Я тебя вылечу

      Стерильный воздух медицинского центра режет ноздри своей навязчивой чистотой, но я чувствую нечто большее. Под слоями антисептика и озона от работающего оборудования притаился другой аромат — тот самый, что заставил меня привести Уилла сюда. Стою рядом с доктором Дональдом Сатклиффом, наблюдая, как Уилл медленно заезжает в цилиндр МРТ-сканера. Его лицо бледно в неоновом свете, глаза закрыты, но даже сейчас я вижу то беспокойство, что точит его изнутри.       — Энцефалит, — произношу я тихо, но уверенно.       Сатклифф поворачивается ко мне, его брови приподнимаются. Во взгляде читается профессиональное любопытство, смешанное с долей скептицизма.       — Это твой предварительный диагноз? — уточняет он, скрестив руки на груди.       — Да.       Он изучает моё лицо, словно пытается прочесть что-то между строк. Поворачивается ко мне полностью, отвлёкшись от мониторов.       — И на чём он основан?       Я мог бы соврать, привести медицинские термины, рассказать о симптомах, которые наблюдал. Но правда проще.       — На запахе.       Сатклифф усмехается — звук получается коротким и довольно язвительным. В его глазах загорается насмешка.       — Так значит, твоё обоняние развилось от дара определять духи медсестричек до способности диагностировать аутоиммунное заболевание?       Какой примитивный юмор. Дональд всегда был более внимателен к поверхностным удовольствиям. Медсестры, их духи, мимолётные интрижки. Он не понимает, что способность чувствовать — это гораздо больше, чем просто различать ароматы. Это искусство читать историю человека через его кожу, дыхание, страхи. Но я не собираюсь объяснять ему это.       — Когда Уилл начал ходить во сне, я заметил весьма специфический запах.       Сатклифф прекращает улыбаться. Его лицо становится серьёзнее — профессиональное любопытство берёт верх над желанием подшучивать.       — И как же пахнет энцефалит?       Как пахнет энцефалит...       Я закрываю глаза на секунду, позволяя воспоминанию всплыть. Первый раз я почувствовал запах несколько недель назад, когда Уилл пришёл ко мне на сессию особенно взволнованным. Он говорил о кошмарах, о том, что просыпается в незнакомых местах, и тогда — да, тогда этот аромат обволок его как невидимая пелена. Сладкий, почти приторный, но с подтекстом чего-то горящего. Как будто его мозг медленно воспламенялся изнутри.       Странно только, что запах появляется не всегда. Энцефалит — прогрессирующее заболевание, он должен быть постоянным спутником. Но чаще я чувствую только обычный аромат Уилла — кофе, собачью шерсть, тот лёгкий привкус тревоги, который он носит как вторую кожу.       — Жаром, — отвечаю я наконец. — Горячечной сладостью.       Сатклифф снова приподнимает брови, его лицо задумчиво. Буквально слышу, как мысли крутятся в его голове, но он их не озвучивает. Вместо этого задаёт логичный, резонный вопрос:       — Если ты подозревал, то почему ничего не сказал?       Потому что наблюдать за тем, как болезнь меняет самую яркую, самую чувствительную психику, которую я когда-либо встречал — это редкая возможность. Уилл с его даром эмпатии, с его способностью становиться убийцами... Что происходит с таким разумом, когда воспаление начинает разрушать нейронные связи? Как это влияет на его видения? На его способность отличать себя от тех, кого он изучает?       У меня был уникальный подопытный, и я не мог просто так этим пренебречь.       — Нужно было убедиться, — ложь легко срывается с губ. — Поначалу симптомы были слабыми, но они усиливались. Вчера я попросил его нарисовать часы.       Достаю из портфеля блокнот, раскрываю на нужной странице. Рисунок Уилла смотрит на нас — искажённый, неправильный. Цифры находятся на одной стороне циферблата, стрелки указывают в никуда. Это произведение больного мозга, пытающегося воссоздать то, что когда-то казалось таким простым.       — Вот что он нарисовал.       Сатклифф берёт блокнот, изучает рисунок. Его лицо становится мрачнее.       — Одностороннее пространственное игнорирование, — выносит он вердикт, возвращая мне блокнот. — Головные боли, дезориентация, галлюцинации, спутанность сознания. Как по учебнику.       Машина замолкает с протяжным гулом, и я поворачиваюсь к смотровому окну. Уилл медленно выбирается из сканера, его движения неуверенны. Он проводит ладонями по лицу, словно пытается стереть что-то невидимое, затем резко оглядывается по сторонам. Взгляд мечется, не может найти точку опоры.       Наверняка ещё одно видение. Губы Уилла беззвучно шевелятся — возможно, он пытается успокоить себя. Интересно наблюдать, как разум защищается от собственных творений.       — Ганнибал. — Голос Сатклиффа возвращает меня к реальности. Он уже сидит за компьютером, изучая свежие снимки на мониторе. — Ты ошибся. Это не энцефалит.       Удивление — редкое для меня чувство, но сейчас оно лёгкой волной проходит по сознанию. Приближаюсь к монитору, вглядываюсь в чёрно-белые срезы мозга Уилла. Тёмные и светлые области создают сложную карту, которую я не умею читать с должным мастерством. Неврология никогда не была моей специализацией, но даже я вижу какие-то аномалии — участки, которые выглядят неправильно.       — Что это тогда? — спрашиваю, стараясь скрыть растущий интерес.       Сатклифф откидывается в кресле, потирает подбородок. Жест задумчивости, который я знаю уже много лет.       — Нужны дополнительные исследования. Анализы крови, причём детальные. — Он поворачивается ко мне. — Но прежде чем мы углубимся в это, стоит задать Уиллу один вопрос. Не принимает ли он подавители?       — Подавители? — усмехаюсь я. — Дональд, это довольно глупое предположение. Уилл — бета. Зачем ему травить себя этой химией?       — Я того же мнения, — кивает Сатклифф, снова поворачиваясь к монитору. — Но, видишь ли... — Он указывает пальцем на определённые области снимка, водит по экрану, очерчивая тёмные пятна. — Эти изменения очень похожи на то, что я наблюдал у омег, длительно принимающих сильные подавители. Особенно те области, что отвечают за эмоциональную регуляцию и сенсорную обработку. — Его голос становится задумчивым. — Правда, такого глобального поражения я не встречал никогда. Обычно изменения локальные, не настолько... обширные.       Подавители. Слово эхом отдаётся в сознании, и внезапно всё встаёт на свои места.       Аромат. Сладковатый, почти приторный, но с горьким металлическим послевкусием. Это не болезнь. Это Уилл — его истинная природа, пробивающаяся сквозь химическую завесу. Вот почему я чувствовал его не всегда. Когда препараты действовали в полную силу, естественный запах глушился. А когда их эффект слабел...       Воспоминания всплывают одно за другим: та банка таблеток, что Уилл постоянно носит с собой. Маленькие белые капсулы, которые он принимает, дабы успокоиться. Но успокоительные ли это?       — Я хочу просто отмести эту версию, — продолжает Сатклифф. — Поговорить с ним напрямую. Возможно, нам стоит копать в совершенно другом направлении.       — Нет, — твёрдо говорю я. — Я сам обсужу это с Уиллом. Тебе не нужно ничего ему говорить.       Сатклифф смотрит на меня с недоумением, но кивает.       — Как скажешь. Но попроси его прийти к нам утром натощак. Нужно взять кровь для полного токсикологического анализа. Если там есть подавители, мы их найдём.       — Конечно, — отвечаю я, но мысли мои уже далеко.       Обсуждать я с Уиллом ничего не буду. По крайней мере, пока.

***

      Выхожу из кабинета Ганнибала, и холодный воздух коридора бьёт по разгорячённому лицу. Голова гудит — не от головной боли, а от того хаоса мыслей, что творится внутри после каждого сеанса. Результаты МРТ должны были принести облегчение, но вместо этого они только усугубили ситуацию.       Ничего. Абсолютно ничего на снимках.       — Корни проблемы психологические, — сказал Ганнибал своим размеренным голосом, и я едва удержался, чтобы не рассмеяться истерически. Будто мне этой проблемы не хватало.       Иду по коридору, чувствую, как напряжение медленно отпускает плечи. По крайней мере, здесь не пахнет им — этим проклятым ароматом, от которого внутри всё переворачивается. Сандал и металл, а под этим — что-то такое, от чего хочется сделать глубокий вдох и забыть обо всём на свете.       Не думай об этом. Просто не думай.       С каждым днём становится всё хуже. Таблетки помогают всё меньше, а природа, которую я так старательно подавляю уже столько лет, начинает прорываться наружу. Раньше всё было под контролем. Я мог месяцами не вспоминать о своей истинной сущности. А теперь...       Теперь каждый визит к Ганнибалу превращается в пытку.       Всё началось с него. С того первого дня, когда Джек познакомил нас. Стоило Ганнибалу переступить порог его кабинета, как что-то внутри откликнулось — громко, настойчиво, требовательно. Будто часть меня, которую я держал в клетке годами, почуяла что-то знакомое.       Альфа.       Слово всплывает в сознании прежде, чем успеваю его остановить, и я морщусь, качая головой. Нет. Я не позволю себе думать об этом. Ганнибал — мой психиатр, больше ничего. Тот факт, что моё тело реагирует на него неподобающим образом, не имеет значения.       Но дилемма остаётся. Мне нужна его помощь — кто ещё сможет разобраться в том хаосе, что творится у меня в голове? В этих видениях, галлюцинациях, в способности становиться убийцами? Но каждый раз, находясь рядом с ним, я чувствую, как контроль ускользает. Как инстинкты, которые я подавлял половину жизни, поднимают голову и требуют внимания.       Выхожу на улицу, привычно шарю по карманам в поисках знакомой баночки. Пальцы находят ключи, телефон, мелочь, но не то, что нужно.       Чёрт!       Останавливаюсь посреди тротуара, перепроверяю всё. Куртку, джинсы, даже внутренний карман рубашки. Ничего. Таблетки остались в кабинете — наверняка выпали, когда я нервно копался в кармане во время сессии.       Провожу ладонями по лицу, чувствую, как начинает подступать паника. Без подавителей я не протяну и пары часов. Уже сейчас, стоя на улице, я ощущаю, как обоняние обостряется, как мир становится ярче, насыщеннее. Это красиво и ужасающе одновременно.       Иди обратно. Просто иди обратно и забери их.       Разворачиваюсь, заставляю себя идти медленно, спокойно. Поднимаюсь по лестнице, чувствую, как сердце стучит где-то в горле. У двери кабинета замираю на секунду, собираюсь с духом и стучу.       Дверь открывается почти сразу. Ганнибал стоит в проёме, и на его лице мелькает удивление.       — Уилл?       — Я... кажется, забыл успокоительные, — бормочу, избегая встречаться с ним взглядом. — В кабинете, наверное.       Он отступает, пропуская меня внутрь, и я снова оказываюсь в этом пространстве, пропитанном его запахом. Дышать становится труднее. Быстро иду к своему креслу, и... Да, вот она! Маленькая белая баночка лежит между подушками.       Хватаю её и неловко встряхиваю — позвякивание таблеток внутри кажется самым прекрасным звуком на свете.       — Больше ничего не забыл? — голос Ганнибала звучит мягко.       — Вроде нет, — отвечаю, оглядывая кабинет. — Извини за беспокойство.       — Не стоит извинений. До встречи, Уилл.       — До встречи.       Выхожу из кабинета, и только на улице позволяю себе вздохнуть полной грудью.       Всё под контролем. Пока что всё под контролем.       Но где-то в глубине сознания тихий голос шепчет, что это лишь временная отсрочка. И что рано или поздно никакие таблетки не смогут удержать то, что рвётся наружу.