глядя на Феликса. — Он сегодня весь день в своем кабинете с закрытыми жалюзи. И улыбается в телефон каждый раз, когда я захожу к нему. Это ты ему пишешь? Феликс краснеет до корней волос. Но, конечно, благоразумно решает промолчать.

***

Остаток дня проходит в странном тумане. Феликс механически правит тексты, отвечает на письма, но мысли его где-то далеко — в воспоминаниях о вчерашней ночи, в тепле чужих рук, в запахе сигарет и одеколона, который все еще цепляется за кожу. Когда часы показывают конец рабочего дня, он собирает вещи медленно, почти неохотно, но внутри все трепещет от предвкушения и знания, что Хенджин наверняка уже ждет его. У входа в издательство Феликс замечает мужчину, опирающегося на машину, который, скрестив руки на груди, терпеливо ждет его и смотрит так, будто весь день жил с мыслями об этом моменте. Взгляд его теплый, но в нем искрит что-то жадное, почти собственническое. — Я уже тебя заждался, Бемби, — тихо говорит Хенджин, открывая пассажирскую дверь. — Не называй меня так при всех, — бурчит Феликс, садясь в салон, но щеки уже предательски горят. Хенджин садится на водительское место, и машина тут же мягко трогается с места. Феликс, чувствуя себя слишком неловко из-за непривычного нетерпения и восторга, тупо смотрит в окно, размышляя обо всем и ни о чем сразу. В какой-то момент он чувствует, как ладонь Хенджина ложится на его колено, и по твердому сжатию Феликс понимает, что мужчина делает это именно для того, чтобы напомнить о себе, ненавязчиво поддержать и натолкнуть на разговор, чтобы Феликс мог высвободить все мысли, варящиеся в его голове. — А… Куда мы? — спрашивает Феликс тихо, замечая за окном не привычные улицы его тихого района. — Ко мне. Хочу, чтобы ты увидел, где я живу. И… чтобы ты остался на выходные. Если у тебя будет такое желание, конечно же. Феликс замирает. Сердце стучит громко, слишком громко для такой простой фразы. Остаться? На выходные? Это уже не просто ночь, не просто секс. Это что-то большее, и от этой мысли внутри все сжимается от страха. От чего-то, подозрительно похожего на надежду. — А твой сын? — Мой сын — взрослый мальчик. Он уже давно живет отдельно. — Ладно… Хорошо. Я думаю… Я думаю, что мы можем попробовать. Мужчина ничего не отвечает, но его рука — твердая, горячая и властная — продолжает вырисовывать известные лишь ему узоры на коленке Феликса, этим самым движением успокаивая тревожную душу юноши. Пентхаус Хенджина расположен на последнем этаже высотки, где воздух кажется чище, а город внизу — крошечным и далеким. Лифт бесшумно поднимает их наверх, и когда двери открываются, Феликс невольно выдыхает. Квартира огромная и холодная, утопает в черно-серых тонах, но кое-где проскальзывают элементы теплого дерева, винтажной мебели и попыток декора. Феликс чувствует, что это место соответствует внешнему виду Хенджина — холодная сдержанность, металл, дороговизна, строгие и четкие линии — но теперь он знает, что душа мужчины ощущается совершенно иначе. Феликс с любопытством оглядывается вокруг, проходя вглубь помещения. Стены голые, но обои с узором выглядят интересно, хоть в комнате нет ни картин, ни фото, полки стеллажей почти пустые, если не считать стопок книг у окна, виниловых пластинок и ретро проигрывателя. В подобной обстановке Феликс ощущает себя маленьким и чужим. Холод пробирает его до костей, несмотря на теплый свет дизайнерских ламп. — Неуютно, да? — чутко чувствуя атмосферу, Хенджин подходит к Феликсу ближе и усмехается уголком губ, снимая пиджак. — Я здесь редко бываю. Но сегодня… сегодня, надеюсь, у нас получится оживить это место и сделать его настоящим домом. Феликс молчит просто потому, что не знает как ответить на это. И Хенджин, словно чувствуя его неуверенность, крепко обнимает сзади, прижимается грудью к спине, и тепло его тела прогоняет холод. Губы трепетно касаются виска и горячее дыхание опаляет кожу. — Пойдем на кухню. Я приготовлю ужин. Феликс удивленно моргает. — Ты готовишь? — Да, Бемби. Я не всегда ем в ресторанах. Кухня огромная, с гранитными поверхностями и ошеломляющим видом на город. Хенджин закатывает рукава рубашки, обнажая татуировки на предплечьях, и неторопливо подготавливает все продукты, раскладывая на столешнице свежие овощи, мясо, специи и даже клубнику. Он надевает фартук, который красиво подчеркивает стройность талии и делает мужчину абсурдно домашним, отчего Феликс не выдерживает и тихо смеется. — Хочешь помочь? — тихо урчит Хенджин, радуясь чужой улыбке и аккуратно протягивая Феликсу нож, следя за тем, чтобы тот не поранился. — Нарежь клубнику, пожалуйста. Они работают бок о бок. Феликс режет ягоды, отвлекаясь на наблюдение за умелыми движениями Хенджина. Пальцы его пачкаются в красном, как кровь, соке и он слизывает сладость языком, даже не замечая жадного взгляда мужчины, который завороженно прослеживает за каждым его мелким движением. Хенджин берется за приготовление стейка, и воздух наполняется запахом пряных специй и сочного мяса. Они не молчат, обсуждая мелкие рабочие моменты, пока мужчина не включает винил по просьбе Феликса. Старый джаз разливается в пространстве словно дурманящий туман. Он мягкий, завораживающий хрипотцой саксофона, кружит мысли Феликса, превращая их в что-то абстрактное и очень далекое. К красивой музыке добавляется роскошное вино, которое пьянит Феликса лишь одним своим видом. Красное и густое, оно заставляет Хенджина тихо сглотнуть, когда попытки отогнать свои мысли от чужих сочных губ остаются бесплодными. Феликс пробует маленький глоток, и тепло разливается по телу, от кончиков пальцев до груди. Он смотрит, как уверенно и спокойно Хенджин двигается в своем ритме, не забывая о Феликсе ни на миг, и вдруг спрашивает, не выдержав наэлектризованной тишины между ними: — Что мы будем делать дальше? Мы… вместе? Хенджин замирает с ножом в руке. Потом ставит его, поворачивается и смотрит так серьезно, что у Феликса дыхание сбивается. — Да, — просто говорит он. — Мы вместе. Если ты позволишь. Феликс опускает взгляд на свои руки, крутит бокал в своих пальцах, и вино плещется в хрустале, отражая теплый свет ламп. — А если не позволю? Если скажу, что это была ошибка? Хенджин осторожно подходит ближе, ласково берет Феликса за подбородок, заставляя посмотреть в собственные глаза. Взгляд его темный, почти красный, и в нем плещется такая жадность, такая решимость, что Феликс чувствует, как земля начинает уходить у него из-под ног. — Тогда я буду добиваться тебя. Каждый день. Цветы, сообщения, ночи, которые ты не забудешь. Все, что только пожелаешь. Я мир брошу к твоим ногам, если ты попросишь. Потому что после вчерашней ночи… я не могу тебя отпустить. Ты уже проник внутрь меня. Ты в каждой моей мысли, в каждой клетке тела. Я слишком жадный, Феликс. И слишком влюбленный, чтобы уйти. Феликс задыхается. Слезы жгут глаза, но он не плачет. Просто тянется ближе и целует. Так медленно. Так глубоко, как только может. С привкусом вина и соли. Губы горят от чувств, тело тает от ласки, и в этом поцелуе хранится все: страх, надежда и желание. — Тогда добивайся, — шепчет он в губы. — Потому что я тоже не могу тебя отпустить. Ужин забыт, потому что новая история, зарождающаяся между ними, важнее всего в этот тихий, вечерний миг. Они едят потом, без приборов, прямо со сковороды, сидя на полу гостиной, с пальцами, липкими от жира и специй, и смехом, который кружил вокруг них тихо, почти стыдливо. Но сейчас — Хенджин ведет Феликса в ванную. Теплая и тяжелая ладонь на пояснице направляет, напоминает о поддержке, которую мужчина готов дарить искренне, каждую секунду своей жизни. Ванна комната ужасающе огромна, с видом на город, где огни мерцают, как далекие звезды в черном небе. Окна здесь — это просто огромная стеклянная стена от пола до потолка, а за ней — бездна ночи, усыпанная светом, который отражается в воде, когда Хенджин открывает кран, чтобы набрать ванну. Вода создает приятный шум на фоне, горячий пар поднимается легким туманом, и воздух наполняется запахом лаванды. Они раздеваются в уютной тишине. Феликс первым сбрасывает рубашку и ткань падает на пол с тихим шорохом. Он чувствует на себе горящий взгляд Хенджина и кожа тут же покрывается мурашками, несмотря на тепло в комнате. Хенджин, словно на контрасте с Феликсом, расстегивает пуговицы медленно, одну за другой, обнажая грудь с драконом, который кажется живым в полумраке. Брюки падают следом, и Феликс невольно задерживает дыхание, глядя на него — большого, сильного, с линиями татуировок, что змеятся по телу, как реки тьмы на загорелой коже. Хенджин опускается в ванну первым, вода плещется вокруг него, обволакивая массивное тело, и пар окутывает его силуэт. Он нетерпеливо тянет Феликса к себе между ног, спиной к груди, и юноша послушно скользит в воду, повинуясь чужому желанию и чувствуя, как горячая влага обнимает тело, смывая усталость дня. Спина прижимается к широкой груди Хенджина, и Феликс невольно вздыхает, когда руки мужчины обхватывают его за талию, притягивая еще ближе, словно и вовсе желая слиться в одно целое. Вода пенится вокруг них, мягкая, как облака, и огни города за стеклом кажутся немного ярче в столь интимной обстановке. — Отдыхай, — шепчет Хенджин в веснушчатое ухо, дыханием опаляя кожу, и Феликс чувствует, как его тело послушно тает. Пальцы мужчины скользят по влажным от пара волосам, намочив их еще больше, и медленно массируют кожу головы, круговыми движениями продвигаясь от висков к затылку. Это не просто мытье — это особый ритуал, интимная ласка, которая проникает глубоко, в самую душу, заставляя Феликса довериться в который раз, закрыть глаза и выгнуться навстречу. Шампунь пахнет мятой и чем-то мускусным, пена щекотливо стекает по шее, по плечам и груди Феликса, оставляя белые дорожки на веснушчатой коже. Хенджин наклоняется ближе, губы горячо касаются мочки уха и медленно спускаются ниже к шее, где оставляют легкий засос, почти нежный, но хранящий напоминание о чужой жадности. Феликс невольно тихо стонет, и чувствует, как член Хенджина твердеет у него за спиной, прижимаясь к ягодицам под водой. Руки мужчины опускаются ниже, скользят по ребрам, по втянутому животу, пальцы обводят пупок, задерживаются на медовых бедрах и сжимают их крепко, оставляя новые собственнические следы. — Какой же ты красивый, — урчит Хенджин, и Феликс чувствует, как его тело отвечает. Кожа горит от ласки, внутри все пульсирует от невыносимого желания большего, и он невольно выгибается, потираясь об эрекцию под водой. Пена скрывает движения, но из-за этого все действия кажутся еще более развратными. Хенджин одной рукой обхватывает его головку, крепко сжимая и медленно опускаясь к основанию, и Феликс задыхается от удовольствия, впиваясь пальцами в бедро мужчины. Вода плещется вокруг них и пар сгущается, усложняя дыхание. Хенджин, жадно желая получить еще больше, поворачивает Феликса к себе лицом, и юноша послушно садится на него верхом, из-за чего вода выплескивается через край, оставляя на полу мыльные лужи. Твердый член входит в Феликса медленно, уверенно растягивая и заполняя внутренности. Феликс сдавленно стонет в губы Хенджина, целуя жадно, с зубами, с языком, который скользит глубоко, будто хочет выпить мужчину целиком. Движения ленивые и глубокие, вода заливает пол все больше, а каждый стремительный толчок отзывается эхом в груди, которое жжет, оставляя собственническое клеймо на душе, но ни за что не ранит. Феликс с тихим криком кончает первым, не выдержав коктейля ярких эмоций и впиваясь ногтями в широкие плечи, а Хенджин тут же следует за ним, сжимая стройное тело в объятиях так крепко, что кажется, вот-вот его сломает. Они сидят так долго, в остывающей воде, обмениваясь тихими обсуждениями, крепко обнимаясь и дыша в унисон. Феликс в этот момент очень четко осознает одно. Это не просто секс. Это любовь. Нежданная, жадная, но такая… настоящая. Когда они наконец-то выбираются из ванны, Хенджин полотенцем обнимает Феликса, словно ребенка, целует в мокрый висок, и юноша тает, прижимаясь ближе к сильному телу, вдыхая запах его кожи, смешанный с лавандой. Холодный ужин приносит им двоим особое удовольствие, но голод снова возвращается чуть позже. Приказав Хенджину отдыхать, юноша сам отправился на кухню за «добычей», но мужчина был голоден скорее из-за стройных оголенных ног, выглядывающих из-под подола рубашки, нежели от скудного ужина, во время которого они целовались больше, чем ели. Поэтому, когда Феликс тянется за вином на верхней полке одного из кухонных шкафчиков, стоя на цыпочках, он даже не удивляется, тому, что Хенджин тихо подкрадывается к нему сзади и прижимается всем своим горячим, как печь, телом. Широкие ладони скользят по талии, под большую рубашку, жадно сжимают бедра, и Феликс замирает, понимая, что снова возбуждается. Хенджин входит входит в него медленно, без спешки, шепча на ухо жаркое: «Будь моим, Бемби, навечно», — и слова эти проникают глубже, чем тело, касаются души, заставляя Феликса выгнуться, стонать громко и почти плакать от переизбытка чувств. Стойка холодит горячую кожу и ладони вечно скользят по ней, вино давно забыто, а движения ленивые, глубокие, словно это не просто секс, а что-то большее. Что-то больно напоминающее симбиоз, деление одного ритма сердца, одного вздоха на двоих. Феликс чувствует, как Хенджин внутри него — не только телом, но и всем своим существом, жадностью, любовью, и это сближение душ пугает и манит, как пропасть, в которую хочется упасть. После короткой уборки они перемещаются на диван, и Феликс устраивается поудобней, разнеженный после секса, поджимая ноги под себя, пока Хенджин все-таки приносит вино и два бокала, но ставит их на столик и не открывает. Вместо этого он тянет Феликса к себе, укладывает его голову себе на грудь и просто гладит по волосам, пока те вьются волнами вокруг его пальцев. Они лежат так долго, молча, слушая, как дождь начинает стучать по стеклу, пока Хенджин не начинает тихо рассказывать о книгах, которые стоят у него на полках, и о том, как в восемнадцать лет украл из библиотеки «Над пропастью во ржи» и читал ночами, потому что чувствовал себя таким же потерянным. Они лениво смеются над этим, и сами не замечают, как плавно это снова переходит к поцелуям. Феликс тает в этой ласке и наслаждается успокаивающей медлительностью, которая ощущается так, будто впереди у них целая вечность. Вино они все-таки открывают. Хенджин тянется к бутылке, не вставая с дивана, откупоривает ее одним точным движением и первом протягивает бокал Феликсу. Тот делает несколько мелких глотков, и красное оставляет на губах темную полосу, будто кто-то провел по ним тонкой кисточкой с краской. После этого Феликс передает бокал обратно, и они пьют из одного бокала, касаясь одного и того же места на хрустале. Это похоже на их маленькую общую тайну — не только вино, но и дыхание, и вкус чужих губ, и тепло, которое остается после. О клубнике тоже вспоминается чуть позже. Она лежит в стеклянной миске — огромная, почти черно-красная, будто впитала в себя всю ночь. Хенджин берет одну ягоду, подносит к губам Феликса, и тот довольно мычит, медленно откусывая большой кусок, глядя прямо в глаза мужчины, пока липкий сок стекает по подбородку. Хенджин наклоняется и слизывает его языком. Влажным касанием ведет от подбородка к губам, потом целует глубоко, неторопливо, смакуя счастье, спрятанное в чужих губах. Феликс стонет тихо, почти неслышно, вцепляется пальцами в волосы на затылке, и игра начинается сама собой: кто первый не выдержит, кто первый потянется за большим. Конечно же, Хенджин сдается первым. По-другому и быть не могло. Он готов сдаваться всегда, когда Феликс смотрит на него так — будто он единственный человек на всей планете, который смог ради него повесить звезды на небо. И вот Феликс уже на спине, на мягком ковре у дивана, чужая рубашка задрана до груди, а Хенджин над ним — входит медленно, до самого основания, не отрывая взгляда, и шепчет сокровенно, захлебываясь чувствами: — Ты ощущаешься как дом, Бемби. Мой единственный. Феликс беззвучно плачет. Снова! И слезы просто текут по вискам, путаясь в кудрявых волосах, но он улыбается сквозь них, потому что наконец-то чувствует, что его не просто хотят. Что его принимают целиком, со всеми трещинами и острыми углами. Хотя он и не знал, что нуждался в чем-то подобном. Потом они лежат на том же ковре, под одним пледом, который пахнет ими обоими — вином, клубникой, потом и чем-то неуловимо родным. Феликс прижимается щекой к твердой груди, и слушает сердце, восхищаясь им только из-за того, что именно оно делает Хенджина живым. Атмосфера настолько уютная и теплая, что Феликс вдруг чувствует, что именно сейчас может открыть Хенджину важную часть себя, надежно спрятанную за замками даже от себя самого. Он рассказывает про маму, про ее мемы с котами, про то, как она звонит и плачет, когда он говорит «мне ничего не нужно», хотя все внутри него давно развалилось в погоне за родительской любовью и вниманием. Хенджин не перебивает. Просто нежно, оберегающе гладит его по спине, по волосам и по лопаткам. Так трепетно, словно запоминает каждый сантиметр, каждую веснушку на мягкой коже. Слова заканчиваются, голос становится сонным, и Феликс засыпает на полуслове. Хенджин долго смотрит на него, не имея сил отвести взгляд. Он любуется его расслабленным лицом, приоткрытыми в едва слышном дыхании губами и ресницами, что отбрасывают тени на веснушчатые щеки в приглушенном свете дизайнерских торшеров. Спустя несколько долгих минут, удостоверившись, что юноша крепко заснул, Хенджин осторожно поднимает его на руки, удивляясь тому, какой Феликс легкий, теплый и доверчивый во сне, и бережно несет в спальню. Там он укладывает его в постель, сам ложится рядом и прижимает горячее тело к себе так крепко, будто боится, что если отпустит — тот растает прямо в его руках, словно сон. Ночью Феликс просыпается от неожиданного, но приятного ощущения ласки на своих оголенных плечах. Он слегка приоткрывает глаза, слипшиеся от сна, и наблюдает за Хенджином, оставляющим медленные, почти благоговейные поцелуи, на его ключицах, груди, спускаясь ниже, к животу, к бедрам. Он не требует ничего, просто делает это, потому что не может не касаться. Феликс тянется к нему сонно, обнимает за шею, и они занимаются любовью снова. Почти во сне, медленно, без лишних слов, только одно на двоих дыхание, только стоны и ощущение, что они одно целое, как две стороны одной монеты.

***

Утро начинается с того, что Феликс открывает глаза и первое, что он чувствует — это тепло Хенджина за спиной и его тяжелая рука на талии. Юноша лежит неподвижно пару минут, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это ощущение, но, все же, поддается интересу, и переворачивается на другую сторону. Хенджин выглядит спящим, его лицо расслабленно, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, и Феликс завороженно рассматривает его, думая о том, как странно, что этот человек теперь его. Феликс напрягается только спустя еще несколько мгновений, осознавая, что дыхание Хенджина неестественно тихое и поверхностное для человека, который должен находиться в глубокой утренней дреме. Юноша хитро улыбается самому себе, потворствует проснувшемуся в глубине души ребенку, и тихонько пододвигается к Хенджину еще ближе, очень медленно и аккуратно кусая его за кончик носа. — Ой! — от неожиданности мужчина тут же распахивает глаза, сжимая руку на стройной талии Феликса сильнее, и застывает в легком подобии неловкости, понимая, что его поймали на горячем. — Как ты понял? — Ты дышал как-то странно. Что это за игры? — Феликс тихо хихикает, утыкаясь носом Хенджину в шею. — Не хотел, чтобы ты поднимался с кровати слишком рано, — мужчина фыркает, прижимает его ближе к себе, а собственническая ладонь уже медленно скользит по горячей спине под рубашкой. — После вчерашнего секс-марафона у меня это и не получится. — Жалуешься или хвастаешься? — Чем же тут хвастаться? Твоим членом? — Таким грех не похвастаться. Феликс закатывает глаза, но улыбается, прижимаясь ближе, ноги переплетаются под одеялом. — Твоя правда. —… Да что ты. Неужели я дождался от тебя похвалы? — Я сейчас не жадный. Наслаждайся. Пока можешь. — А бука когда вернется? Мне твои коготки и острый язычок импонируют немного больше. — Вот так, значит? — Ага… Вот так. Будешь ворчать? Я готов. Подниму тебе настроение своим прекрасным членом. — Дал же господь тебе такую самооценку… — Этот несуществующий персонаж мне ничего не давал. Все сам. — Значит, ты у нас атеист? — Правда хочешь поговорить об этом сейчас? — Не очень. — Вот и я тоже. На несколько минут между ними повисает приятная тишина. Они прижимаются друг к другу крепче, ненавязчиво переплетая ноги под одеялом еще теснее. Феликс лежит, слушая биение сердца Хенджина, и задумывается. Спит ли он вообще? Юноша всегда засыпал первым. Казалось, что просыпался тоже, но что прошлым утром, что этим… Хенджин уже не спал, когда Феликс пытался улизнуть из кровати. Есть ли у него бессонница? Кошмары? Из-за большого количества работы? Каких-то болезней? Или может… из-за той, другой жизни, которая Феликсу кажется чем-то выдуманным и очень далеким? — О чем задумался? — Хенджин гладит его по щеке, большим пальцем нежно обводя веснушки на мягкой коже. — Ты… почему не спал в такую рань? — Я привык просыпаться ближе к шести. — Почему? — Мне так комфортно. Много времени без людей. Тишина, утреннее солнце и пустая голова. Я это люблю. — Хмм… Я тоже рано просыпаюсь. — Да? — Не могу спать дольше. Глаза сами по себе открываются около семи. — А хотелось бы поспать подольше? — Очень. Мечтаю проспать когда-то несколько суток подряд. — Что же в этом хорошего? Феликс тихо вздыхает, пока его пальцы рисуют круги на груди Хенджина. — А что плохого? Дела, конечно, за меня никто не сделает, но я смогу убежать от себя. А иногда это слишком тяжело, поэтому многого стоит. — Убежать от себя или своих мыслей? — Не спрашивай так, будто уже не знаешь ответ. Хенджин гладит его по щеке, нежно, почти благоговейно. — Секс – тоже хороший вариант. — Хороший. — И приятный. — Очень. После долгих, ленивых валяний в кровати, вся суббота становится продолжением вечера пятницы и начинает напоминать медовый месяц. Они встают с постели ближе к десяти, и Хенджин идет варить кофе, пока Феликс следует за ним босиком, в одной его рубашке, рукава которой закрывают даже кончики пальцев, а подол едва касается бедра. Кухня залита холодным утренним светом, гранит столешницы блестит под солнечными лучами, а город за окном кажется совсем игрушечным. Кофе пахнет горько и сладко одновременно, они пьют его, сидя на кухонной стойке, удобно свесив ноги, иногда соприкасаясь стопами, от чего по телу каждый раз пробегается маленькая искра, которая согревает все внутри. Хенджин смотрит на него поверх чашки, и Феликс краснеет, прячет взгляд, но улыбается — потому что впервые не боится столь пристального внимания к себе. Впервые его рассматривают так благоговейно и трепетно, словно желают запомнить каждый атом из которых состоит он весь. День проходит в каком-то странном, теплом безвременье. Они даже не выходят из квартиры, сначала просто валяясь в постели еще час — Хенджин переносит их завтрак в кровать: тосты с авокадо и яйцом, клубнику, еще немного кофе. Феликс ест, сидя по-турецки, крошки падают на простыню, и он краснеет, когда Хенджин их смахивает пальцами, а потом целует в уголок губ, где остался след от масла. Потом они принимают совместный душ, и Феликс сам предлагает Хенджину помыть его волосы, чувствуя слишком много тепла внутри своего сердца, чтобы просто жадно держать его внутри себя. Тонкие пальцы путаются в черных прядях с проседью, и Феликс приходит к мысли, что никогда представить себе не мог, как будет делать такое кому-то — и что это будет так естественно. Расслабленный Хенджин, закрыв глаза, с тихой благодарностью принимает ласку, и Феликс чувствует, как внутри него все сжимается от нежности из-за одного вида красивого лица мужчины, утонувшего в наслаждении. После душа они перебираются в гостиную. Хенджин включает для них «Париж, Техас» почти без слов, приглушает свет и устраивается на диване так, чтобы Феликс мог лечь рядом. Юноша устраивается возле него полубоком, опустив голову на плечо. Диван теплый, тело Хенджина — еще теплее. Экран медленно наполняется пустыней. Феликс смотрит рассеянно, больше ощущая, чем видя — уют чужого тела, ровное дыхание и теплый запах чужой кожи. — Что это за фильм? — спрашивает Феликс тихо, не отрывая взгляда от экрана. — Он о человеке, который слишком долго молчал. И о том, что иногда молчание становится опасной привычкой. Феликс слегка двигается, устраиваясь удобнее, плечом плотнее прижимаясь к широкой груди. — Этот человек просто… потерялся? — Скорее… выпал, — Хенджин усмехается краем губ. — Как монета из кармана. Не сразу замечаешь, что ее больше нет. На экране пустыня тянется бесконечно, будто время там застыло. Феликсу кажется, что этот пейзаж похож на состояние между сном и бодрствованием — когда ты еще здесь, но уже не совсем. — А что же потом? — спрашивает он. — Потом он пытается вернуться. Но выясняется, что вернуться туда же — невозможно. Феликс молчит. Он чувствует, как под его щекой медленно и ровно поднимается грудь Хенджина. Это дыхание успокаивает, но и заставляет думать о вещах, которые обычно прячутся где-то глубже. — Это грустный фильм? — спрашивает он после паузы. — Да, — честно отвечает Хенджин. — Но не безнадежный. — Странное сочетание. — Жизненное. Феликс тихо хмыкает. Он смотрит, как герой на экране идет вперед, не оглядываясь, и почему-то ловит себя на мысли, что идти — всегда проще, чем оставаться на месте. — Ты поэтому его включил? — спрашивает он. — Потому что он… про ответственность? Хенджин опускает взгляд на его макушку. — В том числе. — А ты всегда думаешь об ответственности? — Почти всегда, — он делает паузу. — Особенно когда рядом кто-то важный. Феликс чувствует, как что-то мягко сжимается у него внутри. Не больно. Скорее… внимательно. — А ты не боишься, что она все испортит? — тихо спрашивает он. — Эта постоянная… осторожность. — Боюсь, — признается Хенджин. — Но я еще больше боюсь быть тем, кто уходит, потому что испугался. Феликс медленно поднимает голову и смотрит на мужчину. В полумраке лицо Хенджина кажется другим. Чужим? Но все таким же спокойным и сосредоточенным. Но взгляд… Он где-то не здесь. Словно Хенджин сейчас разговаривает не только с Феликсом, но и с тенями своего прошлого. — В фильме он уходит, потому что считает, что так будет лучше для всех, — говорит Феликс задумчиво. — А вдруг он ошибается? — Он ошибается, — соглашается Хенджин. — Но он делает единственное, что умеет в тот момент. — А если бы умел больше? — Тогда это было бы не кино. Феликс снова укладывается ему на плечо. Экран светится мягким, пыльным светом, и время в комнате начинает вести себя странно, растягиваясь до безобразия сильно. — Знаешь, — говорит Феликс спустя какое-то время. — Мне иногда кажется, что я тоже могу… выпасть. Не исчезнуть, а просто стать лишним. — Если выпадешь, — говорит Хенджин твердо, крепко обхватывая за плечо. — Я замечу. И подберу. — Обещаешь? — Обещаю. После разговора Феликс засыпает где-то на середине фильма. Головой он удобнее устраивается на коленях Хенджина, пока одна рука бездумно сжимает край его домашней футболки. Фильм продолжается, но теперь Хенджин почти не смотрит в сторону экрана. Он медленно, очень осторожно гладит Феликса по волосам, боясь спугнуть чужой сон, и длинные пальцы ласково пробегаются по мягким прядям, иногда задевая кожу у виска. Феликс во сне едва заметно морщит нос, губы дрогают, и на его очаровательном лице сама по себе появляется улыбка. Хенджин сидит так долго. Фильм заканчивается, экран темнеет, в комнате остается только дневной свет и дыхание спящего человека у него на коленях. Мужчина не двигается, терпеливо позволяя ногам затечь. Он думает, что, наверное, именно так и выглядит счастье — без громких слов, без обязательств, просто в весе чужого тела на собственном и в том, как кто-то доверчиво спит, зная, что его оберегают. Просыпается Феликс уже от запахов. Он приподнимается, сонно щурясь, и видит, как Хенджин возится на кухне. В своей потертой футболке, сосредоточенный и домашний до невозможности, он почти выглядит как обычный смертный. — Что готовишь? — хрипло спрашивает Феликс. — Хочу запечь рыбу. Феликс кивает, словно этот ответ что-то для него проясняет. Он проходит на кухню медленно, все еще немного ватный после сна, останавливается в дверях и некоторое время просто наблюдает. За тем, как Хенджин промывает филе под тонкой струей воды, как аккуратно убирает косточки, как привычным движением тянется за солью. Феликс улыбается. Он подходит ближе, садится на высокий стул у стола и подтягивает к себе колени. — Могу помочь. — Можешь просто не мешать, — говорит Хенджин и тут же добавляет: — Но если хочешь, порежь лимон. Феликс послушно берет нож. Режет не идеально ровно, но старается. Запах цитруса быстро наполняет кухню, смешивается с рыбой и теплом нагревающейся духовки. Они едят позже, уже за столом, медленно, без спешки. Феликс хвалит рыбу, Хенджин делает вид, что это его не особенно волнует. За окном лениво тянется день, свет постепенно меняется, становится плотнее. После обеда они перебираются в гостиную и просто ложатся на пол. Вокруг них раскиданы плед и подушки, а окно приоткрыто, впуская свежий холодок поздней осени. Феликс устроился на животе, удобно уперев подбородок в сложенные руки. Он смотрит на Хенджина, который лежит рядом на спине, согнув одну ногу в колене и читая книгу, пока между его пальцев медленно тлеет уже третья сигарета. Дым медленно уходит в открытое окно, растворяясь в воздухе. Феликс долго молчит. Потом вдруг говорит, негромко, как будто продолжает мысль, начатую давно: — Я так мало о тебе знаю… Кроме издательства у тебя есть что-то еще? — Есть, — ответ короткий, но Феликс не чувствует в нем ни холода, ни сухости. Хенджин, скорее, дает юноше шанс проявить себя и спросить то, что его действительно интересует. — Расскажи. Пожалуйста. А то я уже начал верить, что ты обычный и скучный старик. — Да что ты говоришь…? — Хенджин откладывает книгу в сторону, подтягивает Феликса к себе, укладывая его холодные ладони на свою широкую грудь, и юноша ощущает вибрацию тихого урчания, которое предвещает короткий смешок, вырывающийся из чужих уст уже в следующую секунду. — Я и есть скучный старик. Просто с плохой привычкой диверсифицировать риски. — Ну расскажи! — Феликс чувствует себя ребенком, капризно надувая губы, но позволяет себе расслабиться. Особенно после того, как Хенджин игриво щелкает указательным пальцем по кончику его веснушчатого носа. — Это недвижимость. Немного. И в основном коммерческая. Еще логистика. У меня есть доля в компании, которая занимается перевозками внутри страны. Небольшие вложения в возобновляемую энергетику. Солнечные панели. Одним словом… Ничего романтичного. — У тебя не получится разрушить образ элегантного мужчины, читающего классическую литературу, пьющего только лучший кофе из отборных зерен и поедающего жалких людишек на обед и ужин. Я вижу тебя насквозь. — Не хватает только личных виноградников, да? — Какое упущение… — Я исправлюсь. — Очень на это надеюсь. Феликс застывает, опуская подбородок на сложенные ладони, и мягко улыбается, когда почти все его тело начинает двигаться в такт чужому дыханию. Большая, крепкая ладонь согревает его поясницу, а сам Хенджин наконец-то избавляется от сигареты, выбрасывая ту в переполненную пепельницу. Мужчина тихо напевает какую-то мелодию себе под нос, но терпеливо молчит, чувствуя, что Феликс еще не закончил весь их разговор. — Я… не понимаю одного. — М? — Зачем я тебе? Какой в этом интерес? Я же совсем… бесполезный. Глупый. И злобный. — Прямо-таки гремлин. — Вот и я о чем! — Феликс приподнимается на локтях, больно упираясь в чужую широкую грудь, но Хенджин лишь морщится, позволяя юноше все. Он тихо выдыхает, грудная клетка движется и Феликса приподнимает еще немного выше, пока ладонь на пояснице на перемещается к шее, надавливая на нее с легким усилием. Юноша слушается и ложится на грудь, пряча лицо в укромном местечке между шеей и плечом, где запах Хенджина — табак, мускус и особенный аромат теплой кожи — укутывает его с головой. — Рядом со мной ты можешь быть ребенком, — мед плещется в карминовых глазах Хенджина, когда он говорит что-то столь важное с нейтральным выражением лица. Феликс просто задыхается. Воспоминания из детства проносятся в его мыслях и он не может вымолвить ни слова. Он лишь хватает воздух ртом, словно рыба, и пытается не заплакать. — Вот почему ты Бемби. Смотришь на меня своими карими глазками-пуговками. И после секса коленки дрожат, прямо как у новорожденного олененка. — Эй! Никакой я не олененок, — но на душе уже разливается приятное тепло от осознания, что он любим. И правда… Что плохого в том, чтобы быть олененком, если твой мужчина — небожитель, почему-то бродящий среди смертных. — Еще какой… Один единственный. Вот почему ты мне так нужен. Я уже не смогу жить без тебя, вкусив все радости, которые ты можешь мне дарить. — Я?! Это ты мне даришь… Все! — Неправда. Ты подарил мне столько положительных эмоций, столько страсти, смеха и… любви. И я рассчитываю, что ты подаришь мне еще и свое сердце. Когда-то. Я умею ждать. — Мне не нравится, что ты говоришь так… — Феликс несколько мгновений просто молчит. И не потому, что не знает, что сказать. Скорее, наоборот, слов слишком много, и все они цепляются друг за друга, мешая выбрать хоть одно. — Будто уже решил все за нас двоих. Он лежит, уткнувшись лицом в шею Хенджина, чувствует, как под щекой медленно и ровно бьется сердце, и думает, что если сейчас он продолжит говорить, то либо скажет что-то слишком глупое, либо сломается окончательно. — Я ничего не решаю. Мне не хочется принуждать тебя к чему-то, — спокойно отвечает Хенджин. Его ладонь продолжает лежать на затылке Феликса, пальцы перебирают волосы медленно, без цели. — Я просто предпочитаю открыто говорить о том, что чувствую. — Это нечестно, — Феликс усмехается, но голос подводит. — Ты говоришь уверенно. А я… я даже не знаю, что будет со мной через месяц. — Я понимаю. — Да что ты говоришь?! — Хотел просить тебя довериться, но понимаю, что для тебя это что-то слишком сложное, поэтому прошу лишь дать нам время. Тебе ведь приятно со мной? Мне вот очень. — Приятно… Это слишком мало. Должно быть что-то большее. — Я прямо сейчас могу упасть перед тобой на колени, молить дать мне шанс, обещать переписать половину имущества на тебя и подарить тебе кольцо с бриллиантами. Этого будет достаточно? Или все же это не совсем то, чего ты жаждешь? — Ну подождать, так подождать… Чего ты сразу начинаешь. Хенджин утробно смеется и его грудная клетка опять вибрирует прямо у Феликса под ухом. За окном солнце опускается все ниже, и атмосфера в комнате становится более интимной. Феликс лежит, слушает дыхание Хенджина и думает, что, возможно, именно так и выглядит безопасность. Не как обещание вечности, а как чье-то терпеливое «я рядом», сказанное вовремя.

***

Феликс начинает уставать от дней, когда его утро начинается не с естественного пробуждения, а с ощущения, что что-то пошло не по плану. Он просыпается от настойчивой вибрации телефона под подушкой, и несколько секунд лежит неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь осознать себя в этом мире. Хенджин спит, прижавшись ближе, его ровное и спокойное дыхание задевает короткие курчавые волоски на затылке. Широкая ладонь лежит на талии Феликса так горячо и приятно, будто за ночь она нашла единственно верное место и решила больше никуда не уходить. Телефон вибрирует снова. Феликс осторожно высвобождается, стараясь не разбудить Хенджина, который на удивление крепко спит, и тянется под подушку. Имя на экране заставляет его мгновенно проснуться окончательно. Енджун. — Черт… — шепчет он и принимает вызов, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь спальни. — Ты где? — энергичный голос Енджуна врывается в спокойствие утра самым непотребным образом, заставляя Феликса поморщиться и отодвинуть телефон от уха. — И прежде чем начнешь врать: я у тебя дома. Феликс замирает. — В смысле… у меня дома? — В прямом. Использовал ключи. Обычно у них есть способность отпирать двери, знаешь ли, — в голосе отчетливо слышна насмешка. — Но знаешь, что самое интересное? Я в твоей квартире, но тебя то здесь и нет. Феликс прикрывает глаза и медленно выдыхает. — Ты зачем вообще приперся в такую рань? — Да-да и тебе того же. Доброго утра, ласкового пробуждения, — фыркает Енджун. — Я вообще-то писал тебе. Обычно ты игнорируешь не больше суток, но тут почти все выходные от тебя ничего не слышно. И это не впервой, поэтому я решил проявить инициативу и тебя проведать. Как видится… Не зря. — Я сегодня… не дома, инициативный ты наш, — тихо признается Феликс. — Да что ты говоришь? А я и не заметил. Искал тебя в шкафу под раковиной, — голос Енджуна звучит умышленно безэмоционально. — Вопрос вот в чем… Где ты, мой любимый младший братик? — Я тебе не братик… — вырывается защитное. Феликс смотрит в темный коридор, слушает приглушенное дыхание из-за двери спальни и чувствует, как где-то под ребрами зарождается нервный смех. — У меня были дела. Уехал ненадолго. — Дела? В воскресное утро? Что за дела такие? И я видел цветы у тебя на кухне, — Феликс слышит в трубке тихое шебуршение и понимает, что Енджун явно расхаживает сейчас по его квартире. — Почему ты ничего мне не рассказываешь? Ты с кем-то встречаешься? Это серьезно, если ты уже и ночуешь не дома? Мне поговорить с твоими родителями? — С родителями?! О чем? Енджун, ты бредишь… Мне больше не десять и мне не нужен присмотр. Я сам разберусь со своей личной жизнью, спасибо. — Я же твой друг. Лучший. И единственный. Я волнуюсь. — Спасибо, что не устаешь напоминать мне о моем одиночестве. Но это больше не так, — Феликс чувствует, как закипает все сильнее, и скидывает вызов, прежде чем успевает сказать что-то более злобное. Он еще несколько секунд стоит, прижимая телефон к груди, а потом тихо возвращается в спальню, желая окунуться в успокаивающие объятия. Хенджин уже не спит. Он лежит на боку, подпирая голову рукой, и внимательно смотрит на Феликса, считывая эмоции на его лице. — Все в порядке? — Могло быть и лучше, — бурчит Феликс, забираясь обратно под одеяло. Он прижимается к Хенджину ближе, прячет лицо в его шее, где кожа теплая и пахнет ими обоими. Хенджин обнимает его одной рукой, пальцы медленно скользят по спине под рубашкой, стремясь успокоить. — Кто звонил? — спрашивает он тихо, не настаивая, просто давая возможность выговориться. — Енджун. Мой друг. Он хотел увидеться, поэтому заглянул ко мне и открыл квартиру своими ключами, когда я долго ему не отвечал. Наверняка… Увидев те цветы он и вовсе мог надумать себе, что я стал чьей-то содержанкой… Тогда он и правда в порыве благородства может рассказать об этом родителям. — Содержанка? Мило… И что там на счет родителей? — Он работает вместе с моим отцом. — Мм, — видимо, Хенджин все-таки замечает какое-то изменение в поведении Феликса, поэтому спрашивает: — Хочешь рассказать? — Не знаю? Возможно? Но точно не сейчас. Это утро слишком прекрасно, не хочу портить его своими… страхами. — Все твои чувства нормальны, Бемби. И имеют право на существование. А я готов подождать момента, когда ты будешь готов поделиться ими со мной. Феликс молчит еще секунду, прижимаясь к Хенджину теснее, будто хочет спрятаться от всего мира в тепле его тела. — Я… боюсь, — наконец шепчет Феликс глухим голосом, уткнувшись в шею Хенджина. — Боюсь, что Енджун расскажет отцу. А отец… он не примет. Он никогда не принимал меня. Что уж говорить о нас. Для него я всегда был неудачей. Он решит, что я продался. Или что ты меня жалеешь. Или… не знаю. Он просто взорвется. Откажется от меня окончательно. Хенджин не перебивает. Только сильнее прижимает его к себе, ладонь защищающе ложится на затылок, а пальцы знакомо путаются в кудрях. — Ты хотел бы чтобы я в это вмешался? Я могу поговорить с твоим отцом. Или с Енджуном. Или просто… быть рядом, когда ты захочешь поговорить об этом с ними. — Ты правда сделаешь для меня? — Да. Если ты считаешь это важным. Феликс молчит, завороженно глядя на него. В груди разлилось что-то теплое и почти болезненное от осознания, что Хенджин не просто говорил «я помогу», а готов был встать между ним и всем миром. От того, что он не смеялся над его страхами, не называл это ерундой. А… Просто спрашивал: «Чего ты хочешь?» — Я… хочу, чтобы ты был рядом, — наконец говорит Феликс, чуть дрожащим голосом. — Я смогу разобраться с этим сам. Но если… если все станет слишком плохо… Умоляю, просто держи меня. Не отпускай так просто. Потому что… я тебе доверяю. «Свое сердце» он не говорит вслух, но Хенджин, кажется, понимает. Он наклоняется, целует в нахмуренный лоб, краснеющие глаза и кончик расстроенных губ. Крадет грусть и тоску, наполняя собственным теплом. — Тогда держись за меня, — шепчет он, прижимая Феликса к себе так крепко, что тот чувствует каждый удар его сердца. — Потому что я тоже боюсь. Боюсь, что ты уйдешь. Что ты передумаешь. Что ты поймешь, что я слишком старый, слишком опасный, слишком… сломанный. — Я не хочу уходить. Но пока не могу ничего обещать, прости. Хенджин грустно улыбается, но больше ничего не говорит, принимая страх Феликса как данность.

***

Феликс быстро разувается, подпевая какой-то песне, играющей в наушниках, и ставит несколько пакетов с продуктами на пол прихожей, наконец-то дотягиваясь до включателя. Огромное пространство квартиры Хенджина озаряется светом и Феликс беззвучно кричит, когда лицом к лицу встречается с неизвестным мужчиной. Тот что-то говорит, пока Феликс хватается за грудь, ничего не слыша из-за громкой песни, и хмурится, когда понимает, что его не слушают. Юноша нервно стаскивает наушники со своей головы, сжимая в руках ключи от квартиры сильнее, и судорожно пытается вспомнить, говорил ли Хенджин о каких-то неожиданных гостях этим вечером. — Вы… кто? — тихо говорит он, стараясь вернуть себе спокойствие и успокоить всколыхнувшуюся панику в душе. Лицо кажется очень знакомым, но сейчас Феликс неможет сложить два плюс два так быстро. — Кто я?! А ты кто такой? И что делаешь в квартире моего отца? Феликс замирает, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Ключи в руке обжигают холодом, и он сжимает их так сильно, что металл безжалостно впивается в замерзшую ладонь. Мужчина перед ним высокий, почти одного роста с Хенджином, но моложе, с более тяжелым, еще не умеющим скрывать всю историю жизни, взглядом. Татуировки на его руках напоминают те, что Феликс видел у Хенджина, но если всматриваться можно понять, что они имеют совершенно другие детали. Юноша медленно начинает его вспоминать. Все внутри Феликса сжимается в тугой комок. Он помнит, как они с Хенджином вскользь обсуждали тему семьи и родственников, но никогда не углублялись слишком сильно. Феликс боялся сблизиться и открыться окончательно, а Хенджин… Хенджин, кажется, продолжал чутко улавливать каждую его тревожную мысль. Но ни в одном из этих обсуждений мужчина не упоминал, что его сын может появиться так неожиданно. В квартире, где Феликс уже чувствует себя… почти своим. — Я… Феликс, — выдавливает он, голос дрожит из-за нервов, но юноша старается стойко не отводить взгляд, открыто смотря Кихуну прямо в глаза. — Мы с твоим отцом… Кихун приподнимает бровь и любые слова застывают у Феликса в горле, испуганные чужими негативными эмоциями. Взгляд мужчины скользит по пакетам с продуктами на полу, по наушникам в руке Феликса, по его растрепанным кудрям и рубашке, которая явно была слишком дорогой для такого как он. В воздухе повисает тяжелая тишина. И Феликс сравнивает ее с хорошо знакомым дымом от сигареты, которые Кихун, кажется, только что докурил. От него тянется уже почти родной запах, напоминающий Хенджина. — С моим отцом… — медленно повторяет Кихун, будто пробует слова на вкус. — Ты имеешь в виду… встречаешься? Феликс краснеет до ушей. В какую-то секунду ему даже кажется, что краска распространяется до самых корней волос. Он кивает, не в силах сказать «да» вслух, хотя понимает, что под чужим «встречаешься» звучал более унизительный посыл. В груди трепещет страх, стыд, и что-то еще, скрытое слишком глубоко, вдали от посторонних глаз. Гордость? Потому что да, он с Хенджином. Он с Хенджином уже почти месяц! Уже привык просыпаться в его постели, пить кофе из одной чашки, возвращаться сюда после работы. Уже чувствует себя… как дома. Весь Хенджин стал для него чем-то родным. Кихун смотрит на юношу еще секунду, потом снова отводит взгляд к пакетам и ключам в руке Феликса. В его глазах мелькает что-то сложное. Удивление? Легкая горечь? Злость? Он делает шаг назад, словно закрывается окончательно, и скрещивает руки на груди. — Ключи… — говорит Кихун тихо, почти себе под нос. — Он дал тебе ключи. Феликс кивает головой, словно болванчик. Горло пересохло и это чувство сухости приносит дискомфорт. — Пару недель назад. Кихун резко выдыхает через нос и смотрит Феликсу прямо в глаза. — Он мне ничего не говорил. — Может… не успел? — Феликс старается звучать спокойно, но голос предательски дрожит. — Или… не хотел. — Хм. Понятно. Я пришел по работе. Подожду его в кабинете. Он проходит мимо слишком резко, но Феликса не касается, он лишь чувствует его тяжелый, оценивающий взгляд, прожигающий саму душу. Дверь кабинета за ним закрывается без хлопка. Феликс остается один в прихожей, с пакетами у ног и сердцем, которое стучит слишком громко. Ли Феликс: «Хенджин? Твой сын тут. Что-то случилось?» Хван Хенджин: «Черт. Я забыл, Бемби, прости. Нам нужно разобраться с документами, так что это займет весь вечер. Закажи себе что-то и отдохни, я все оплачу.» Ли Феликс: «Фу, я могу заплатить сам, спасибо. Точно все в порядке?» Хван Хенджин: «Точно. Я слишком увлекся тобой, чтобы успевать следить еще и за этой частью своей жизни.» Ли Феликс: «Бесстыдный. Я буду работать в спальне, так что не мешай, когда вернешься.» Хван Хенджин: «Как скажете, командир.» Феликс занимается своей рукописью, подслеповато щурясь в экран ноутбука, окутанный темнотой спальни, когда Хенджин заглядывает в комнату. Мужчина выглядит сильно уставшим и немного злым, но Феликс не может не отвлекаться на растрепанный воротник рубашки, открывающий вид на жилистую шею и кусочки роскошных татуировок. — Поговорили? — Феликс очень боится услышать что-то, что его расстроит и вернет привычное тревожное состояние, но он просто не может больше ждать. Его пальцы немного побаливают после того, как он маниакально сгрыз почти половину ногтей с красивым, аккуратным маникюром. — Да, — Хенджин тихо прикрывает дверь и подходит ближе, аккуратно садясь на край кровати. Свет от экрана ноутбука падает на его лицо, выхватывая усталость в глазах и легкую тень на скулах. — Ничего такого, о чем тебе стоило бы переживать. Феликс закрывает ноутбук, отодвигает его в сторону и комнату заполняет почти кромешная темень, если бы не слабый свет фонарей, пробивающийся сквозь занавески. Он нервно пододвигается ближе, садится рядом с Хенджином, и их колени соприкасаются в знакомом проявлении поддержки. — Он… злился? Хенджин вздыхает и проводит рукой по волосам. Черные прямые локоны с проседью привлекают взгляд Феликса, они заметно растрепаны после долгого разговора и одна навязчивая прядь падает на высокий лоб. — Нет. Он явно удивлен. И… растерян. Я же ничего не говорил ему. Думал, подожду, пока… пока не найду подходящий момент. Феликс опускает взгляд на свои руки и тихо выдыхает. И так короткие ногти обгрызены, кожа вокруг покраснела. Он прячет их между коленями. — Он меня ненавидит? — Нет. Он считает тебя чужим. Пока что. Но он… защитник. Всегда был. Думает, что я могу ошибиться. Что кто-то может меня использовать. Или… причинить боль. — А я? Я могу сделать тебе больно? — Можешь. Но тебе можно все. Кихун это видит. И боится, что я стану слабым. — А ты? Боишься? — Я боюсь того же. Но еще больше боюсь, что если не откроюсь — потеряю тебя. Хенджин ласково гладит его по спине, а Феликс слушает знакомое биение сердца. Он неловко ерзает, пододвигаясь к мужчине ближе и ждет, когда тот скажет еще что-то. Несколько нетерпеливых вздохов вырываются из него и, не выдерживая, он спрашивает первым: — Он сказал что-то… про меня? — Сказал, что ты выглядишь слишком молодым. И слишком… искренним. Спросил, знаю ли я, что делаю. — А ты? — Знаю. Я делаю то, что хочу впервые за очень долгое время. Феликс краснеет, но не отводит взгляд. — Он же нас примет? — Примет. Он мой сын. Просто ему нужно время. — Я боюсь. Что он прав. Что я слишком молодой. Слишком… сломанный. — Ты не сломанный. Ты живой. И я тоже. Благодаря тебе, — Хенджин прижимает его ближе к себе, сжимая ладонь на плече, и шепчет в шоколадные кудри: — Пойдем. Я просил остаться его на поздний ужин. Познакомлю вас правильно. Феликс задыхается. Нервно вытирает вспотевшие ладони о ткань домашних штанов. И понимает, что правда хочет сделать это. Он хочет узнать Хенджина еще ближе. Хочет познакомиться с самым близким его человеком и показать, что… Что, возможно, он тоже будет делать более смелые попытки ради их совместного будущего. Он нервно вытирает ладони о ткань домашних штанов еще раз, хотя они уже сухие. Хенджин терпеливо ждет и просто держит за руку. Их теплые пальцы переплетены, и это единственное, что сейчас не дает Феликсу погрузиться в панику полностью. — Хорошо, — наконец выдыхает он. — Только… дай мне пять минут. Переодеться. И… дыхание перевести. — Конечно. Я подожду на кухне. Не торопись. Хенджин выходит, тихо прикрыв дверь, и Феликс остается один в полумраке спальни. Он подходит к зеркалу возле шкафа и с особой придирчивостью смотрит на свое отражение. Старая рубашка Хенджина слишком большая для него, рукава закатаны до локтей, а волосы растрепаны в беспорядке, визуально делая глаза еще больше и испуганнее. Он и правда выглядит… маленьким. Слишком молодым. Именно так, как сказал Кихун. Феликс глубоко вдыхает, выдыхает, переодевается в простую, но более презентабельную футболку и джинсы. Просто чтобы выглядеть… нормально. Обычно. Как взрослый человек, а не… мальчик. Совсем ребенок. Еще и в чужой рубашке. Волосы Феликс нервно приглаживает руками, но они все равно упрямо вьются, спутываясь на концах. Когда он выходит на кухню, Хенджин стоит у столешницы, раскладывая разогретую тайскую еду, что Феликс заказал несколько часов назад, по тарелкам. Кихун сидит за столом, ворчливо, но тихо обсуждая что-то с отцом, повернувшись спиной к двери, но все же слышит осторожные шаги и оборачивается. Взгляд его наполнен все той же предосторожностью, но теперь в нем заметно меньше холода. Больше… любопытства. Феликс замирает в дверях. Хенджин оборачивается, улыбается и ободряюще протягивает ладонь к юноше, подзывая к себе: — Иди сюда, Бемби. Феликс послушно подходит, загоняя любые колкости вглубь себя, садится напротив Кихуна и решает отчитать Хенджина позже, встречаясь с чужим ехидным взглядом. Это у них семейное? Додумался же обзывать Феликса всякими мерзкими (приятными, если говорить откровенно) ласкательными прозвищами прямо перед собственным сыном. — Хм… Так ты Феликс, да? — Да. Между ними повисает неловкая тишина, которая прерывает Хенджин, опуская тарелки с едой на стол. Он садится ближе к Феликсу, прямо между ними, беря на себя своеобразную роль буфера. — Сначала поедим. Поговорить можно и потом. Они едят молча первые минуты. Феликс без аппетита ковыряет вилкой рис, но заставляет себя съесть хотя бы что-то, сохраняя видимость спокойствия. Кихун ест уверенно, но тоже молчит. Хенджин смотрит на них обоих, скорее всего рассуждая о том, стоит ли вообще вмешиваться в их неловкое знакомство друг с другом. Его сыну точно нужно будет время, чтобы привыкнуть. Наконец Кихун отодвигает тарелку чуть в сторону, смотрит на прямо Феликса и начинает свой допрос. — И давно вы вместе? — Почти месяц. Кихун кивает медленно и Феликс очень боится его реакции. Взгляд мужчины скользит по Хенджину, потом возвращается к Феликсу. Он задумчиво отпивает воду и задает следующий вопрос: — А как твоя семья отреагировала на это? Феликс замирает. Вилка в его руке дрожит. Он опускает взгляд в тарелку, где рис смешан с овощами, но аппетит окончательно пропадает. И как Кихун так четко попал в цель? — Я… еще никому не рассказывал, — Феликс произносит это на выдохе и пристыжено наблюдает за тем, как Кихун приподнимает бровь. — Никому? Даже друзьям? — Есть один друг… Енджун. Он… догадывается. Но я пока не уверен в том, насколько могу ему доверять в этом вопросе. Кихун тихо хмыкает и Феликс с удивлением понимает, что это звучит не осуждающе, а, скорее, понимающе. — Семья — это всегда сложно. А друзья… ну что ж, думаю, что не мне оценивать твое окружение, — по лицу мужчины Феликс видит, как тот слегка расслабляется. Кихун откидывается на спинку стула свободнее, расставляя ноги под столом шире и улыбается чему-то своему, разглядывая отца с явной хитринкой в глазах. Феликс ловит себя на мысли о том, что Хенджин явно не отвертится от интимного разговора за парой рюмок чего-то крепкого. — Ну что ж, не буду мешать голубкам. Увидимся завтра, отец. Кихун встает, ставит тарелку в раковину и направляется к двери, но останавливается на полпути, оборачиваясь и подзывая Феликса к себе коротким кивком в сторону. Юноша немного напрягается, ищет взгляд Хенджина, но тот улыбается ему в ответ и поддерживающие подталкивает в сторону сына. — Феликс… — Кихун ждет пока отец не выйдет из комнаты и поворачивается к Феликсу полностью, встречаясь с ним взглядом. — Да? — Наша жизнь — это не романтическая комедия в стиле «Красотки». Он не молод. И занимается не только чтением книжек. Попробуешь засунуть свой нос куда не нужно или сделать ему больно — я избавлюсь от тебя даже не думая. — Я понял. Я… пока не уверен. Но… Но могу обещать, что сделаю все для нашего общего счастья. — Я тебе верю, Феликс. Ты кажешься хорошим парнем, — Кихун несколько раз хлопает его по плечу, делая это на удивление аккуратно, и Феликс наконец-то выдавливает из себя искреннюю улыбку. — До встречи? — Скажу отцу, чтобы взял тебя на наши следующие посиделки в баре. Расскажу тебе что-то интересное. — Да?! Я с удовольствием! — Феликс почти подпрыгивает на месте от энтузиазма и Кихун, замечая это, явно смягчается, окончательно прощаясь и тихо захлопывая за собой входную дверь. Ночью они уютно лежат в постели, Феликс по выработавшейся привычке прижимается к Хенджину спиной, а тот обнимает его сзади, согревая талию своей широкой ладонью. Тишина уютная, но Феликс чувствует, что Хенджин не спит так же как и он сам. — О чем ты думаешь? — шепчет он и Хенджин коротко целует его в шею. — О тебе. О том, что ты сказал Кихуну про семью. И про Енджуна. Феликс напрягается. — И? — Как долго ты планируешь это скрывать? Я понимаю твои чувства, но нельзя же так просто поддаваться своим страхам, — голос Хенджина тихий, но в нём сквозит забота. — Я не могу. Я правда… Боюсь. Боюсь осуждения, непринятия и жестоких слов. Боюсь, что все резко изменится и никогда не будет как раньше. Боюсь, что потеряю тебя из-за ссоры с семьей. Или… Что потеряю семью из-за наших отношений. — А что кажется тебе самым страшным? — Что отца узнает и взорвется. Скажет, что я ошибка. Или… Еще хуже. Если ему будет все равно. — Может, и скажет. Но ты взрослый. Умный мальчик. Ты можешь выбрать кого слушать. А я помогу тебе слышать. Слышать свое и мое сердце. Оно никогда не соврет. — А что делать с Енджуном? — Если он вызывает у тебя столько тревоги, тогда, может, он и не друг вовсе? — Хенджин говорит это спокойно, но твердо. — Если общение с ним приносит столько боли — не лучше ли прекратить? Я не хочу, чтобы ты страдал из-за кого-то, кто не принимает тебя таким, какой ты есть. С твоими страхами, неуверенностями и колючками. Если он этого не понял за долгие годы общения, то от тебя тут мало что зависит. Феликс молчит долго. Потом кивает в темноту. — Я… подумаю. Расскажу ему. Скоро. Не хочу больше молчать и скрываться. Мне кажется… Что между нами все может быть серьезно. — Когда будешь готов. Я рядом. И я рад это слышать, Феликс. Спасибо.

***

После знакомства с Кихуном Феликс принимает очень разумное решение игнорировать свою семью почти полностью. Он наконец-то (!) порядочно распаковывает подаренный Хенджином телефон, переносит туда все свои наработки и записки, а потом… меняет номер. Да, он правда считает это умным поступком. Старый телефон остается только для разговоров с матерью, которая звонит все чаще и даже растапливает сердце Феликса настолько, что тот решает упомянуть о своих отношениях вскользь. Женщина реагирует очень спокойно, выражает свою заинтересованность в личной встрече, но не давит, заслуживая еще большего уважение у Феликса. Старый телефон он убирает в дальний ящик своего стола. Он даже не думал о том, чтобы его выбросить — это было бы слишком демонстративно, почти жестоко. От привычных вещей, которые служили верно и долго, было катастрофически тяжело отказываться, поэтому вместе со старым телефоном в ящике валялись обертки от подарочных упаковок, старые открытки, браслеты из ночных клубов, фантики от любимых конфет, которые уже не производили, маленький засушенный совсем недавно бутон розы и многое-многое другое. Феликс просто откладывает все это на потом. Болючие, но трепетные воспоминания, которые оставляют после себя горько-сладкий привкус. Иногда он все же достает телефон. Не каждый день. Не ради разговоров с Енджуном или отцом. Скорее у него появляется новая привычка, которая возвращала в тонус, когда жизнь вокруг становилась особенно тихой и тревожной. Экран загорается знакомым холодным светом, и первое, что он видит, — имя Енджуна. Снова. И снова. И еще. Ты где? Феликс, ты вообще жив? Я волнуюсь. Это уже не смешно. Если ты злишься — просто скажи. Я говорил с твоим отцом. Он сказал, что ты должен быть в порядке, хотя он тоже не связывался с тобой давно. Это что вообще значит? Феликс читает все. И не отвечает. Каждый раз обещает себе, что ответит позже. Позже — это, когда спокойнее. Когда правильные слова появятся на уме. Когда он перестанет быть тем, кем так отчаянно боится оказаться перед Енджуном — растерянным, зависимым, слишком нуждающимся в чьем-то тепле. Он винит себя за это почти физически. Это чувство живет где-то под ребрами, разъедает изнутри и не дает вдохнуть полной грудью. Енджун ведь был рядом всегда. Видел его в самых уродливых состояниях. Поддерживал на плаву, даже когда Феликс сам себя не выносил. И именно поэтому сейчас страшнее всего. Потому что Енджун знает куда бить, чтобы было больнее. Даже если не станет делать это специально. Феликсу становится спокойнее, когда Хенджин не задает никаких вопросов, хотя очевидно замечает как тот иногда замирает с пустым взглядом, как механически листает экран старого телефона и тут же гасит его. Мужчина лишь считает нужным напомнить, что он готов стать ему опорой, поэтому однажды, просто проходя мимо в тихом уюте феликсовой квартиры, кладет ладонь ему на затылок, и мягко замечает, понимающим взглядом окидывая картину Феликса, склонившегося над своим старым телефоном: — Ты не обязан решать все сразу, — говорит он. — И не обязан быть лучше всех, чтобы именно за это тебя ставили на первое место. Феликс кивает. Почти верит. Решение все равно принимают за него. Рабочий день в издательстве выдается у Хенджина плотным. Феликс, незаметно ото всех, пытаясь помочь, сидит в его кабинете, устроившись на диване с ноутбуком. Закончив с документами, которые нужно было просмотреть, он правит собственный текст, делая вид, что полностью погружен именно в это занятие, хотя на самом деле просто считает минуты до конца работы. Он всегда ждет Хенджина. Того Хенджина, который появляется перед ним, когда вся ответственность уходит на второй план, а солнце прячется за горизонтом. Того, который теперь ощущается как дом. Это становится новой привычкой, тихой и опасно приятной. — Черт. Ничего не успеваю, представляешь? У меня сейчас тут будет встреча, — говорит Хенджин, заглядывая в кабинет. — Минут на сорок. Останешься? Можешь посидеть здесь тихо, если хочешь. — Мм… Йеджи что-то передавала от Нанджо? После того, как ты меня «повысил» он выедает ей мозг ложечкой. И страшно сильно желает следить за моими успехами на новом рабочем месте, — Феликс раздраженно выдыхает, откидываясь на спинку дивана. Ноутбук опасно покачивается на его коленях и он отставляет его на журнальный столик, закатывая глаза на тихий смех Хенджина. — Он немного успокоился, когда Йеджи намекнула на то, что уже она будет пристально следить за его успехами, если он не сбавит обороты. Так что можешь не переживать. Тебя никто не потеряет за это время. — Ну… ладно. Нужна помощь? — Хенджин подходит к Феликсу ближе, сталкиваясь коленями, и мягко улыбается, рассматривая сначала самого юношу, а потом и его ноутбук с открытым вордовским файлом. — Сейчас — нет. Но нужно дать мне почитать твою рукопись позже. — Хорошо… Что?! Зачем? — Как это «зачем»? Это само собой разумеется. Я заинтересован как инвестор. — Какой такой… инвестор? Хенджин не успевает ответить (хотя, кажется, не очень-то и собирался), потому что за дверью слышатся нестройные шаги, и в следующую минуту раздается стук секретаря. — Господин Хван, к вам… — Сынмин приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы было видно только его. — Господин Ли Минхек и… — он делает едва заметную паузу, — Чхве Енджун. Я провожу? Хенджин выпрямляется, напоследок мягко похлопывая Феликса по щеке, и поправляет лацканы дизайнерского пиджака, словно до этого он выглядел недостаточно презентабельно. Феликс напрягается, мысли сумбурно мечутся в его голове, и от медленного осознания его бросает в жар. Кровь приливает к лицу, Феликс чувствует как горят его уши. Конечно, Хенджин не мог знать, что именно этот Ли Минхек окажется его отцом. Но Енджун… Почему он тоже здесь? Секретарь неловко переминается с ноги на ногу, но Хенджин не отводит обеспокоенного взгляда от перепуганного лица Феликса, чутко улавливая изменения в эмоциях и дожидаясь его объяснения. Юноша находит силы только на то, чтобы отрывисто кивнуть и беззвучно прошептать: «Позже. Не отвлекайся на меня». Хенджин все понимает сразу, а Феликс натягивает на лицо холодную маску, неготовый ставить собственный комфорт выше хенджиновых интересов. Особенно в бизнесе. Он мог бегать вечно, ведь так? Значит, время настало. — Пусть войдут, — обеспокоенно говорит Хенджин, но тут же старается надеть на лицо маску спокойствия. Спустя буквально минуту дверь распахивается снова, и Ли Минхек заходит в кабинет первым. Мужчина выглядит собранным, он безупречно одет и сохраняет на лице выражение человека, привыкшего входить в любые пространства так, словно они изначально ему принадлежат. Хенджин окидывает его оценивающим взглядом и тут же понимает, что мужчина не сможет сделать ничего, чтобы исправить заведомо негативное отношение, которое у него сложилось. Следом за Минхеком входит Енджун. Он делает шаг и почти сразу замирает, увидев Феликса. Этот особый взгляд ощущается, даже раньше, чем Феликс поднимает голову. Он тяжелый, цепкий и знакомый до боли. Феликс знает, что обычно беззаботный Енджун умеет быть яростным, когда злится или нервничает. Даже этот взгляд… Он возвращает его во времена, когда им было по пятнадцать. Оба слишком разные (и слишком похожие в этом), фанатичные, преданные делу и свободе. Слишком громкие во время ссор и слишком тихие во время примирений. Этот взгляд… напоминает случаи, когда Феликс считал себя виноватым во всем. Будто он снова сделал что-то не так. Просто существуя. — Феликс?.. — голос Енджуна звучит глухо, будто он сам не уверен в том, что видит. Минхек же проходит дальше, незамедляя шага. Останавливается у стола Хенджина, не задумываясь оглядывается, и только потом замечает фигуру на диване. Его брови едва заметно поднимаются. — Я не знал, что встреча будет… семейной, — произносит он нейтрально, но в этом «семейной» нет ни капли тепла. — Или… это новый формат стажировки? Феликс чувствует, как внутри него все органы сжимаются в один плотный ком, вызывающий изжогу. Слова отца привычно находят слабое место, даже спустя столько лет. Он опускает взгляд, сжимает пальцы на коленях, заставляя себя не отдернуть руку, когда Хенджин, снова подошедший ближе, почти незаметно касается его запястья. — Это мой гость, — твердо говорит Хенджин. — И он не обязан отчитываться перед вами. — Прошу прощения. Я полагал, что мы собрались обсуждать юридическое сопровождение сделки, а не… личные обстоятельства. — Мы и собрались, — так же спокойно отвечает Хенджин. — Но тон вы можете выбрать другой. Енджун наконец отрывает взгляд от Феликса. Его челюсть напряжена, в глазах очень заметная обида и злость, так ему несвойственные. Он явно не может поверить в то, что Феликс скрывал от него что-то так долго. И наверняка почти сразу заметил что-то неладное между ним и Хенджином. Молчавший так долго Енджун, взрывается за секунду: — Значит, вот как?! — бросает он, уже не скрывая раздражения. — Ты пропадаешь, меняешь номер, делаешь вид, что больше не нуждаешься во мне, а потом я нахожу тебя здесь. В кабинете взрослого мужика?! Он кивает в сторону Хенджина, не потрудившись даже скрыть обвинение. — Не все всегда крутится вокруг тебя, Енджун, — защитно выпаливает Феликс, истекая ядом. — И это вовсе не то, чем кажется. Я здесь работаю! — Конечно! Работаешь… — усмехается Енджун. — Ты всегда так поступаешь. Прячешь голову в песок. И молчишь. А потом удивляешься, почему люди тебя не понимают. — Довольно, — резко обрывает Хенджин. Он встает между ними, почти физически закрывая Феликса собой, и теперь в его спокойствии появляется заметная сталь. — Вы не имеете права говорить с ним в таком тоне. Ни здесь. Ни вообще. Минхек смотрит на эту сцену с плохо скрываемым раздражением. — Господин Хван, — холодно произносит он. — Мне кажется, вы слишком глубоко вовлечены в… личную жизнь моего сына. Феликс вздрагивает от этого слова. Сына. Оно звучит как формальность, как юридический термин, лишенный тепла. А он… вообще вовлечен в его личную жизнь? В жизнь собственного сына? — А мне кажется, — Хенджин поворачивается к Минхеку. — Что вы путаете контроль с заботой. И используете его, когда вам удобно. В кабинете повисает тишина. Сынмин, все это время стоявший у двери, тихо кашляет. — Господин Хван, дайте знать, если потребуется вызвать охрану, — говорит он почти шепотом и, не дожидаясь ответа, исчезает за дверью. Феликс чувствует, как внутри поднимается знакомая волна стыда, злости и глубокой усталости. Он слушает, как снова все говорят за него, о нем, рядом с ним (словно он никто!), и вдруг понимает, что больше не хочет быть серым фоном. — Хватит, — говорит он тихо, но отчетливо. Все трое резко замолкают, и с разными эмоциями на лицах смотрят на него. — Я прекратил общение с вами, потому что хотел. Потому что мне надоело ваше неуважение и пренебрежение моими чувствами. Мне… — Феликс видит как его отец набирает воздух, чтобы вставить что-то свое, поэтому начинает говорить еще громче. — Мне все равно! На ваши чувства, ожидания и слова. Все равно! Я не хочу ничего слушать. И видеть вас не хочу. Именно поэтому все ваши попытки связаться со мной были проигнорированы. Потому что я впервые! Впервые поставил себя на первое место в своей жизни. И мне понравилось. Поэтому, прошу, просто прекратите. Ваши слова ничего не смогут изменить. Минхек медленно опускает подбородок, сдерживая первую реакцию на эти слова. Всего на мгновение в его лице мелькает что-то человеческое — усталость, растерянность, — но оно тут же исчезает, уступая место привычной холодной собранности. — Ты сейчас говоришь на эмоциях, — ровно произносит он. — И я не думаю, что это подходящее место… — Это стало подходящим местом, — перебивает Хенджин, делая шаг вперед и вставая так, чтобы Феликс оказался у него за спиной лишь наполовину, не спрятанным, а защищенным. — И подходящее время. Вы пришли сюда по работе, но сами перевели разговор в личную плоскость. Енджун резко выдыхает и нервно проводит ладонью по лицу. — Феликс, — его голос ниже, почти сорванный. — Я злился на тебя, да. Потому что ты пропал. Потому что я переживал. Ты хотя бы понимаешь, как это выглядит со стороны? — Я понимаю, — отвечает Феликс уже спокойнее, но от этого только тверже. — И мне жаль, что тебе было плохо. Правда. Но это не дает тебе права пытаться влезть в мою жизнь без спроса. Даже если ты привык думать, что имеешь право на все. Енджун сжимает губы, явно задетый. Он отрывисто кивает, не соглашаясь, а принимая удар. — Значит, вот так, — тихо говорит он. — Ты просто вычеркнул меня из своей жизни? — Господи! Да это даже не о тебе! Ты понимаешь? Это я! Моя жизнь! И решения принятые ради меня! Я просто перестал быть удобным. А это — не одно и то же. — Ты выбираешь самый легкий путь, — снисходительно бросает Минхек.— Уйти от осуждения и неудач. Закрыться от людей, которые хотят сделать лучше. Ведь проще найти человека, который скажет тебе то, что ты хочешь слышать. В этот раз Хенджин не повышает голос, но холодность в словах обжигает. — Он выбрал путь, на котором его слышат. Ценят. И любят, — четко говорит он, делая особый акцент на последнем слове. — И если вы не способны это принять, то вам, действительно, лучше уйти. В кабинете снова воцаряется тишина. Минхек медлит, но потом все же разворачивается в сторону двери. — Мы вернемся к рабочим вопросам позже, — холодно произносит он. — Когда эмоции улягутся. Он останавливается у выхода, не оборачиваясь. — Феликс. Ты всегда можешь вернуться. Когда будешь готов говорить как взрослый. — Я уже говорю как взрослый, папа. Просто не так, как тебе удобно. А в голове звучит одно пошелтыпошелтыпошелтыпошелтыпошелты. Енджун задерживается последним. Его взгляд мечется между Феликсом и Хенджином. — Я… — он запинается. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить... Я буду рядом. Феликс кивает. Ничего не обещая. Дверь тихо закрывается за ними. — Посмотри на меня, — мягко просит Хенджин, садясь на край дивана, и обхватывая подбородок Феликса длинными пальцами. Заплаканные, доверчиво глядящие прямо в душу, его глаза пленяют Хенджина в который раз, вынуждая задержать дыхание от количества любви, вспыхнувшей в его сердце. — Ты был невероятно смелым. — Я просто устал, — выдыхает Феликс. — Так устал быть удобным. Хенджин притягивает его к себе, прижимая лбом к своему. — Тебе больше не нужно быть удобным. Здесь — точно нет.

***

Вода тихо шумит, вымывая все мысли из головы, и пар, кружась, поднимается к потолку. Хенджин добавляет в ванную что-то из неприметного флакона, пахнущего сандалом и чем-то пряным, успокаивающим душу. Мужчина неспешно снимает рубашку, и Феликс невольно задерживает взгляд на знакомых линиях тела, на татуировках, которые уже стал узнавать даже в темноте. — Иди ко мне, — говорит Хенджин, заходя в воду первым и протягивая руку. Феликс раздевается медленнее. Демонстративнее. Ему нравится ощущение чужого благоговения перед его телом и душой. Он забирается в ванну и устраивается между ног Хенджина, спиной к его груди. Мужчина обнимает его за талию, уютно кладет подбородок на плечо и почти урчит, словно большой довольный кот. Они долго просто молчат, на двоих разделяя минуты спокойствия и уюта. В какой-то момент Феликс поднимает руку, проводит кончиками пальцев по дракону на груди Хенджина, обводя черные линии, чешую, когти и изогнутый хвост, обвивающий ключицу. — Расскажешь? — шепчет он. — Не просто символизм. Расскажи мне свою историю. Хенджин тихо выдыхает. Его теплое дыхание у уха Феликса. — Дракон… это про власть. И про защиту. Я сделал его, когда впервые взял на себя ответственность за людей. За семью. — Он делает паузу, пальцы слегка сжимают талию Феликса. — Мне было столько же, сколько тебе сейчас. Тогда я возглавил небольшую группировку. Женился на девушке из похожей среды ради укрепления власти. Она, конечно, знала, чем я занимаюсь, но надеялась, что я выйду, потому что не хотела быть частью этого мира. Дракон был набит прямо над сердцем как одновременно символ лидерства и бремени. Я думал, он защитит нас. Мою семью. Настоящую. Меня и сына. Но так я, кажется, привлек только больше опасностей. Палец Феликса скользит ниже, к тигру на предплечье. Он смотрит в лицо Хенджина из-под опущенных ресниц и похоже сам не понимает как привлекательно выглядит в этот момент. Хенджин остро ощущает свой голод, но сдерживает порыв, напоминая себе, что весь этот вечер хотел посвятить Феликсу и исполнению его желаний, так что, пока юноша не попросит сам… — А что значит эта? — Молодость, — Хенджин чуть усмехается, но в этом жесте нет ни капли тоскливой радости. — Первая татуировка. В двадцать лет, после первой серьезной драки. Я думал тогда, что умру. Получил ножевое ранение в бок и кровь была везде. Набил эту татуировку в задней комнате салона, который принадлежал организации, когда рана еще не успела зажить. Тигр был про гнев. Из-за несправедливости мира, из-за собственной слабости. Как предупреждение тоже — такая ярость может сожрать тебя самого. Феликс завороженно замирает. Но не отдергивает руку. Плавно переходит к маске хання на ребрах, заново изучая традиционную корейскую маску демона, искаженную оскалом. — Эта… самая страшная. — Маска, которую я носил, — голос Хенджина становится глуше. — В двадцать восемь. Апогей моих «темных» лет. Организация расширялась: контроль районов, контрабанда, жесткие разборки. Я набил ее после смерти друга — он погиб в стычке, и я не мог не винить себя. Маска символизировала фальшь: нельзя было показывать настоящее лицо. Встречи в подвалах, сделки ночью. Ты становишься демоном, которого все боятся. Под маской — пустота. Без нее — смерть. Феликс чувствует, как пальцы Хенджина чуть сильнее впиваются в его кожу. Мужчина цепляется за него так крепко, словно Феликс — его якорь, который не дает уйти в воспоминания слишком глубоко. — А сакура? Хенджин молчит дольше всего. Потом целует Феликса в висок. — Набил ее лет десять назад. После развода. Жена не выдержала — постоянные угрозы, недели без меня, страх за Кихуна. Она ушла, потому что никогда и не любила. Сказала: «Ты убиваешь нас всех этой жизнью». Я не спорил. Отпустил. Сакура — напоминание, что жизнь скоротечна. Что лучше не привязываться. Чтобы не было больно, когда что-то ценное уйдет от тебя. — Почему ты вообще ступил на этот путь? — Потому что считал это единственным способом выжить, — тихо отвечает Хенджин. — Я вырос в бедности. Отец сломал спину на фабрике и компенсации ему не выплатили. В семнадцать пришлось бросить школу, после чего я пошел работать охранником в барах. Там и встретил «старших». Сначала согласился на все это ради семьи. А потом… просто затянуло в этот омут. Ощущение братства, силы. На самом деле, это была просто красивая клетка. — И как ты… научился жить с этим теперь? — шепчет Феликс. — Я же не чувствую в тебе этого. Только… ты сам. Твое теплое сердце и мудрая душа. Ни холода, ни опасности, ни темноты. Ничего подобного. Хенджин мягко гладит его по мокрой веснушчатой щеке большим пальцем, убирает прядь с лица и улыбается так открыто и нежно, что у Феликса щемит сердце. — Научился балансировать. Десять лет назад понемногу начал отстраняться от дел. Купил издательство, недвижимость, вложился в логистику. Передал темные дела другим. Связи не рвутся одним махом, да и я — не простой мальчишка, который может оставить все вот так. Поэтому иногда мне звонят, просят напрямую вмешаться или… «посоветовать». Я держу это все на расстоянии. Но Кихун все равно оказался в это втянут, поэтому… лучше вся тяжесть груза будет лежать на мне. Я ни за что не пущу эту грязь к тем, кого люблю. Ты не чувствуешь, потому что я не позволяю. И я буду скрывать от тебя эту часть моей жизни столько, сколько это будет возможно. — Я… сегодня я сказал отцу то, что давно хотел и… мне страшно. За то, что будет дальше. Потому что я теперь совсем один. У меня и правда не осталось семьи… — Ты не один, — Хенджин прижимает его к себе так крепко, что ребра почти хрустят. — У тебя есть я. И я не собираюсь уходить. Я буду с тобой до тех пор, пока ты мне это позволишь. — А если я сломаюсь? Совсем. Или потеряю себя? — Этого не будет, я в тебя верю. Ты — сильный мальчик. Но, если случится что-то подобное… Тогда я соберу тебя заново. По кусочкам. Отдам все свои силы на это. Столько, сколько потребуется. Они сидят так, пока вода не остывает. Хенджин выносит Феликса из ванны на руках, не обращая внимания на его ворчание, заворачивает в полотенце и относит в спальню. Он аккуратно укладывает его в постель, ложится рядом и крепко прижимает к себе, словно боится потерять. Феликс засыпает первым, но сам Хенджин не может из-за всех мыслей его в голове. Он просто гладит юношу по волосам и бессмысленно глядит в потолок, пока телефон на тумбочке навязчиво вибрирует раз за разом. Незаписанный номер, но цифры хорошо знакомы, выучены наизусть. Хенджин сбрасывает. Подумав еще несколько минут, он также выключает звук. Не сегодня.

***

— Так… ты можешь наконец-то рассказать мне хотя бы что-то? — на очередном их перекуре резко спрашивает Йеджи. Феликс не может не удивиться, учитывая предыдущую тему разговора, которая состояла из обсуждения странности пингвинов, сексуальных хоккеистов и диареи. Довольно… довольно специфичные темы, которые точно никак не вели к их отношениям с Хенджином. — Хотя бы что-то? Могу. — Мне что, вытягивать все из тебя клещами? — Я бы этого не хотел. Что тебе вообще интересно узнать? — Вообще? Все! Но можешь начать с более пикантных тем, — Йеджи игриво подмигивает ему и делает глубокую затяжку. Так незатейливо, словно не она предлагает Феликсу рассказать о грязных подробностях секса с ее дядей! — Ну уж нет. Обойдешься. Могу только сказать, что в последнее время мы стали… особенно близки? Мой отец, его сын… наше прошлое. Я узнал о нем много нового. И он обо мне тоже. — Так ты ну… любишь его? — Что? Нет! Нет… Мы же общаемся всего пару месяцев… Ну, симпатия точно есть. Я же не слепой. Да и ухаживает он… очень красиво. Приятно. Я чувствую, что меня ценят. — Подожди… и что, никаких розовых соплей и прочей любовной ерунды? — Неа… Не то, чтобы я вообще мог позволить себе что-то подобное. Пока Хенджину удобно со мной, а мне с ним — я готов пытаться строить что-то более серьезное. Но любовь… Я ее боюсь. И не уверен, что вообще могу влюбиться, если уж на то пошло, — Йеджи окидывает его скептическим взглядом, но молчит. Феликс додумывает за нее все сам. Он понимает, что немного лукавит, потому что от произнесенных слов где-то в животе что-то неприятно зудит и сжимается. Поступая по-умному, Феликс игнорирует это странное чувство. — Так а что там с твоими родителями? — Мама сейчас в очередной командировке где-то в Нидерландах. Я ей рассказал о Хенджине вскользь и она хочет познакомиться с ним, когда вернется в Сеул. — И когда это будет? — Где-то через месяц. Возможно мы уже расстанемся, так что… Я вроде не сильно переживаю? — Почему ты так думаешь? — М? — Почему думаешь, что через месяц вы можете уже не быть вместе? — Не знаю…? Я в себя не верю. Мне кажется, что Хенджину надоест пытаться пробиваться сквозь мой панцирь и он уйдет. Правильно сделает, к слову. — Почему ты так себя не любишь? — довольно чуткая и заботливая фраза попадает прямо в цель. Йеджи нехотя давит на самое больное место, и Феликс нерационально ощущает острый, но быстро исчезающий, укол обиды. Глупые слезы застывают в глазах, делая мир вокруг слишком нечетким. Феликс промаргивается и пытается сглотнуть ком в горле, но тот никуда не уходит. Ему хочется просто убежать от Йеджи как можно дальше, не желая отвечать на этот отвратительный вопрос. Но, черт, как же она права. — Я… не уверен, что заслуживаю той любви, которую мне дарит Хенджин. Разве так должно быть? Для богатых и успешных — богатые и успешные. Для творческих и уникальных — творческие и уникальные. А для одиноких и жалких — одиночество и… жалость. Сочувствие и грустное понимание, сияющие в глазах Йеджи, заставляют Феликса чувствовать себя еще хуже. Он ненавидит ощущать себя настолько открытым и уязвимым рядом с кем-то. Особенно когда впереди еще как минимум четыре часа работы в офисе без возможности сбежать в кабинет Хенджина, потому что тот и вовсе отсутствует в издательстве третий день подряд из-за неразберихи и проблем с каким-то другим бизнесом. Каким из? Феликс, если честно, просто запутался. Йеджи молчит дольше, чем Феликс ожидает. Она не бросается его утешать или выдумывать комплименты за что Феликс влюбляется в нее еще сильнее. Йеджи без лишних слов тянется к полупустой пачке, достает еще одну сигарету, прикуривает от своей же и протягивает ему. Феликс принимает ее автоматически. — Ты знаешь… — говорит она наконец, выдыхая дым в сторону, чтобы тот не летел в лицо Феликсу. — Мне всегда казалось, что дядя никогда не был человеком, который выбирает «удобство». Он всегда окружал себя самыми колючими, самыми сломанными людьми. Это и моя мама в том числе, которую он вытащил из темного дерьма. И его доверенные люди, и лучший друг, который давно погиб, и… ты. Потому что он сам такой. Просто умеет это прятать под костюмами за миллион вон. И слишком уж любит читать все эти заумные книжки. — Для меня это ничего не значит. Сломанных людей бесконечное множество. И это не значит, что я хотел бы, чтобы он тащил меня к себе домой, словно выброшенного на мусорку бездомного кота со сломанным хвостом. — Это и есть мой ответ. Ты думаешь, что он тебя жалеет? Он тебя хочет. Целиком. Даже слепой увидит это. Он хочет тебя себе со всем твоим защитным панцирем, веснушками, истериками и грузом прошлого. Я замечаю, как он на тебя смотрит. Как будто ты — единственный человек в комнате, даже когда там полно народу. Как будто именно ты — выброшенный на мусорку кот со сломанных хвостом — выбрал себе хозяина, а не наоборот. Феликс отводит взгляд. Во дворе возле издательства гуляет холодный, осенний ветер, который пробирает даже через шерстяной свитер. Он курит жадно, слишком быстро, чтобы не дать словам осесть внутри. — Я боюсь, Йеджи. Правда боюсь. Что когда он увидит меня настоящего — без масок, без милых шуток, без секса — просто уставшего, злобного, с кучей тараканов в голове… он уйдет. И будет прав. — А если тебе когда-то надоест бояться? — Тогда, я уже не буду собой. Йеджи почти неслышно фыркает, толкая его в плечо. — Ты невыносимый. Но знаешь что? Он тоже боится. После первых ваших совместных выходных он позвал меня в свой кабинет. Хван Хенджин, который может одним взглядом заткнуть любого, спрашивал у племянницы, не сбежит ли от него какой-то мальчик с веснушками. Последнее, что его волновало — «трудности», которыми ты себя называешь. Ему интересней было узнать у меня, как ты относишься к такой большой разнице в возрасте, и что лучше подарить тебе в следующий раз, чтобы не опозорится так, как в первый. Феликс замирает, сигарета останавливается в сантиметре у его губ. — Он… правда спрашивал про подарки? Йеджи кивает, глядя куда-то вверх, на кроны деревьев во дворе издательства. Листья уже почти все опали. Сказочно желтые, мокрые от быстрого дождя, и теперь прилипшие к асфальту. — Правда. Я чуть не умерла со смеха. Серьезно, Феликс. Этот человек, который может купить полгорода, стоял и переживал, что букет роз был слишком банальным. Спрашивал, нравятся ли тебе лилии. Или может, лучше дарить что-то более… нейтральное. Книги там, кофе или плед. Я сказала спросить у тебя, но он сказал, что лучше узнает сам, немного за тобой понаблюдав. — Я не знаю, как в это верить, — признается Феликс. — Все время жду подвоха. Я не умею быть тем, кого не бросают. Я привык быть готовым. К любым возможным трудностям. Феликс прекращает следить за дальнейшим развитием диалога и рассеяно отвечает на реплики Йеджи, не желая ее обижать. Мозг просто абстрагируется от окружающих раздражителей и воспринимает чужие слова как белый шум, который вводит в легкое медитативное состояние. Феликс несколько раз перепроверяет телефон, почему-то расстраиваясь, когда не видит новых сообщений от Хенджина, и сам не замечает, как добирается до своего нового места в офисе. Дел ближе к вечеру осталось немного, но Феликс специально находит себе бесполезные занятия, чтобы отвлечься. Уже ночью, лежа в своей кровати, которая стала ощущаться чужой, Феликс остро осознает одиночество, сгущающееся вокруг него, словно грозовые тучи. Это… привычно. Плохо или нет, — он не знает. Просто к такому он привык. Такое он извращенно любит. Потому что одиночество — это покой, тишина, стабильность. Но почему-то… Именно сейчас, один в своей постели, Феликс остро ощущает пустоту вокруг себя, которая не успокаивает, а пугает. Внезапно в квартире тишина становится слишком громкой, и Феликс с грустью вспоминает вечера на прошлой неделе, когда он оставался у Хенджина почти каждый день. Сейчас тот занят, и Феликс за них двоих принял решение оставаться в своей квартире. В любом случае когда-то придет время избавляться от привычки делить свое личное пространство еще с кем-то. Лучше ведь рано чем поздно. Ведь так…? Одинокая слеза скатывается по веснушчатой слезе и Феликс успешно игнорирует ее, быстро протирая влажное место запястьем, словно не происходит ничего странного. Такое иногда случалось с ним, когда груз одиночества и тишины становился слишком давящим, но с тех пор, как их отношения с Хенджином закрутились в что-то непотребно интимное и душевное, Феликс ни разу не вспоминал о чем-то подобным. Этого стоило ожидать. Все в жизни быстротечно. Особенно люди. Они приходят и уходят в любое время, когда им этого захочется, не спрашивая разрешения. Феликс понимал это. Просто от мысли, что Хенджин будет отсутствовать в его жизни, становилось невыносимо тоскливо. Но впрочем… с мужчиной просто было очень комфортно, ведь так? Хенджин был заботливым, умным, сообразительным и открытым. Вот и все. Ничего больше. Сердце несогласно кольнуло. Феликс нервно переворачивается на живот и яростно кричит в подушку, пиная ступнями одеяло, будто именно оно было виновато в его глупости. Он нетерпеливо вскакивает с кровати, разрушая порядок на постели окончательно, и движется на кухню, понимая, что остатки сонливости полностью развеялись из-за приступа паники. Черт. Какой же отстой. Он пиздецки сильно влюблен.

***

Феликс ловит себя на том, что счастливо улыбается, когда они, вдвоем с Хенджином, входят в квартиру старшего мужчины. Вечер прошел просто чудесно. Он провел несколько часов в баре, узнавая Хенджина и Кихуна еще ближе, хотя все в итоге сводилось к обсуждению литературы и глупых случаев с работы. Наблюдая за отцом и сыном, Феликс не уставал поражаться их схожести, наслаждаясь картинкой идеальной семьи перед собой. Сейчас Феликс понимает, что он еще недостаточно пьян для саморефлексии, тяга к которой обычно появлялась у него после рюмочки-второй. Подобному не способствует также Хенджин, прижимающий Феликса к стене в прихожей. Его поцелуи в шею обжигают, а ощущение колючей щетины на чувствительной коже разжигает еще больше, но Феликс не может окончательно избавиться от меланхоличного состояния, дрейфующего в его сознании. В одно и то же время он здесь, наслаждается страстным моментом, и где-то далеко, вне материального мира, осознавая себя только как сгусток нервов и сосудов, по которым кровь течет слишком быстро и до невероятного шумно. Феликс глуповато хихикает из-за своих странных мыслей и хватается за лацканы дорого дизайнерского пиджака, притягивая Хенджина еще ближе. Жар разливается по телу и возбуждение пробегается электрическим током по кончикам пальцев. Рука находит свое место в мягких темных локонах с проседью, и Феликс слегка сжимает их, игриво тянет, вырывая из Хенджина умопомрачительны стон. Мужчина напористо проталкивает бедро между ног Феликса, надавливая на пах, и теперь стонет уже сам юноша, наслаждаясь острой стимуляцией. Широкие ладони Хенджина хаотично шарят по его телу, не останавливаясь ни на чем конкретном, но чудесным образом с Феликса исчезает его мягкий кашемировый свитер, а горячие, жадные губы впиваются в его сосок. Словно сквозь туман, к ушам Феликса доносится тихое жужжание, но он отвлекается на то, чтобы все-таки снять с Хенджина его пиджак, — ткань соскальзывает с широких плеч и падает на пол с тихим шорохом. Губы мужчины снова находят шею Феликса, спускаются ниже, к ключице, оставляя там влажные собственнические следы. Феликс запрокидывает голову, упирается затылком в стену, и жалобный стон вырывается сам собой. Бедро Хенджина все еще давит между его ног, ритмично двигаясь, и каждый толчок посылает вспышки удовольствия по всему телу, заставляя пальцы ног поджиматься в носках. — Хенджин… — выдыхает Феликс, и имя звучит как мольба из его уст. Он тянет за волосы сильнее, заставляя мужчину поднять голову. Их взгляды встречаются — глаза Хенджина темные, почти черные от желания. Феликс снова целует его. Очень жадно, почти отчаянно, и Хенджин отвечает с той же силой: руки наконец находят цель — расстегивают ремень Феликса, спускают джинсы вместе с бельем одним движением. Прохладный воздух касается обнаженной кожи, но тут же его сменяет жар ладони Хенджина, обхватывающей член Феликса медленно и уверенно, с легким сжатием у основания. Феликс всхлипывает в поцелуй, бедра дергаются вперед сами собой. Он уже на грани — слишком много алкоголя, слишком много эмоций, слишком много Хенджина вокруг. Но мужчина вдруг замирает. Тихое жужжание повторяется снова. И снова. И снова. Сначала Феликс думает, что это кровь так громко шумит в его ушах, но почти сразу понимает, что это телефон, жужжащий в кармане пиджака, который валяется у их ног. Вибрация настойчивая, прерывистая, говорящая о том, что незнакомец на том конце не собирается сдаваться. Хенджин отстраняется так резко, что Феликс чуть не падает. Глаза мужчины мгновенно меняются: восторженное желание уходит, и остается только холодная сосредоточенность. Он медленно наклоняется, поднимает пиджак и, с явным раздражением на лице, достает телефон. Хенджин смотрит на дисплей всего секунду, но взгляд его настолько холоден и тверд, что Феликсу хватает все той же секунды, чтобы почувствовать, как внутри все каменеет. — Извини. Мне нужно ответить, — говорит он тихо, но Феликс не слышит ни капли привычных теплых эмоций в его голосе. Нет и знакомого обращения, на которое юноша любит ворчать, но которое согревает его сердце каждый раз. «Бемби» стало таким родным и любимым, что Феликс уже не представляет своей жизни без этого. Осознавая, что Хенджин все же ждет его ответа, несмотря на очевидную срочность, Феликс автоматически кивает, потому что ни одно слово не может вырваться из его рта. Он стоит, полураздетый, прижатый к стене, словно она осталась его единственной опорой, с мокрыми от поцелуев губами и сердцем, которое колотится слишком громко. Почему-то Хенджина не хочется отпускать от себя даже на шаг. Сейчас он слишком близко и одновременно слишком далеко. Такой чужой и непривычный, обжигающе холодный. Пугающий Феликса резким осознанием. Именно таким этого мужчину видят все вокруг. И только ради него он открывает свое сердце, согревая Феликса теплом и заботой. Хенджин так быстро стал для него всем. Солнцем и луной. Теплом и холодом. Домом и свободой. Любовью и ненавистью. Чем лучше относился к нему Хенджин, тем больше Феликс ненавидел самого себя. За то, что тратит чужое время. За то, что позволяет любить, хотя сам не открывает своего сердца. За то, что недостоин такой заботы. За то, что его презрение к самому себе было сильнее, чем все искренние чувства Хенджина. Именно сейчас Феликс остро осознает настоящую реальность Хенджина. Опасность в его жизни, преследующую по пятам. Груз, который он несет на своих плечах. И горе, которое волочится за ним, словно старый и порванный геройский плащ. Черт, как же Феликс его любит. Всем сердцем и душой. И как же сильно ему хочется, чтобы Хенджин просто был счастлив. И любим. Чтобы купался в этом чувстве, не зная ни жестокости, ни одиночества. Хенджин принимает вызов, отойдя на два шага в сторону. Для Феликса это тоже значит многое. Мужчина не оставляет его одного, не уходит в другую комнату, чтобы что-то скрыть. Он остается у Феликса на виду, а тот, из уважения, не вслушивается в короткие ответы, и улавливает только резкую и деловую интонацию. Несколько коротких фраз. Пауза. Еще одна. А потом: — Выезжаю. Ждите. Хенджин кладет трубку и вязкая тишина возвращается. Он поворачивается и смотрит на Феликса со смесью вины и усталости, такой тяжелой, что юноше хочется отвести взгляд. — Прости, — говорит он. — Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Феликс молчит. Не потому что зол, обижен или расстроен. А потому что даже представить не может, что говорят в таких случаях. Он только кивает снова, а пальцы все еще сохраняют мелкую дрожь — от возбуждения и внезапного холода. Хенджин подходит ближе, берет его веснушчатое лицо в ладони, сначала целует в лоб, а потом в губы. Касания короткие. Виноватые. — Я вернусь. Как можно скорее. Останься. Не уходи домой. Хочу, чтобы ты был здесь, когда я вернусь. Феликс кивает третий раз. Глупый… Глупый, совершенно безмозглый болванчик. Но…Слова просто не идут. Хенджин быстро приводит себя в порядок: застегивает рубашку, надевает пиджак, проверяет ключи и телефон. Феликс видит, насколько мужчина привык к быстрым сборам. Страх обжигает сердце. Не за себя. За Хенджина, которому пришлось выживать в таком чуждом Феликсу мире с раннего возраста. У двери мужчина оборачивается, выглядя словно виноватый щенок. — Если что-то случится — звони Кихуну. Если будешь переживать или бояться. Или просто нужно будет поговорить. Он тебя поддержит. — Будь осторожен, — наконец выдавливает Феликс. Хенджина хочется поддержать. Хочется поехать вместе с ним, хотя и пользы от него совсем не будет. Просто… странно представить Хенджина где-то там, одинокого и утопающего в холоде. Словно не он построил свою «империю» голыми руками. — Буду. Дверь за Хенджином закрывается с тихим щелчком. Феликс медленно сползает по стене на пол, слишком сильно ощущая пустоту чужой квартиры именно сейчас. Пока он ждал Хенджина с обычной работы, все это было не таким угнетающим, но в этот раз… Феликс не может сосредоточиться ни на чем конкретном, его мысли судорожно сменяются в голове, и он не находит в себе сил, чтобы зацепиться за что-то конкретное. Он сидит так — полураздетым, с растрепанными волосами и губами, которые все еще хранят тепло поцелуев, — и глупо смотрит на дверь. Кошки чувствуют себя так же, когда хозяин уходит на работу? Сидят у двери пока не надоедает. Коротко исследуют квартиру в тысячный раз. Спят у батареи, когда слишком холодно. Иногда мяукают, чтобы разбавить тишину. Разговаривают с птицами за окном. А потом… А потом снова возвращаются под дверь в надежде услышать хорошо знакомые шаги. Феликс… Феликс тоже. Все тоже. И звук шагов он узнает с первых секунд. В квартире тихо. Слишком тихо. Он обхватывает себя руками, прижимает колени к груди. И только тогда позволяет себе выдохнуть. Кажется, алкоголя было недостаточно. Еще минут десять (или двадцать? или час?) Феликс собирается с силами, чтобы просто встать, но странное бессилие сильнее (и что вообще за глупые тавтологии?). Он знает, что у Хенджина в личном баре хранится крайне восхитительная водка, которую Феликс с удовольствием разбавит льдом. Чтобы сам алкоголь хотя бы попытался разбавить его мысли. Феликс пробует думать о чем-то отвлеченном. А может и вовсе подрочить? Обычно за таким занятием время летит быстрее. Но нет… Мыслей слишком много. Чувств слишком много! Феликс не знает как их все принять. Как правильно рассортировать по полочкам в своей душе, чтобы сделать верный и окончательный выбор? Нужно ли ему все это? Все… Это… О чем вообще идет речь? Лед тихо звенит в стакане и Феликса этот звук завораживает. Прозрачная жидкость красиво переливается под теплым оттенком кухонной подсветки. О чем он там думал? Ах да! Нужен ли ему Хенджин…? Конечно, нужен! Ну что за глупость. Феликс хмурится сам на себя. Не понимает вообще зачем тратить время на такие очевидные вопросы, но затем… думает о следующем. А нужен ли он Хенджину…? Тишина. За окном темно. В душе тоже… тихо и темно. И пусто. Кто выключил свет в этой укромной коморке? Он думает о себе. О том, какой он маленький рядом с Хенджином. О том, что он — всего лишь мальчик с глупыми писульками и никому ненужным упрямством, который всю жизнь был неудачей. О том, что он боится — не Хенджина, а того, что не сможет быть достаточно хорошим. Достаточно сильным. Достаточно… нужным. Он не ложится спать. Знает, что банально не сможет уснуть. За Хенджина страшно, но в душе змеится другое чувство. Феликс пытается мыслить рационально (водка этому очень упрямо пытается помешать). Пытается прийти к выводу, что жизнь с Хенджином ему ни к чему. Лишняя морока. Лишний стресс. Лишнее… счастье Разница в возрасте, в социальных статусах, в характере. Слишком разные даже для того, чтобы быть идеально дополняющими друг друга частями одного пазла. Но Феликса тянет несмотря ни на что. Сердце томно горит от мыслей о мудрых глазах, любящих губах, заботливых руках и… И…! Так много всего другого. Поддержка, уют, страсть, тепло, нежность, острота, честность… Вечность. Любовь. Разве есть тут время для того, чтобы думать о возрасте или статусе? У Феликса оно обычно находилось. Но сейчас он хочет его потратить на жизнь. Семью. Любовь. Он повторяется? Феликс тихо вздыхает. Устраивается на полу у дивана, чтобы сидеть лицом к огромному окну и наблюдать за ночным пейзажем. Перед глазами все плывет то ли от количества выпитого алкоголя, то ли от чувств, которые невозможно взять под контроль. Для него одиночество равноценно безопасности. Никаких рисков, никакой боли. Только вот пусто, холодно и временами очень даже страшно. Смысл все это размусоливать в своей голове, когда можно обсудить с Хенджином? А что обсуждать, если Феликс совсем неуверен в том, чего хочет, и что именно чувствует. Проще ведь скрыться, убежать и забыть, чем встретиться лицом к лицу с тем, что раньше казалось лишь волшебным сном, который никогда не сбудется. Он сидит так всю ночь. Просто смотрит в темноту и ждет. Сам не замечает, как пролетает время, и только боль в пятой точке напоминает о том, что все вокруг — настоящее. Рано утром, еще до рассвета, когда небо за окном только начинает сереть, дверь тихо открывается. Феликс, словно рефлекторно, поднимает голову. И как он не услышал шаги…? Хенджин входит в квартиру медленно, будто та и вовсе ему не принадлежит. Рубашка на нем осталась в таком же идеальном состоянии, если не считать темные пятна крови на рукаве. Феликс сразу понимает, что это не его. Лицо мужчины непривычно бледное из-за чего щетина выделяется заметнее, а глаза болезненно красные — то ли от усталости, то ли от выпивки. Он выглядит старше своих сорока восьми — на все те годы, которые он прожил в том, чужом мире. Хенджин, конечно же, замечает Феликса, сидящего на полу. Пробегается пытливым взглядом по красными глазам и обгрызенным ногтям, несмотря на собственную усталость. Тяжело вздыхает, словно принимая новую тяжесть на плечи, и неестественно замирает посреди шага. Феликс замирает тоже. Он смотрит на кровь. На лицо Хенджина. Усталое и виноватое. Сломленное. И для себя понимает все. Окончательно. От вида крови бросает в дрожь. Становится жутко от мысли, что Хенджин мог сегодня не вернуться домой так же, как это сделал кто-то другой. Там, на противоположной стороне баррикад. Это не просто бизнес. Это не просто «работа». Это жизнь, в которой люди умирают. В которой Хенджин убивает. В которой он возвращается домой в крови и с запахом пороха на коже. Хенджин в эти бесконечные мгновения тишины думает, что это конец. Он видит взгляд Феликса и не может понять его до конца. Это боль? За него? За собственную судьбу? За… отрицание, непринятие и окончательное решение все… бросить? Не имея сил дальше терзать себя сомнениями, Хенджин разворачивается и идет в ванную, желая смыть с себя эту грязь. Дверь он оставляет приоткрытой. Он не хотел, чтобы Феликс видел его в таком состоянии. Он сам себе противен вот таким. Но именно сейчас он не может закрыться так просто. Он должен слышать Феликса. Чувствовать его присутствие. И знать момент, когда тот окончательно решит уйти. Феликс еще совсем ребенок. Смышленый, гениальный и талантливый мальчик, но глубоко в душе он еще совсем дитя, нуждающееся в надежной поддержке. Хенджин… не такой. Он не может дать Феликсу того, в чем тот нуждается больше всего. У Хенджина есть все. Кроме безопасности. А она-то Феликсу и нужна. Хенджин стоит под водой не двигаясь. Его плечи поникли, а ладони упираются в стену перед собой, будто он пытается удержать равновесие, которого давно нет. Рядом с Феликсом он не мог ясно мысли с первой секунды их знакомства. Феликс вслушивается в успокаивающий шум воды и снова погружается в свои размышления. Сколько раз Хенджин оставался один — после срочного звонка, после холодной ночи, после чужой крови на руках? Сколько раз он смывал с себя всю мерзость, чтобы утром надеть чистую рубашку и притвориться, что ничего не было? Сколько раз он возвращался в пустую квартиру и не знал, что делать с тишиной? Он поднимается — ноги затекли, колени неприятно ноют, но это совершенно не важно. Феликс входит в ванную и тихо шебуршит по комнате в поисках самого большого банного полотенца, которое оказывается запрятанным на самой высокой полке стеллажа у раковины. Феликса напрягает то, что Хенджин даже не оборачивается на шум. Мужчина продолжает стоять к нему спиной, и вода стекает по его мощной спине, черным линиям татуировок и старым, призрачным шрамам. Плечи дрожат едва заметно, но Феликс видит даже это. Он оставляет полотенце на краю ванной, расположенной напротив душевой, и сам садится рядом на холодный кафель, подтягивая колени к груди. Феликс терпеливо ждет, пока вода перестанет шуметь, и заметно оживляется, когда Хенджин выключает душ и поворачивается к нему медленно, будто каждое движение причиняло ему боль. Волосы прилипли ко лбу, глаза красные, а под ними залегли глубокие тени. Он наконец-то видит Феликса сидящего на полу, с полотенцем в руках, с мокрыми от слез ресницами. И замирает. Столкновение с реальностью происходит беззвучно, но внутри Хенджина все рушится и трещит с невероятно громким звуком. Феликс тут же встает, молча протягивает полотенце и Хенджин берет его дрожащими пальцами, что сразу бросается юноше в глаза, несмотря на все попытки мужчины скрыть собственную слабость. Медленные, механические движения полотенца по влажной коже успокаивают их двоих. Феликс с благоговением смотрит на мокрые татуировки, на свежую ссадину под глазом и на то, как капля воды скатывается по ключице, падая на пол. Чувств в моменте становится слишком много. Внутри что-то тихо, но неумолимо ломается. Слезы приходят снова. Их накопилось слишком много. Так много, что теперь они просто текут без остановки, увлажняя шею и впитываясь в ткань воротника. — Прости, — шепчет он. — Прости, что я… так долго молчал. Что прятался за своими страхами. Что думал, будто смогу держать тебя на расстоянии вытянутой руки и при этом не потерять. Что притворялся, будто мне достаточно просто тепла по ночам и кофе по утрам. Хенджин замирает. Полотенце выскальзывает из его пальцев и падает на пол с мягким шлепком. — Феликс… — Я люблю тебя, — говорит Феликс, и слова выходят так легко, хоть и впервые. — Люблю. Всей своей душой и сердце я чувствую, что ты — для меня. И мне больно видеть тебя таким. Больно знать, что ты пытаешься справиться со всем один. Больно думать, что ты возвращался в свой дом и был готов к тому, что я тебя брошу. Но я не уйду! Я не могу уйти… Потому что без тебя… без тебя я не смогу существовать так, как и раньше. И мне… Мне так больно, что ты дарил мне столько любви, столько заботы, а я… А я, словно наглый паразит, пользовался твоей добротой и пил из тебя все соки. Я ненавижу себя. Потому что ты достоин целого мира, а я не смог дать тебе даже каплю теплых чувств. Я мерзкий, жалкий, жадный и пугливый, но я обещаю тебе, Хенджин… Я клянусь, что исправлюсь. Я хочу отдать свое сердце в твои руки, и дарить ту любовь, которой ты достоин. Он делает шаг вперед и чувствует, как колени начинают дрожать сильнее, когда Хенджин не отстраняется. Феликса пугает пристальный и долгий взгляд, но складывается ощущение, будто Хенджин усиленно пытается запомнить каждое созвездие веснушек и каждую слезинку, блестящую на его коже. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. — продолжает Феликс. Голос предательски дрожит, но он не обращает на это внимания. — Чтобы ты знал, что любим. Что не один. Что можно возвращаться домой не в пустоту, а ко мне. Что можно быть уставшим, злым, сломанным — и все равно быть моим. Я не боюсь твоей крови. Я боюсь, что ты решишь, будто я не выдержу. А я выдержу. Я уже выдержал. Я просто… люблю тебя. И все. Хенджин делает шаг навстречу. Его глаза хаотично бегают по лицу Феликса, стараясь рассмотреть каждую деталь, каждую маленькую веснушку и ресницу перед ним. Его руки дрожат от сильных эмоций, когда большие пальцы стирают слезы с покрасневших щек. — Я люблю тебя, — говорит он тихо и хрипло. Будто Феликс — маленький, беззащитный зверек которого ни за что нельзя спугнуть. — Прости. Прости, что заставил тебя ждать. Прости, что возвращаюсь таким. Прости, что я… не могу быть другим. Феликс яростно качает головой, наслаждаясь теплом больших ладоней на его лице. — Не извиняйся. Просто… возвращайся ко мне. Всегда. Хенджин притягивает его к себе так крепко, что Феликс пугается за целостность своих ребер, но без сомнений обнимает в ответ, зарываясь лицом в мокрую шею и вдыхая запах мыла и металла, который еще не до конца ушел. Солнце уже пробивалось сквозь жалюзи тонкими золотыми нитями, когда они наконец легли. Хенджин выключил свет в ванной, позволив остаться только слабому отблеску уличных фонарей, который падал на простыню косыми полосами. Феликс сразу прижался к нему всем телом, будто боялся позже проснуться в одиночестве. Хенджин ложится на спину, одной рукой обнимая Феликса за плечи, а другую уютно устраивая на талии. Феликс утыкается носом ему в шею, вдыхает запах чистой кожи, геля для душа и чего-то неуловимо родного — и закрывает глаза на секунду. Но тут же открывает снова. Не может не смотреть. Хенджин лежит спокойно, полуприкрыв глаза. Его ровное дыхание успокаивает, но Феликс знал, что мужчина еще не спит. Просто дает Феликсу время. Дает возможность смотреть, трогать, дышать им, пока тот сам не устанет. Феликс поднимает голову и коротко, почти невесомо, касается губами ключицы. Потом оставляет поцелуй выше — в ямку у основания шеи. Хенджин тихо выдыхает, пальцы на талии Феликса чуть сжимаются. — Спи, Бемби. — Не хочу, — Феликс снова целует его в шею, потом в подбородок, потом в уголок губ. — Еще посмотрю. Рот Хенджина изгибается в едва заметной улыбке и он даже не пытается спорить. Просто лежит и позволяет. Феликс целует его медленно, лениво. Каждый поцелуй сродни попытке запомнить: в этом месте пульс бьется заметнее, здесь кожа чуть шершавая от щетины, а вот тут линии татуировки немного темнее и толще, чем на остальном тело. Он целует и изучает, изучает и целует, пока глаза непреклонно слипаются, но он упрямо моргает, отгоняя сон. Солнце поднимается выше. Полосы света становятся ярче, золотистее, пятнами ложатся на плечо Хенджина, на его скулу, на длинные ресницы. Феликс видит в этом искусство. Глаза его слезятся, но не от слез, а от усталости и стремления удержать в себе слишком много чувств за раз. — Ты такой красивый, — шепчет Феликс совсем тихо, не желая нарушать покой все еще спящего города вокруг них. — Даже когда уставший. Даже когда… опасный. И кажешься мне незнакомцем. Хенджин поворачивает голову, несколько секунд неотрывно смотря в доверчивые оленьи глаза, наблюдающие за ним с особой нежностью, и касается губами его лба, оставляя там короткий, но очень ласковый поцелуй. — Спи, — повторяет он мягко. — Я никуда не денусь. Феликс не хочет. Он сонно качает головой и сердито хмурится на себя, отчаянно цепляясь за остатки бодрости. — Еще чуть-чуть… Феликс целует Хенджина в уголок глаза, потом в щетинистую щеку, потом в манящие губы. Действия медленные, смазанные, но пропитанные любовью до последней капли. Глаза закрываются сами по себе, но он снова открывает их, упрямо, как ребенок, который боится упустить что-то важное. Хенджин не спорит. Послушно лежит, иногда гладит юношу по спине, волосам и лопаткам, словно котенка. Феликс не успевает заметить, как его веки становятся слишком тяжелыми. Последний поцелуй приходится куда-то в шею, губы замирают там, обжигая кожу, а дыхание становится более ровным, пугающе тихим. Хенджин успел привыкнуть к этой особенности, но непослушное сердце все же екает испуганно, когда мужчине требуется несколько мгновений, чтобы уловить звук чужого едва слышного сопения. Сам Хенджин лежит без сна еще долго. Он с благоговением смотрит на спящее, кукольное лицо, на пушистые ресницы, что отбрасывали тени на веснушки, и на чуть приоткрытые блестящие губы. Солнце полностью всходит, нагло прокрадываясь в уют спальни, и золотит темные кудри Феликса, делая их почти огненно рыжими. Хенджин осторожно целует его в макушку, боясь разбудить, и бормочет едва слышно: — Спи, мой мальчик. Я всегда буду рядом. Впервые за очень долгое время он сам закрывает глаза, купаясь в непривычном ощущении покоя. Потому что рядом с ним спит человек, который только что сказал ему, что любит. И который заснул, целуя его в шею так, будто это было самым важным делом на свете. И это правда… было самым важным.

***

По укоренившейся привычке утро начинается с запаха кофе и сигарет. Феликс просыпается медленно, не желая отпускать сладкий сон из своих рук, мягко потягиваясь в ворохе одеял и щурясь от тонких лучей зимнего солнца, несмело заглядывающих в спальню. Хенджин уже на ногах. Он стоит у окна в одной черной футболке с изображением неизвестной Феликсу рок-группы. Где-то месяц назад он купил эту футболку для себя, чтобы носить ее дома и не боятся испачкать, но Хенджин нагло ее украл, не получив даже подобия выговора, потому что Феликс не мог злиться на мужчину, который выглядел в этой футболке слишком (запретно!) сексуально. Хенджин лениво курит, ехидный блеск в его глазах говорит о том, что он уже предвкушает ворчание Феликса по этому поводу. На столе рядом с ним лежит свежая книга — первое издание с лимитированным дизайном и с именем Феликса на обложке. Хенджин поворачивается, ловит его взгляд и улыбается уголком губ. — Ты сопишь, словно еж, когда тебе что-то снится, — говорит он довольно, выдыхая дым в сторону. Феликс бесится из-за его идеальности и краснеет до корней волос, но не спорит. Долго и лениво потягивается еще раз, словно кот, но теперь делает это показушно. Поднимается и подходит босиком по холодному паркету, обнимая Хенджина за талию. Феликс старается не думать о красивых ягодицах в черных боксерских трусах, которые выглядывали из-под края футболки, поэтому переключается на другое, утыкаясь носом куда-то между лопаток, жадно вдыхая аромат табака, кофе и утреннего тепла кожи. — Ты опять не спал, — бормочет Феликс прямо в мягкую ткань. — Спал. Часов пять. Этого достаточно. Феликс не верит, но снова не спорит. Думает: «Я был уверен, что никогда не смогу рядом с ним даже спокойно дышать. А теперь я не могу представить своей жизни без этого запаха по утрам». Йеджи заглядывает к ним ближе к обеду — с коробкой пончиков и ключами от старой квартиры Феликса. Она уже давно перестала спрашивать о том, когда Феликс собирается заехать туда и хотя бы протереть пыль, поэтому иногда заглядывает и наводит порядки, поощряя глупые страхи Феликса по поводу окончательного переезда к Хенджину. Глупо, да. Но у нее к нему материнский инстинкт, а слезливым глазам олененка не смог бы отказать даже самый бездушный человек во вселенной. Сегодня в руках у нее еще и маленькая рамка: фото с литературного вечера, где Феликс читает свою книгу, а Хенджин сидит в первом ряду и смотрит так влюбленно, что становится даже неловко. Ко всему прочему, она еще и выглядит, как провинившийся щенок. Феликсу это не нравится. — Это вам на холодильник. Чтобы сразу было понятно, кто главный в этом доме, — указывает Йеджи на рамку, оставляя ее на комоде в прихожей, но не идет на кухню, как это бывает обычно. Феликс подозрительно оглядывает ее с головы до ног, но не замечает ничего нового, пока не слышит чужое покашливание, доносящееся где-то из подъезда. Енджун стоит прямо там. В старой толстовке с капюшоном, с пакетом из ближайшего конвини и виноватым взглядом. — Привет…? — говорит он тихо и осторожно. Будто Феликс может разозлиться настолько сильно, что ударит его. — Можно? Феликс замирает на секунду. Сердце делает болезненный скачок, и он пытается найти ответы у Йеджи, но та уже почти успела тактически смыться, остановившись у личного кабинета Хенджина, откуда доносился его тихий разговор по телефону. Феликс вздыхает устало, совместные с Енджуном воспоминания вспыхивают в его памяти с новой силой, и он не может ничего поделать с тем, как тоска разливается внутри него и осторожная радость от поступка Енджуна перекрывает все остальное. — Проходи. Енджун входит осторожно, будто боится что-то сломать. Он аккуратно осматривается вокруг, и видит много книг на полках, любимую кружку Феликса на кухонном столе и вешалку в прихожей, где рядом с дорогим пальто Хенджина висит старая куртка Феликса. — Йеджи… Она была уверена, что, если я приду, не случится ничего страшного, но я все равно переживал. Она милая, кстати. Я, эм… Мне пришлось выесть Субину мозг чайной ложечкой, прежде чем он согласился помочь мне с поиском ее контактных данных. Ха-ха, — смех получается неловким, Енджун стыдливо чешет затылок и Феликс впервые видит его настолько неуверенным. — Поэтому… Не думаю, что я сумел как-то ее расположить к себе, но Йеджи была очень заботливой по отношению к тебе и это показалось мне знакомым. Енджун замолкает, напряженно сжавшись, пока Феликс не вздыхает еще раз и произносит: — Хочешь экскурсию? А то ты стоишь, как на допросе. Енджун выдыхает почти со смехом и неловко топчется на месте, словно не знает куда лучше деть все свои долговязые конечности. — Давай. Они движутся по квартире медленно. Сначала Феликс мельком показывает кухню — большую, с черной столешницей и кофемашиной, которую Хенджин называет «монстром», потому что стоит она дороже некоторых машин в его подземном гараже. Показывает гостиную с большим диваном, на котором они с Хенджином смотрят старые фильмы, полки с книгами, где теперь рядом с классикой стоят два экземпляра его собственной книги. И не забывает про балкон с завораживающим видом на город, где Хенджин курит по утрам, и где Феликс иногда любит сидеть, завернувшись в плед, просто любуясь ночными огнями. Енджун слушает молча. Иногда кивает. Иногда осторожно трогает пальцами корешки книг, будто самостоятельно хочет прочувствовать то, о чем говорит Феликс. — Красиво, — говорит он наконец. — Уютно. Чем-то похоже на тебя… — Я думал, что не смогу здесь жить. Что буду чувствовать себя чужим. А теперь… теперь это мой дом. Между ними повисает тишина, наполненная слишком острой ностальгией. Феликс слишком долго смотрит на город за окном из-за чего его глаза начинает слегка щипать, пока Енджун не начинает говорить снова: — Я, если честно, думал, что ты решил меня бросить. Не знаю… Что, возможно, тебе я стал ненужен. Или неинтересен. Что ты просто выбрал его, и все. Что я больше не нужен. Потому что он богаче, влиятельнее и может обеспечить тебя всем. Я… был слеп. — Тогда я просто устал от продолжительной борьбы. Мне правда не хотелось ничего. Я выгорел, был разочарован в себе и не знал как выбраться из этого состояния, пока не встретил Хенджин. Он полюбил меня и научил тому же. Я понял, что общение с отцом приносит мне только боль. И что я никогда не смогу быть таким, каким он хочет меня видеть. А с тобой… Все было еще сложнее. Потому что, несмотря на мою любовь к тебе, я всегда видел фигуру отца за твоими плечами. И это разрушало нашу дружбу… Енджун опускает взгляд и губы его едва заметно дрожат. — Я был идиотом. Я так злился. Думал только о себе. О том, как мне больно. А тебе… тебе было больнее. Я вижу теперь. Субин говорил мне все это, но его я тоже не слушал. Мы так много ругались… И я понимаю, что был просто трусом, которому легче было закрыть глаза на проблемы, чтобы оставаться в иллюзорном, счастливом мире, который не мог сделать счастливым никого из нас. Феликс первым делает шаг ближе. Он коротко и крепко обнимает Енджуна, чувствуя покалывания в носу от хорошо знакомого запаха его тела и одеколона. — Ты здесь. Сейчас. Мы можем попытаться все исправить. Енджун обнимает в ответ так сильно, что, кажется, даже кости пугающе громко скрипят, и выдыхает в плечо тихое: — Прости. Прости, что не был тем, кому ты можешь доверять. Что не был достаточно сильным, чтобы противостоять Минхеку. Что думал только о своей обиде. И что забыл о годах нашей дружбы, когда тебе было тяжелее всего… — Мы оба были идиотами. Но теперь… теперь можно попробовать построить все заново. Они отстраняются. Енджун с искренней, но слабой улыбкой протягивает ему пакет. — Принес «перемирие». Рамен и соджу. Как в старые времена. — Тогда пошли в гостиную. Хенджин и Йеджи, наверное, уже закончили. Они возвращаются к дивану, где Хенджин уже сидит с чашкой кофе в руках. Йеджи удобно устроилась рядом, сложив ноги по-турецки, держа в руках надкушенный пончик с пугающим количеством липкой глазури сверху. Она смотрит на них двоих и тихо фыркает. — Ну наконец-то. Я уж думала, вы там навсегда застряли. Хенджин поднимает взгляд, медленно оценивая настроение Феликса, и спокойно переводит глаза на Енджуна, подобным поведением напоминая ему какого-то робота типа... Терминатора. Жутко. Но Енджун вежливо улыбается, когда Хенджин ему кивает и говорит: — Рад познакомиться с тобой. — Взаимно. Они садятся в гостиной вчетвером и открывают пиво. Йеджи громко и неаккуратно готовит рамен на кухне, украв одну из бутылочек соджу, пока они все обсуждают все подряд. Работа, отдых, новые хобби, глупые случаи, произошедшие за целый год. Енджун рассказывает о том, что наконец-то ушел от Минхека и открыл свое собственное дело. Йеджи делится фотографиями, которые она заставила их сделать на Новый год и хвастается, что теперь одна из них стоит у нее на обоях рабочего компьютера. А Хенджин довольно заявляет, что Феликс теперь официально живет здесь, игнорируя его несогласное ворчание. Где-то через час дверь открывается снова. Кихун шумно вваливается внутрь с огромными пакетами еды из доставки и Тигром на поводке. Пес сразу тянет носом, чует Феликса и радостно виляет хвостом так, что тот болезненно хлещет по ногам Кихуна. — Тигр, тихо, — бурчит Кихун, но в голосе нет злости, только привычная насмешливая усталость. — Не то папа опять будет рассказывать всем, что я неудачник и что мой пес меня не любит. Тигр не слушает. Он рвется вперед, лапы скользят по паркету, и уже через секунду его тяжелая голова опускается на колени Феликса. Юноша тихо смеется и довольно сюсюкается с гиперактивным животным, запуская пальцы в густую шерсть за ухом. Тигр тут же переворачивается на спину, подставляя живот, и начинает сопеть от удовольствия так громко, что все невольно улыбаются. — Он тебя любит больше, чем меня, — говорит Кихун, ставя пакеты на журнальный столик. — Я уже привык. Хенджин фыркает, но в глазах у него теплая искра. — Он любит всех, кто подкармливает его едой со стола. А ты строго следишь за его питанием. — Потому что это то, что должны делать ответственные хозяева! — Кихун закатывает глаза, но садится на пол рядом с Феликсом, вытягивая ноги и упираясь спиной в диван. Он тянется к пакетам и начинает расставлять на стол пластиковые контейнеры с еще горячей едой. Запах мяса и специй мгновенно заполняет комнату, и Тигр тут же переключает все свое внимание на стол. — Я добыл нам обед, — официально объявляет он, кажется, даже не замечая Енджуна, который тихонько спрятался в углу дивана, наблюдая за непривычной семейной картиной. — Йеджи сказала, что вы опять питаетесь только кофе и лапшой, потому что не можете оторваться друг от друга. Так что сегодня я шеф. Йеджи, которая как раз выходит из кухни с рюмочкой с соджу в одной руке и новым надкусанным пончиком в другой, фыркает. — Ты шеф? Ты даже яйца жаришь так, что половина скорлупы остается в тарелке. — Зато я привел Тигра, — парирует Кихун. — А его все любят. Особенно Феликс. Феликс краснеет, но не спорит. Просто чешет пса по животу, пока тот блаженно щурится и пускает слюни на его колени. Хенджин смотрит на это и тянет Феликса к себе за талию немного ближе, словно ревнует даже к собаке. Енджун с любопытством наблюдает за ними, что-то анализируя в своей голове, и тихо говорит впервые с того момента, как появился Кихун: — Вы… хорошо смотритесь вместе. Будто созданы друг для друга. Хенджин коротко кивает, но Феликс понимает, что он уже растаял от такого комплимента и теперь точно любит Енджуна больше, чем свою надоедливую племянницу. — Спасибо. Йеджи разливает соджу по стопкам и протягивает всем по очереди. — За нас, — говорит она просто. — За то, чтобы мы всегда оставались семьей. Они едят. Много говорят и еще больше смеются. Феликс сидит, прижавшись к Хенджину, и с любовью наблюдает за людьми, которые заставил его забыть об одиночестве. Он любит их всех так сильно. Не может нарадоваться тому, что все они наконец-то вместе. Там, где тепло, безопасно и уютно. Тихо, но не страшно. Там, где Кихун, который стал шутить и улыбаться намного больше, и который сейчас подкладывает ему побольше курицы в панировке. Там, где Йеджи, которая уже слегка подвыпила и теперь громко спорит с Кихуном о том, чья собака красивее (хотя у нее нет ни одной). Там, где Енджун, который наконец-то улыбается без вины и даже смеется над шуткой Хенджина. И там, где Тигр, который довольно лежит между всеми, счастливый от количества поглаживаний и украденных кусков свинины. Феликс смотрит на людей, которых любит, и понимает, что наконец-то счастлив. У него наконец-то есть семья, которая любит его просто за то, что он есть, а не за достижения, выигрыши и призрачные успехи. Феликсу больше не нужно бояться тишины. Больше не нужно носить броню из острых колючек. И больше не нужно закрываться от всех, потому что самые близкие люди причиняют больше всего боли. Хенджин незаметно наклоняется к нему, согревая кожу теплым дыханием. Коротко целует в висок и шепчет на ухо: — Ты в порядке? Феликс кивает. — Да. Я счастлив. Хенджин прижимает его ближе к себе. Не отпускает. Потому что любит. И Феликс любит в ответ. А вокруг — шум голосов, запах еды, лай Тигра, который требует добавки, и тепло рук, которые больше не отпустят. Никогда.