Инвариант

«Единственное, что я знаю, —

это то, что я не знаю ничего»

***

      — Ты только опозорил себя перед ними. Опозорил и себя, и меня!       — Ну уж нет, козочка, изволь! Опозорил я только Кайю!       Этой самодовольной физиономии не хватало, разве что, цветастого фингала. Белозубая улыбка сияла на манер народного артиста, а в лукавых глазках — невинное ожидание очередного женского припадка.       — И то, кстати, из добрых побуждений, — беспечно добавил мужчина, вальяжно оперевшись о дверной косяк. — Разве ты не видела, как потухли глазки этой бедной девочки, Зеррин? Уж поверь, она будет мне благодарна. Ну, как только придёт в себя…       В отчаянии хотелось ни то взвыть, ни то взреветь. Дюже истерично отбросив полупустую университетскую авоську на свою же незаправленную постель, Зеррин наконец зыркнула на мужа. Её виски пульсировали, плечи трепетали, а беспокойные пальчики ходили ходуном.       — Да как тебе самому-то от себя не противно?! — громыхнула вдруг девушка, и вновь шумно затопала в его сторону. — Ты превратил мою жизнь в ад, Демир. Но тебе и этого оказалось мало!       — А вот это уже гнусная клевета, — щелкнул язычком мужчина, нарочито нежно ей улыбнувшись. — В кошмар твою жизнь превратил уж точно не я.       Терпение и без того слыло ресурсом ограниченным, но в этих стенах его приходилось ущербно соскребать ногтём с паркета. Зеррин сжала подрагивающие ручки в кулаки, прикрыла глаза и шумно выдохнула, в который раз за последние месяцы отказывая себе в столь необходимом насилии.       — Твоя жизнь без меня станет скучной и унылой пародией на счастье, Зеррин. Ты и сама знаешь.       — Моя жизнь без тебя будет всё равно, что воскресенье без понедельника, Демир. Нескончаемый праздник.       Выждав пару недолгих мгновений, Демир вдруг мелодично и звонко рассмеялся. Словно награждал глупышку «медалькой» за остроумие, даже этим невинным жестом он открыто демонстрировал ей своё превосходство.       Внезапно ощутив теплую шероховатость его кожи на своей руке, Зеррин крупно вздрогнула. Не спеша притянув её ладонь к своей груди, он несколько раз бездумно прокрутил золотой ободок на её безымянном пальце.       Туда-сюда. Туда-сюда.       — Жаль, что погулять на этом празднике ни тебе, ни мне уже не доведется, — талантливо изобразив уныние, произнес он. Но когда Зеррин, наконец опомнившись, резко вырвала свою ладонь из его хватки, он снова ухмыльнулся. — Пути назад нет.       — Ты доиграешься. Я поставила чёткие условия, но ты не хочешь их соблюдать, — откровенно дрожащим голосом затараторила девушка. — Я ведь уйду, Демир. Слышишь меня? Уйду.       — Да разве я тебя взаперти держу, скажи мне? — хохотнул он, ловко толкнув ботинком скрипучую дверку позади себя. — Иди, ради Аллаха. Только позвони, когда нужно будет забирать назад домой, — приеду.       Ком в горле беспощадно рос, кололся, царапался. Сдавливал грудь и нещадно пощипывал раскрасневшиеся, стеклянные глазки.       — Демир. Я не шучу. Я уйду. Уйду и не вернусь…       — Для метра с кепкой в тебе многовато драмы, не находишь? Так что, ты уходишь? Тебя подвезти?       Первая слезинка не успела коснуться щеки, как грубые мужские пальцы тотчас же с нежностью её стёрли. Заметно стушевавшись, девушка перехватила чужое запястье, и медленно, почти угрожающе вернула его на место.       — Не смей больше устраивать таких сцен, — еле слышно прошептала Зеррин, чувствуя, как голос покидает её вместе с последними силами. — Иначе я…       Но на этот раз он не стал перебивать. Не стал над ней смеяться, не стал пародировать. Наконец словив это позорное, продолговатое молчание, он благородно погнал его прочь.       — Да знаю я. Знаю, не волнуйся. Тебе вредно.       И, напоследок едва заметно улыбнувшись, ушёл. Не утруждаясь закрыть за собой собой дверь, оставил её совсем-совсем одну.       Без железных замков, без заколоченных ставней, без удавки на шее.       Оставил её прямо на пороге.

***

      — Вечер воспоминаний?       Когда Зеррин так беззастенчиво над ним насмехалась, её извечно робкий голосок становился громким и скрипучим.       Словно пара её едких слов и впрямь сумела расшатать их зыбкую песчаную крепость, Демир крупно вздрогнул, чуть не выронив пыльную рамку из рук.       — К добру ли, Зеррин? — хрипло, спешно, почти раздражённо спросил он, крепче сжимая шершавое дерево в побелевших ладонях. — Куда ты собралась в такой час?       Наряженная в длинный тёмный сарафан, она спрятала за ухо излишне аккуратный, прыгучий локон. В её ушах сверкало серебро, на пальцах — золото, а в глазах уже угрожающе поблескивал неестественный, чужеродный огонёк.       Демир часто становился свидетелем её ярости. Ещё чаще он наблюдал свою жену в будничной истерике или шаблонном, как ему самому казалось, гневе. Но «этот» взгляд — сколько не гадал, тот так ему и не поддался.       Врожденная ли то была дерзость или новоприобретенная наглость, что крепко спала при свете дня и просыпалась в строптивой девчонке лишь к сумраку — он не знал.       Честно признаться, он никогда и не видел эту таинственную, «другую Зеррин» вне стен их дома. Однако, был ли то комплимент его гостеприимству или укор воспитанию мамочки Фидан, доподлинно неизвестно.       — Тебе-то что? — отмахнулась девушка, но тут же, точно внезапно опомнившись, вытянулась стрункой и задрала острый подбородок чуть не к потолку. — Наре звонила, хочет поговорить. Поеду к маме, потом вернусь.       — Хорошо, поехали.       — Одна поеду. Мне кортеж не нужен.       — Одна не поедешь.       — Два часа назад ты по-другому пел.       От усталости хотелось взвыть. Этот день и без того был до ужаса долгим, а сон, когда-то служивший забвенным спасением, уже которую неделю не приносил Демиру никакого отвлечения.       Он сходил с ума повторно, от того-то на этот счет у него и не было даже толики сомнений. Точно в старых байках про пытки каплями воды, Зеррин, его названная жена, хрусталик за хрусталиком опустошала грааль его же терпения.       Капелька за капелькой. И вот, там, где к месту было бы привычно отшутиться, разразиться, взорваться — ныне было не подобрать и пары бесполезных слов.       Оно капало, и капало, и капало. Тяжелило каждое мгновение, проведенное рядом с ней. Воровало дыхание, спокойный сон и остатки разума. Заставляло устало прикрывать глаза, снова и снова эмпатично представляя, как наверное нелепо это было, — тратить столько времени и сил на укладку и серёжки, собираясь только и всего, что навестить в ночи родную мать.       — И нравится тебе спорить? — покачал головой мужчина, показательно шумно выдохнув. — Вокруг твоего брата вечно кто-нибудь да вьется, Зеррин. Одна не поедешь, и сама это знаешь.       Выждав пару долгих секунд, она от чего-то тихо, совсем неестественно рассмеялась. Сделав несколько несмелых шажков вперед, она вдруг оказалась к нему так близко, что впору было стереть опавшую с её ресниц тушь. В очередной раз подметить, что волнистые волосы приятно пахли можжевельником.       — Знаю.       С поразительной для её натуры нежностью и кошачьей ловкостью, Зеррин выкрала рамочку прямо из его ладоней. Медленно провела ногтём по неаккуратному срезу и зачертила взглядом по худенькой женской фигуре.       Тёмные волосы, спускающиеся чуть ниже плеч. Карие глаза, щёки так знакомо впалые. Возможно, стоило завить кудри чуть посильнее сегодня? Надеть сарафан посветлее?       Пока Зеррин рассматривала женщину на фото, Демир не дыша рассматривал её саму. Наблюдал за тем, как мелко подрагивает её челюсть. Заметил, как на секунду она закусила щеку, как рвано дрогнули её губы.       Когда она наконец подняла на него так ярко горящие даже среди вечерней мглы глаза, дышать было уже и вовсе нечем.       — А ты основательно подошел к выбору, правда? — тихо спросила она, едва заметно усмехнувшись. Но, смело сделав ещё один шаг навстречу, вдруг добавила: — В ночи нас с твоей Шейдой можно и спутать.       И в один миг из лёгких будто выбили весь воздух. Демир открыл было рот, но ни крика, ни шёпота так и не вышло. Её слова были не оскорбительнее любой другой непреложной истины, однако вспороли что-то внутри наживую, без анестезии и наркоза.       Да лучше бы она снова воткнула в него этот несчастный ножик. На этот раз, он бы принял его с куда большим достоинством.       Зеррин смотрела в упор, наотмашь. Она едва заметно улыбалась, правда, как-то криво, то ли с нескрываемым триумфом, то ли с глубоко зарытым под землю поражением. А молчание всё растягивалось, обволакивая гулким биением сердца весь рабочий кабинет.       Молчание медленно стирало краску с её лица.       Если бы он знал Зеррин чуть хуже, он бы подумал, что ненароком сделал ей больно. Когда Демир наконец вырвал рамку из её рук, Зеррин уже и не смеялась, и не улыбалась. Вдруг на секунду скривившись, она развернулась и спешно зашагала прочь.       Как и всегда, так, словно это он увёл землю у нее из-под ног. Так, словно она и вовсе ни в чём не была виновата.       Напоследок обернувшись, она хотела было что-то сказать, но проглотила все эти жалкие глупости с горькой микстурой.       — Я жду в машине. Не задерживайся.       Но Демир, как ни странно, приказа ослушался.       Прошло несколько минут, а он так и не смог сдвинуться с места.

***

      — Зеррин? Ты что здесь делаешь?..       Аллах, да когда же это кончится?       Ей только и оставалось, что крепко-крепко зажмуриться и затаить дыхание, прямо как в детстве. Потому что если она не видит его, значит и он её тоже, так ведь там было?       Но будучи маленькой девочкой всё кажется забавнее. Теперь, едва ли удерживаясь на ногах от бессилия, стоя на крыше чужого дома, где горячие слёзы на щеках знакомились с летящим прямо в глаза колючим песком — Зеррин уже не ощущала и толики прежнего задора.       — Зеррин, пойдем, — снова этот голос. Звал её мягче, чем требовалось, но громче, чем хотелось бы. — Ветер поднялся, не стой же! Пойдем в дом.       И эти руки, которые она и всю ночь, и всё утро, и весь день так отчаянно проклинала. К сожалению, снова чужие, совсем нежеланные ручищи обхватили её плечи со спины. Зеррин поморщилась, сжалась, но не сдвинулась с места.       — Я приду позже. Уйди.       — Ты плачешь? Зеррин, клянусь Аллахом, если не спустимся — нас снесёт отсюда и снесёт сразу обоих. Прямиком на дно ада, как ты и хо…       — Уходи, Демир. Сейчас же.       — Хватит сходить с ума! Чего ради ты сюда полезла?!       — Да исчезни ты уже наконец!       Он снова был виноват в том, что она закричала. Был виноват и в том, как она заколотила его по плечам, и как, наконец растратив жалкие остатки своих богатырских силёнок, с впечатляющим рвением оттолкнула его к кованой оградке за спиной.       — Мы можем подраться и дома! Я клянусь, даже уворачиваться не стану — весь твой! Все колюще-режущие — твои, Зеррин, только пойдем вниз!       В этом убогом, покосившемся доме не было ничего её. Ни протёртые ковры на стенах, ни накрахмаленные скрипучие простыни, ни душистые новые книжки, которые он ей притащил. Ни здесь, ни где-либо ещё не осталось ни одной вещи, что принадлежала бы Зеррин Альборе — или как там её теперь? — без остатка или делёжки.       Недалече, чем через пару дней, заберут последнюю.       — Отстань от меня уже! — всхлипнула она надрывно и страдальчески, позорно растратив всю былую спесь на вечернюю игру в экивоки. — Я разве многого прошу?..       Ветер стих вместе с её рыданиями, оставив после себя лишь мелкую песчаную мозаику на расцарапанной коже и терпкий аромат раскалённого солнца в волосах.       Демир собрал себя по кускам прямо у той треклятой оградки. Снова подошёл ближе, оглядел с опаской, протянул было опять эту никому не нужную руку, но вдруг взял и застыл на месте.       — Свадьба через неделю.       И его жена тут же снова заплакала. Тихо, надрывно, прикрыв рот ладонью и развернувшись к нему подрагивающей спиной, его законная жена стояла и лила слёзы о чужой свадьбе.       — Поэтому Наре звонила вчера?       — Она сообщила. Отдала приглашения. Для нас обоих.       — Для обоих?       — Конечно, ты ведь так им услужил. Сумей ты хоть раз заткнуть свой рот, этого бы не случилось!       И в один миг вся безмерная жалость к этой несчастной девушке, что до сих пор живо пульсировала в нём, вдруг совсем умолкла. Зеррин вновь развернулась к нему, потёрла щёки, зарылась пальцами в свои же спутанные волосы. Она кривилась и морщилась от одного лишь его вида, показательно.       Как и всегда.       — Ты виноват во всём этом, Демир, — выплюнула она, закружив костлявым пальцем прямо перед его носом. — Ты силой заставил меня выйти за тебя замуж. Ты держишь тут меня, как собаку на привязи. Ты заставил всех поверить, что ребенок от тебя и теперь…       — И что теперь? Скажи-ка.       Демир скрестил руки на груди, безмолвно наблюдая за тем, как от переизбытка мужниной наглости и бессовестности её худенькое тело беспомощно трепыхнулось.       — Ты считаешь, это было так сложно, Зеррин? Заставить твоего идиота Кайю во что-то там поверить?..       Демира вдруг напрочь перестали волновать и ветер, и простирающийся позади Зеррин огромный город. Он хотел, — нет, — он нуждался в том, чтобы она, эта его бестолковая девчонка, пришла наконец в себя.       — Вспомни тот день, Зеррин, — ровно, чуть не елейно вновь заговорил мужчина, медленно приближаясь к девушке, нависая над ней широкоплечей тенью. — Ты и двух слов связать не могла, стояла там и дрожала перед ним, как унылая осина, но он почему-то всё равно мне поверил. Никогда не задумывалась, почему так вышло?       — Демир, заткнись! — тут же выкрикнула Зеррин, в очередной раз пытаясь оттолкнуть его от себя. Но на этот раз ей едва ли удалось сдвинуть его с места. — Не смей ничего говорить о Кайе. Слышишь? Не смей!       — А ты всё же подумай. Почему ему проще поверить в то, что любовь всей его жизни, которую я взял в жены насильно, вдруг, до кучи, ещё и оказалась от меня беременна? — невинно пожав плечами, Демир вдруг подмигнул ей и нарочито весело улыбнулся. — Я вот, например, могу представить, как так вышло. Однако на месте Кайи, узнай я такое, я бы попросту переубивал всех причастных по очереди, Зеррин.       Зеррин лишь смотрела на него и хлопала ресницами, но Демир вне всяких сомнений мог вживую наблюдать, как кровь наливает её щёки и как глаза медленно застилает новый яростный прилив. Однако, он вновь опередил её мысли:       — И плевать, что ты там кому сказала. Ты и врать-то не умеешь, у тебя вечно на лице всё написано, — отмахнулся он уже громче, от чего-то куда раздражённее. — А вот я имею право осуждать. Потому что когда моя Шейда была заточена в доме твоих Альбора я и не думал о том, чтобы пойти и жениться на другой! Я не мстил ей за то, в чем она была не повинна, Зеррин.       Повисшее молчание, прерываемое одним лишь рёвом прохладного ветра, едва ли можно было назвать умиротворяющим. Зеррин смотрела на него, и её эмоции сменяли друг друга куда быстрее, чем могли бы отдать себе в этом надёжный отчёт.       — Да вы только посмотрите на него, святое благородство. Демир Байбарс — эталон настоящего мужчины, — наконец ядовито протянула она, с упоением прожёвывая каждое слово, с откровенной усмешкой оглядывая своего мужа с ног до головы. — Человек, который сделал из дома мемориал в память о покойной возлюбленной, вдруг вздумал лечить меня?       Всё с тем же отвращением, высеченном в каждой её улыбке, в каждом маленьком движении губ, она сделала ещё несколько шагов ближе, потянулась, встала на цыпочки.       — Ты бросил землю на её могилу, Демир. У тебя были годы, но ты всё ещё болен, — прошипела она, мерно отбивая пальцем на его груди стук его же сердца. — Посмотри на себя. Ты не имеешь никакого права спасать меня.       — Ты не знаешь одиночества, козочка. Если бы тебя никто не спасал, ты бы искала спасения в каждом, — не задумываясь ответил мужчина, и, не выдержав её пытливого взгляда, обратился к закатному солнцу. — Я не эталон всепрощения. Но я учусь жить дальше, Зеррин. Не ради себя. Ради тебя и ребенка.       Позади него раздался громкий, надломленный всхлип. Рассмеялась она или снова заплакала, он не разобрал. Только когда она вновь обогнула его, только когда сама потянула за лацкан рубашки, он нашёл в себе силы посмотреть ей в глаза.       — Ни мой ребенок, ни я тебя об этом не просили! — взмолилась Зеррин в который раз, но сил на борьбу больше не было. — Ни ему, ни мне это не нужно, Демир. Ты нам не нужен.       — Знаю.       Даже более того, это осознание было для него и вовсе не в новинку. Об этом трубили и поникшие плечи, и горькая усмешка на обветренных губах, что объявилась всего на секунду.       Даже в её беспощадном взгляде что-то не нарочно щёлкнуло, изменилось, выдало вдруг с потрохами. Красные от бесконечных криков и свинцовой усталости глаза, теперь совсем остекленели. Её рука вдруг дрогнула, потянулась, но, так и не решившись, снова повисла внизу безвольной куклой.       — Ты ведь можешь начать сначала, Демир, — зашептала она, совсем забыв о слезах, пусть те и безостановочно очерчивали щёки. — Сделать всё правильно. У тебя ещё может быть семья и дети. Семья, которая будет любить тебя.       В его лице — ничего не изменилось, но Зеррин чувствовала, что что-то не так. В привычные дни её муж, со всеми его погрешностями и недостатками, был всё равно, что безоговорочная безопасность. Но теперь на неё смотрела ни то липкая горечь, ни то вязкое отвращение.       И, от чего-то не выдержав этого, Зеррин сама вдруг взяла его за руки.       — Демир, ответь же. Зачем ты держишь меня здесь, зная, что всё это — заведомо провально? — она всё говорила и говорила, снова перекрикивая ревущий ветер своим тоненьким шёпотом прямо у его лица. — Отпусти же меня. Почему просто не отпустишь?..       — Зачем ты просишь отпустить, если и сама знаешь, что никуда не уйдешь?       Наверное, это и был её приговор. То, как его слова набатом зазвучали в голове, надавили на виски, выбили из лёгких рваный выдох. Но не заставили даже задуматься. Ни на секунду.       Она и так понимала, что в этом мире всё идёт не по её плану. Он был прав, врать она совсем не умела.       Ни себе, ни другим.       — Ты останешься здесь, Зеррин. И ты знаешь это.       В этом они были похожи. Ведь даже среди чужих портретов, ворованных жён и контрабанды, он был болезненно честным.       Даже их проклятый, далёкий город так и не научил их искусству обмана.       — Знаю.