Я слышу тебя в своих мыслях, так громко, когда я один

Эндрю хотел бы не чувствовать эту тугую тяжесть в животе, это падение без парашюта, каждый раз, когда он просыпается и не находит Нила рядом. Все хорошее заканчивается, это неизбежно, и никто не знает этого лучше него. Он уже давно скомкал свои мечты, свои надежды, свои желания и затолкал их настолько глубоко внутрь себя, что они кажутся почти недостижимыми. Би, милая Би, научила его, как справляться с этими чувствами, как их разматывать, но это требует усилий, которые он никогда не хотел прикладывать, или, по крайней мере, не хотел до недавнего времени. Боже, как же он жалеет, что послушал ее. Как бы ему хотелось просто перевернуться на другой бок и снова заснуть. Но ноги двигаются быстрее, чем мозг, и вскоре он закрывает дверь спальни, достаточно тихо, чтобы не разбудить Кевина, и направляется на кухню. Нил именно там, где он и предполагал: у холодильника, убирает бутылку воды. И все же какая-то иррациональная часть сознания Эндрю боялась, даже была в ужасе, что его на самом деле там не будет. Потребовалось несколько сеансов с Би, прежде чем он перестал кусать язык и признался, что у него развился страх потерять Нила. «Это очень позитивный момент, Эндрю, что ты осознал это и рассказываешь мне». В этом нет ничего позитивного, хочет он сказать ей сейчас, подходя к Нилу, который сидит на столешнице, лениво покачивая ногами. Эндрю упирается руками по обе стороны от коленей Нила, впиваясь в дерево, укрепляя себя знанием, что Нил здесь, настоящий, в безопасности. Он благодарен за то, что свет уличных фонарей отбрасывает достаточно тени, чтобы скрыть любое изменение выражения его лица. В этом нет ничего позитивного, повторяет он себе, скользя взглядом по шрамам на лице Нила; постоянные напоминания о том, что он мог потерять его по-настоящему. Воспоминание все еще свежо: как его собственные пальцы сжимались на горле Кевина, требуя ответов, которые были столь же бесполезны, как и то, что он чувствовал в тот момент, зная, что ничего не смог бы сделать, чтобы найти Нила. — Я не хотел тебя будить, — бормочет Нил, вытаскивая его из спирали. — Это ты должен спать. — Насколько я знаю, ты тоже будешь сегодня на корте. — Я не тот, кто спровоцировал целую команду после последнего интервью. Нил улыбается. Это та улыбка, которую он носит, когда знает, что раздражает, та ухмылка, которая говорит о том, что ему это нравится. Эндрю понимает, что это такое: молчаливое объявление войны и безрассудство человека, который никогда не утруждает себя оценкой риска. — Я буду осторожен, — говорит Нил после паузы, и выражение его лица становится более подходящим для важности момента. — Я обещаю. Эндрю чертовски хорошо знает, что причина, по которой они оба бодрствуют, не только в адреналине Нила перед игрой. Он беспокоен, как и все остальные. Он сам, черт возьми, тоже. Эндрю задается вопросом, сколько рук ему придется сломать через несколько часов, представляя, как приятно хрустит кость под его ракеткой. — Твои обещания мало что значат, особенно когда я знаю рот, который продолжает мне лгать. Нил хмурится. — Я не лгал тебе. Эндрю хватает его за воротник, притягивая к себе, так близко, что их лица почти соприкасаются. Ему нужно, чтобы эти слова врезались в память, острые и неопровержимые. Комната тусклая, освещенная только светом уличных фонарей, и тени ничего не делают, чтобы смягчить напряжение, вибрирующее между ними. — Скрывать что-то — значит лгать. Эндрю отталкивает Нила рукой в грудь и отворачивается, потянувшись за пачкой сигарет. Это не тот разговор, который он хотел бы вести, не накануне игры с Воронами, но теперь карты на столе, и игра должна продолжаться. Он не ожидает, что будет знать все, что происходит в голове Нила, у Эндрю тоже есть свое дерьмо, которое он предпочел бы оставить при себе или, когда наберется смелости, принести Би. Но ему невыносима мысль о том, что Нил скрывает от него реальные опасности, особенно когда Нил убеждает себя, что этим он защищает всех остальных. Только когда сигарета докурена, Нил подходит и садится на стол рядом с ним. Эндрю выбрасывает окурок в окно, прежде чем, наконец, встретиться с ним взглядом. Он постукивает пальцем по глубокой складке на лбу Нила. — Перестань думать и говори. — Ты мне доверяешь? — Я доверяю тебе. Никаких колебаний. Это так же точно, как знать, что завтра взойдет солнце, а ночью снова зайдет. Он даже не мог сказать, когда это произошло, когда он начал доверять мальчику с контактными линзами и спортивной сумкой, прижатой к груди. Для Нила доверие означает опасность, это значит быть незащищенным, уязвимым. Для Эндрю это кажется таким же болезненным, таким же обнаженным, когда его читают, даже когда он этого не хочет. — Но? — Но я не доверяю твоим идеям или мыслям, особенно если они слишком долго остаются в твоей голове без присмотра. — Ты говоришь как моя мать. — Замечательно, — бормочет Эндрю, доставая очередную сигарету. — Мой парень сравнивает меня с женщиной средних лет. Похоже, мне придется поработать над своей сексуальной привлекательностью. Пламя на мгновение освещает его лицо, он спокойно затягивается и выдыхает первую струю дыма, медленно и неторопливо, пока она скручивается и растворяется в воздухе. Только когда Нил не отвечает, Эндрю осознает, что сказал. К тому времени будет слишком поздно брать свои слова обратно, и еще позже притворяться, что эти слова никогда не слетали с его губ. В ночной тишине Эндрю с мрачной уверенностью понимает, что эти два слова прозвучали достаточно громко, чтобы оставить свой след. Иногда ангелы-хранители носят имя Кевин Дэй, и об их появлении возвещает ослепительная вспышка, которая обжигает сетчатку, особенно если секундой ранее вы сидели в темноте. К сожалению, их королева так и не научился передвигаться по комнате, не щелкая всеми выключателями в поле зрения. Эндрю уже давно привык просыпаться посреди ночи из-за света, который оставляет за собой Кевин по пути в ванную: нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить подушкой на голове, и уж точно не стоит тратить силы на споры. Нил, с другой стороны, в первую же неделю после переезда в их комнату вскочил, уверенный в угрозе, только чтобы обнаружить Кевина полусонным по дороге в туалет. В первый раз Нил не обратил на это внимания, решив, что это случайность. Когда это повторилось двумя ночами позже, все чуть не переросло в драку. С той ночи ночник стал постоянным атрибутом их комнаты. Возможно, пришло время установить такой же и в гостиной. — Выключи этот чертов свет, Кевин! — огрызается Нил. — Какого черта вы двое не спите? — Кевин стреляет в ответ, игнорируя приказ. — У нас важная игра. Вы не можете тратить время на поцелуи или… чем вы там обычно занимаетесь. Нил, даже ты должен понимать, что сейчас не время. Эндрю кладет руку на бедро Нила, чувствуя, как он готов взорваться от напряжения. — Я обещаю, что из этого угла ты не услышишь ни единого непристойного звука. А теперь убирайся к черту, мы скоро вернемся в постель. Кевин не выглядит полностью убежденным, но в конце концов поворачивается обратно и резко щелкает выключателем. Нил вырывает сигарету из пальцев Эндрю, и только когда замечает, что тлеющий уголек уже прожег фильтр, хотя Эндрю так и не закурил, он тушит ее, выбрасывая в окно, и прикуривает две новые, одну для Эндрю, другую для себя. — Жан сравнил Джонсона с Дрейком. — Дрожь, пробегающая по телу Эндрю при звуке этого имени, ненавистна ему. — Я знаю, что теперь у Жана есть люди, на которых он может положиться. Но мы оба знаем, каким давящим может быть прошлое, особенно когда оно появляется у тебя на пороге, когда ты меньше всего этого ждешь. Нил не отрывает взгляда от пепла, который падает. Ему требуется сжечь половину сигареты, прежде чем он набирается смелости затянуться. Эндрю точно знает, что он переживает заново: Лола и его отец. Слишком много кошмаров вырывали его из сна посреди ночи, чтобы они уже прошли. Ночи, когда Эндрю просыпается от того, что его имя шепчут в темноте, от нежной руки на плече, осторожно, чтобы не напугать; ночи, когда Эндрю клянется, что слышит, как бешено колотится сердце Нила. Все, что нужно, это приподнять уголок одеяла, безмолвное приглашение, и сон приходит к ним обоим в ритме их дыхания. Рука Эндрю сжимает ткань рубашки Нила, потому что каждая клеточка его тела все еще кричит о том, чтобы он надел ближайшую пару кроссовок и бежал. — Скажем так, у меня не было времени позвонить тебе и предупредить, — продолжает Нил. — Жан помог мне на рождественских каникулах. Я должен был отплатить ему тем же. — Ситуация, в которую ты сам себя втянул. — Я бы сделал это снова десять тысяч раз, если бы это означало твою безопасность. Эндрю в этот момент пожалел, что у него нет при себе ножей, просто чтобы вырезать глаза, которые смотрят на него, когда Нил говорит подобную чушь. — Я ненавижу тебя. Я уже говорил тебе, что не нуждаюсь в твоей защите. Нил слезает со стола и закрывает окно. — Я знаю. Но я все равно хочу защитить тебя. Эндрю притягивает его к себе, кладет руку ему на талию, пальцы намеренно скользят под рубашку, большой палец задевает шрам на боку. Разрешения спрашивать не нужно. Нил уже наклоняется, его губы находятся всего в нескольких дюймах от губ Эндрю, голова наклонена в безмолвном согласии. Первый поцелуй грубее, резче, подпитываемый чувством унижения, которое все еще горело в груди Эндрю, когда он проснулся и обнаружил, что Нил ушел, и стыдом от осознания того, что он мечтает о будущем с ним. О, Би была бы так рада узнать, что у меня есть планы на будущее. И чем больше он позволяет себе расслабиться, тем жестче становится поцелуй. Ему хочется ударить себя, вырвать это чувство из груди, эту боль, которую вызывает у него копна рыжих волос каждый раз, когда Нил попадает в его поле зрения. Любовь — это слабость. Я слаб, слаб, слаб. Он высмеивает привычку Нила постоянно убегать, но в глубине души он знает, что Нил — самый храбрый человек, которого он когда-либо встречал. Как такой храбрый человек может хотеть быть с таким слабаком? Он даже не понимает, как они оказались на одном из кресел мешков. Все, что он осознает, — это руки Нила, запутавшиеся в его волосах, его собственное тело, прижимающееся к нему, одна рука упирается, чтобы удержать себя, в то время как другая прочерчивает карту груди Нила, намечая путь, который проходит в опасной близости от края его пижамных штанов. Нил издает тихий стон, и Эндрю мгновенно заглушает его, зажимая его рот рукой. Он поворачивает голову в сторону спальни, пытаясь уловить хоть какой-то намек на движение, любой признак того, что Кевин проснулся, но из-за приоткрытой двери доносится только слабый звук храпа. Он оглядывается на Нила, расширенные зрачки умоляют о продолжении. Его рациональная часть понимает, что сейчас неподходящее время, что им следует поспать, что Кевин может снова ворваться в любую секунду. Но он слаб, и все, что он может сделать, — это насладиться этой слабостью, поддаться ей, отдаться сладкому краху разума. Он поворачивает лицо Нила и целует его шею, покусывая там, где сильнее всего бьется пульс, и посасывая там, где, как он знает, он будет вознагражден дрожью удовольствия. Руки Нила сжимают ткань кресла под ним, ожидая какого-либо указания, куда им можно прикоснуться. Эндрю возвращается к его губам, сначала задерживаясь, чтобы прижаться поцелуем к шраму от ожога под глазом, а затем опускаясь к тем губам, которые он стал считать своим домом. Он чувствует эйфорию, как будто снова находится в тумане наркотика, достаточно опьянел, что позволяет Нилу прикасаться к нему где угодно, выше талии, даже под рубашкой. — Ты уверен? — его голос хриплый от желания. — Да. В глазах Нила вспыхивает искра возбуждения, и Эндрю ненавидит себя за то, что превратил такое простое предложение в такое грандиозное препятствие. Он ждет, когда руки Нила начнут блуждать по его груди, по напряженным линиям его спины, ощущая безумную жажду прикосновений, которых он так долго лишался. Но первое, что он чувствует, — это прикосновение к своей щеке: большой палец Нила скользит по его скуле, затем к нижней губе. Нил смотрит на него так, словно он самое прекрасное создание во вселенной, и Эндрю вынужден закрыть глаза, не в силах вынести этого. Он наклоняется навстречу прикосновению, еще больше утыкаясь лицом в ладонь Нила. Затем он отстраняется, предвкушая то, что собирается сделать. Он приподнимает рубашку Нила и оставляет медленную дорожку из поцелуев на его животе, задерживаясь на груди. Его губы обхватывают сосок, нежно посасывая, зубы слегка задевают его, и стон, который он слышит, наполняет его рот больше, чем любой другой ответ. Нил выгибается, застигнутый врасплох, в то время как его нерешительные руки опускаются на бедра Эндрю, прежде чем осторожно скользить под рубашку, задерживаясь там. — Я же сказал тебе, что все в порядке, — бормочет Эндрю. Нил кивает и только тогда позволяет себе исследовать. Мозоли на его руках слишком похожи на те, что были у Дрейка, и все же никакая тревога не звучит, когда он перемещается от лопаток Эндрю к его талии и обратно, щекоча живот. Эндрю дергается, но не из-за старых демонов. — Ты чувствителен к щекотке, — с улыбкой поддразнивает Нил. Это не вопрос, и Эндрю не отрицает этого, потому что его единственная цель сейчас — стереть самодовольную ухмылку с лица напротив. Он продолжает свой путь, опуская поцелуи ниже, к поясу пижамных штанов Нила. Он поднимает взгляд, и его голос чуть громче шепота: — Да или нет? Нил немедленно кивает, снова и снова, прерывисто дыша: — Да... да, да, Эндрю, да. Напряжение становится почти невыносимым, когда Эндрю стягивает пижамные штаны, затем боксеры, встречая эрекцию, которую он и ожидал обнаружить. И когда Эндрю, наконец, берет его в рот, Нил не может сдержать приглушенный звук, который вырывается наружу. Отчетливо вспомнив о Кевине в соседней комнате, он зажимает рот обеими руками, чтобы заглушить любой шум. Эндрю смотрит на него сквозь ресницы, довольный безмолвной битвой, которую Нил ведет со своим телом. Он не торопится, не задает быстрый темп, он работает с ним медленно, осторожно, словно наслаждаясь каждой дрожью в ногах, каждым вздохом, который Нил изо всех сил пытается сдержать. Пальцы впиваются в его волосы, дергая без особой силы, прося о большем, и Эндрю подчиняется, отдаваясь жаре и весомости момента. Все остальное исчезает. Все, что остается, — это близость двух тел, которые отчаянно не желают быть обнаруженными, сладкая пытка удовольствия, которое должно оставаться безмолвным. Когда Нил ломается, когда напряжение спадает и его тело сильно выгибается в кресле мешке, Эндрю остается на месте, невозмутимый, принимая все. Затем он падает рядом с Нилом, прислушиваясь к прерывистому дыханию, которое постепенно успокаивается, заставляя себя не зацикливаться на напряжении в собственных боксерах. Он закрывает глаза, не сосредотачиваясь ни на чем, кроме ритма собственного дыхания, и Нила рядом с ним, становясь все спокойнее и уравновешеннее. — Ты хочешь, чтобы я ушел, чтобы ты мог закончить? Эндрю отвечает не сразу. Вместо этого он прижимает голову Нила к своей груди. — Нет. Закрой рот на несколько секунд, — бормочет он, и тишина, которая воцаряется между ними, кажется священной, хрупкой, неприкосновенной. Пальцы Эндрю двигаются почти сами по себе, перебирая волосы Нила. Мягкие рыжие пряди вьются вокруг его руки, словно языки пламени, когда он рассеянно поглаживает их, его прикосновения замедляются, поскольку сон зовет его с растущей настойчивостью. И все же, несмотря на свое изнеможение, он все еще чувствует напряжение, пронизывающее тело Нила, неугомонную энергию, с которой он так крепко прижимается к нему. — Правда за правду? — через некоторое время нарушает тишину Нил. Эндрю наклоняется так, что их лица почти соприкасаются, носы задевают друг друга. — Ты начинаешь. — Что ты подумал, когда узнал, что я сделал? — Сначала я испуг... — он запинается, заставляя себя произнести это слово по-другому. — Я беспокоился, что он прикоснулся к тебе. — Оу. — Я подумал, что ты достаточно глуп, чтобы не рассказать мне о том, что произошло в Эверморе, просто потому, что боялся, что я свяжу это с тем, что случилось со мной. Эти слова оставляют в нем резкость, горечь, пронизанную воспоминаниями о том разговоре с Моро, о том, как он изучал каждое выражение его лица, выискивая любые признаки лжи. Он до сих пор помнит ту ненависть, которая скручивалась у него в животе, ярость, которая охватывала его при мысли о Джонсоне, если бы он был еще жив, как он был готов сам позаботиться о нем. — Затем, — продолжает Эндрю, — я сказал себе, что заметил бы, если бы что-то действительно произошло. — И что ты решил? — Что тебе нужно поговорить с Би. Потому что, даже если ты можешь кому-то доверять, ты предпочитаешь справиться с этим в одиночку, похоронить это. Вот как ты защищаешь себя. — Я действительно доверяю тебе. И другим. — Ты думаешь, я не доверяю тебе настолько, чтобы позволить тебе прикоснуться ко мне? Нил слегка криво улыбается. — Очко в твою пользу. — Хорошо. Теперь моя очередь. Ты не сказал мне, потому что в глубине души тоже боишься быть похожим на своего отца? Он чувствует, как у Нила перехватывает дыхание, застигнутое врасплох вопросом, как будто ему и в голову не приходило, что Эндрю может сформулировать это таким образом. Нил поднимает обе руки и с силой прижимает их к глазам. Тишина, которая следует за этим, тяжелая, невыносимая. — Натаниэль убил... больше, чем нескольких человек. — Натаниэль умер в Балтиморе вместе со своим отцом, — решительно обрывает его Эндрю. — А у меня уже руки в крови. Правда в том, что я наблюдаю, как кто-то умирает, или приказываю своему дяде убить кого-то, и это не потрясает меня так, как должно. Эндрю похлопывает его по виску. — Ты забываешь, с кем разговариваешь. Нил отвечает незамедлительно, тихо, но твердо. — Обстоятельства, которые сделали нас теми, кто мы есть, разные. Я вырос сыном мясника из Балтимора. Меня приучили к насилию. Я научился быть равнодушным к смерти. — И ты думаешь, я бы не убил доктора Пруста, если бы ты не убрал его с моего пути? Скажи мне, чем моя месть отличается от твоей. Скажи мне, почему убийство матери Аарона не ставит меня рядом с твоим отцом. И не начинай про контекст, потому что мы оба знаем, что если бы то, что случилось со мной, случилось с тобой, ты бы и пальцем не пошевелил. Эндрю выпрямляется, его дыхание учащается, раздражение обжигает кожу. Как Нил может не понимать такой простой вещи? Нил тоже садится, и при этом движении их плечи соприкасаются, инстинктивно прижимаясь друг к другу. — В глубине души ты хороший человек. Ты не мстишь за свою задницу, ты делаешь это, чтобы защитить окружающих тебя людей, — наконец произносит Эндрю. — Так что перестань мучить себя бесполезными мыслями. — Ты тоже. Эндрю издает короткий смешок, лишенный легкости, горький звук, который замирает в комнате. — Я уже знаю, кто я. На лице Нила появляется вызывающая улыбка. Он уже знает, что пожалеет о следующих словах, выходящих из этого рта. — Мой парень? Менее чем через секунду Эндрю снова опрокидывает его на спину, прижимая руку к горлу Нила в жесте, который должен был означать угрозу. — Я не твой парень. — Тогда я не против быть твоим парнем, даже если ты не хочешь быть моим. Адамово яблоко Нила двигается под его ладонью, и Эндрю хочется раздавить его; ему хочется свернуть ему шею. Он хочет поцеловать его, впиться губами в его горло, позволить Нилу прикасаться к нему, трахнуть Нила, быть оттраханным им... Он отпускает его и встает на ноги. — Ладно. — Ладно? — в голосе Нила слышится явное удивление; он явно не ожидал, что Эндрю так легко сдастся. — Называй меня как хочешь. О, он уже может представить выражение лица Би, когда она услышит. — Даже в присутствии остальных? — Мне все равно, что они подумают. А теперь идем спать. Дверь спальни открывается медленно, осторожно, чтобы снова не разбудить Кевина, который вряд ли будет в восторге, увидев время на часах. По какому-то негласному закону, вписанному в их движения, они оказываются в одной постели: словно инстинктивно зная, что им место именно здесь. Эндрю без слов опускается на матрас, отодвигаясь ровно настолько, чтобы освободить место. Нил проскальзывает рядом с ним, его холодные ноги касаются его, в дыхании все еще чувствуется привкус бессонницы. Несмотря на поздний час, Эндрю сразу понимает, что Нил никак не может успокоиться. Он чувствует это по тому, как тело рядом с ним остается напряженным, как натянутая тетива лука, готовая вот-вот лопнуть. Время от времени Нил ворочается, меняет позу, тихо вздыхает, стараясь не потревожить его. Эндрю закрывает глаза, но не перестает следить за каждым движением. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, что глаза Нила открыты, в темноте слишком много слов застревает у него на зубах, слишком много теней мешает ему уснуть. — Перестань ворочаться, — наконец бормочет Эндрю тихим голосом, не открывая глаз. — Ты меня раздражаешь. — Я не могу уснуть. Эндрю вздыхает. — Закрой глаза. Он протягивает руку и находит лицо Нила. С нарочитой осторожностью он прикладывает палец к его лбу и медленно ведет линию вниз, к кончику носа, затем снова вверх, неторопливо, словно подстраиваясь под ритм дыхания Нила, снимая все напряжение, которое, как он чувствует, тает под его прикосновениями. Этот жест прост и интимен, каждое движение его пальца подталкивает Нила к тому, чтобы он расслабился, погрузился в сон. Нил сначала напрягается, затем выдыхает, его дыхание постепенно выравнивается, становится менее напряженным, как будто само прикосновение отгоняет мысли, которые не давали уснуть. Эндрю придвигается ближе, уткнувшись лицом в изгиб шеи Нила. Одна рука лежит на груди, чувствуя, как замедляется биение его сердца. Они остаются в таком положении, неподвижные в ночной тишине, убаюкиваемые общим дыханием, пока сон не овладевает ими обоими, лежащих бок о бок.