Акт 1. В лунном свете

      

Тревога! Подъём! Что случилось? Пока ничего, но мне что-то приснилось, а что, я не помню

Я помню, что это был сон, я куда-то бежал, я не помню куда и зачем этот бег

Как будто бы кто-то вломился в мой сон и шептал, наклоняясь во тьме к моему изголовью

Как будто бы чьи-то шаги раздавались оттуда, где явно не может пройти человек

      

(Сплин. Тревога)

      Хмурый, промозглый осенний вечер в Готэме. Солнце появлялось только в сопровождении свинцовых туч. Все золото с деревьев уже давно слетело на землю и превратилось в грязь под ногами детей, бегающих с мячом по маленькому внутреннему двору, обнесенному со стороны улицы кованым забором.       На стареньких, но хорошо смазанных качелях сидела хрупкая девочка лет десяти в форме приюта. Худое личико опущено к земле, чтобы черные волосы закрывали его. Так легче погружаться в разговор, который царил в голове.       «Скучно. До тошноты скучно. Эти человеческие щенки мечутся туда-сюда, как тараканы. И даже не видят, что смотрят на них. Не смей вертеть головой — заметят», — нашептывал в голове, недавно появившийся женский голос, назойливый как муха, но удивительно заботливый.       Девочка сжала цепь. Кто? Где?       «По периметру. Двое. В темном. Стоят, курят, делают вид, что болтают. Третий в машине через дорогу. Уже час. Не сводят с этого места глаз», — протянула ее спутница с ехидной усмешкой, — «За забором сегодня небезопасно, птичка. Не высовывайся».       Слегка приподняв голову, девочка сделала вид, что осматривает черный раскидистый скелет большого дерева, при жизни вросший в забор и ставший с ним единым целым. Два темных силуэта в кофтах. Не местные. В Готэме чужих у детских домов не бывает без повода. По крайней мере, так утверждала рыжая воспитательница; она тоже замечала мутных людей и как-то выругалась при девочке, когда увидела, что один из них заговорил с охранником.       Из мыслей вырвал толчок в плечо; пришлось тормозить ногами, чтоб не влететь в обидчика.       «Зря ты остановилась».       — Эй, агнец! Замечталась? Или молишься? Хочешь отсюда уйти?       Трое мальчиков, крупнее и постарше, возвышались над ней. Самый круглый из них улыбнулся во весь свой рот, оскалив кривые зубы.       Она потупила взгляд, стараясь стать невидимкой. Так всегда работало с Отцом. Но здесь — нет.       — Че молчишь? Думаешь, ты лучше всех, потому что дочь пастора? — другой, поменьше, толкнул ее снова.       И тут пришлось посмотреть на них по-настоящему. И леденящий ужас медленно пополз по ее спине. Они знакомы, не по приюту. Откуда-то еще. Их лица, такие наглые и злые сейчас, она видела прежде — смиренными, послушными, на задних скамьях в церкви. Это были сыновья из общины.       «Ну вот, птичка. Нашлась семейка», — ядовито прошипел ехидный комментатор, — «Приехали проведать? Говорят, будто инкубаторы, что их вырастили».       — Слух ползет, тупоглазая. Про тебя. Мол, из дома уже едут. Отцу Иосии суд вернул опеку. Вот и приедет свои вещи забрать.       Ее мир, казалось, треснул как скорлупа. Звуки стали приглушенными, детский смех пропал. Стих ветер, свободно гулявший по площадке. Желудок свернулся болью, тошнотворное ощущение пустоты рвалось наружу. Дикий, животный ужас, никуда не ушедший, отступивший после двух месяцев переводов по приютам, снова вернулся и уже сжимал горло. Вот он, ее обычный мир — кровавые ритуалы, голод, страх и тьма.       «Беги. Дерись. Убей их. Сожги все к чертям! Мы можем защищаться! Не смей отдавать себя ему!»       Мальчишки сделали свое грязное дело — накаркали злую весть — и ушли. Сил хватало только на то, чтобы доползти до своей кровати во время отбоя, свернуться маленьким клубочком у подушки, пахнущей чистящими средствами, и погрузиться в полюбившееся одиночество. Ощущение приближающегося ада становилось практически осязаемым, его можно было черпать ложкой и давиться им, как отравой. Сон категорически не шел. Тени на стенах танцевали причудливый танец, когда немногочисленные машины проезжали мимо окон. Любой шорох превращался в знамение, что за ней идут. Любой шаг мимо комнаты сразу вызывал тихую панику. Он крадется. Он идет. Он едет, чтобы ее похитить.       Одна мысль вернуться, в тот сырой подвал, вызывает приступ тошноты. Ей чудилось, что нож снова касается ее кожи, надавливает на нее, и рука, уже в реальности, отзывается неприятным ощущением воспоминания от прикосновения. Мерещится, что пальцы снова проникают в ее волосы и натягивают их. Его безумные глаза, вожделеющие религиозного экстаза, горящие огнем, являются как призрак прошлого ужаса.       «Хватит!» — поток мыслей прерывает ее голос, — «Это ты должна внушать страх и трепет! Управлять кошмарами, а не они тобой!»       — Но я одна, а он сильнее и с паствой, — их разговор переходит в плоскость мысли, не тревожа остальных детей.       — Ты никогда не бываешь одна. И я мощнее всех жалких людишек, что идут за твоим отцом. И всех тех, кто встанет на пути к моей… к нашей свободе, — голос, твердый, заполнил собой все и не оставил места страху.       Она почувствовала чужие эмоции — ярость, злость, желание защитить. Ей хочется погрузиться в них. Утонуть в море, которое несет вперед в будущее без ее крови в адских таинствах.       Девочка медленно выдохнула. Дрожь в теле поутихла, сменившись тяжелым, готовым к бою спокойствием. Она сжала кулаки под одеялом.       «Когда он придет…» — мысль уже не крик отчаяния, а обдуманное решение.       »…то не найдет здесь никого», — тихо, но четко закончила за нее голос, — «Мы будем уже далеко. Согласна?»       Впервые за этот вечер ее веки начали медленно закрываться. Не от изнеможения, а от тяжелой, выстраданной решимости. Она засыпала не с мыслью о бегстве. Она засыпала с планом. Нужно всего немного времени — пару деньков.       «Согласна», — подумала она, и это было похоже на клятву.       И если он посмеет прийти — он найдет лишь пустую кровать. Холодную подушку. И тишину.

      ***

      Знакомый противный визг резко вырвал ее из тревожного, но глубокого послеобеденного сна.       — Вы немедленно должны покинуть приют! Вы не имеете права тут находиться!       — Это чудовищное недоразумение! Я требую сейчас же вернуть мне мою дочь! Вы разрушаете семью по навету! Я хочу её видеть!       «Пойдем, проверим, что там?» — голосу всегда интересно. Ее привлекают яркие эмоции, в основном, правда, негативные. И все же приходится встать и пойти. Лучше бы не смотрела.       Спрятаться за приоткрытой дверью самая разумная идея за весь этот день.       Иосия… его грубое лицо, всегда исполненное спокойствия, сейчас было перекошено, рот открыт в крике. Бородка, неизменная часть образа, растрепана. Он тряс костяным пальцем у бедной рыжей девушки перед лицом, не замечая ничего. Черное одеяние — будто крылья птицы, что прилетела добить.       «Родная, давай кинем в него камень? Большой какой-нибудь…»       Надо бежать! Почему тело отказывается поддаваться? Ноги приросли к полу. Он же ее тут не увидит?       «Так кричит… Может, у него глаз вывалится?» — в целом-то звучит славно…       Но нет, мужчина берет мгновение на перевод дыхания и опускает взгляд прямо на ее убежище. Глаза, горящие безумием, встречаются с ее испуганными.       — Мариам! Дитя мое! Я тебя нашел! — его руки тянутся вперед, игнорируя сотрудницу. Горло сжалось от знакомого удушливого запаха дешевого табака, — Иди ко мне! Пошли домой!       «Беги! Беги и не оглядывайся!» — звучит самый сладкий приказ. Она больше чувствовала, чем понимала, как руки отталкиваются от косяка, придавая ускорения. И слышит тяжелый топот и яростный животный рык хищника.       Ноги сами несли малышку. Страх заполнил все существо, но и помогал двигаться вперед на пределе возможностей детских ног. Однако она слышала его тяжелое дыхание все ближе и ближе, чувствовала, как пальцы вот-вот вцепятся в волосы.       Глаза застили слезы, не видя дороги, девочка свернула в холл и со всего разбегу влетела в высокую преграду. Чьи-то сильные руки подхватили, смягчив столкновение. Прежде чем малышка успела понять что-либо, эти же руки легко приподняли ее с пола. Мир закружился, и через мгновение она уже сидела на руках у незнакомца, прижавшись к теплой ткани дорогого плаща, в поиске защиты, как котенок, которого подобрали на улице.       Единственное, что оставалось — прижаться еще сильнее. Может, незнакомец все поймет неправильно и отдаст ее?       — Не смотри. Все в порядке. Я не отпущу, — такой спокойный, низкий голос, казалось, весь шум пропал и топот настигающих шагов стих. Незнакомец прижал сильнее и прикрыл ей глаза большой теплой ладонью, не давая смотреть в сторону преследующего, прижимая голову девочки к плечу. Кокон из приятной темноты и дорогого запаха окутал, погрузив в умиротворяющее спокойствие.       — Отдайте мне мое дитя! — просипел голос преследователя и стал громче, будто тот приблизился. Запахи ладана и табака, такие въедливые и всеподавляющие, ударили в нос, — Она моя кровь! Моя плоть! Не смей ее прятать! Кто ты вообще такой, чтобы мешать отцу забирать свою кровь?       — Дети тут не просто так, — незнакомец даже не шелохнулся, — А вам могу предложить удалиться. С ней всё будет в полном порядке. Вам же настоятельно рекомендую обсудить дальнейшие шаги со своим адвокатом. Через официальные каналы.       Не слыша предупреждений, создавая много шума, Иосия метнулся вперед. Незнакомец же лишь сделал шаг и развернулся в сторону, где по звукам чертыхнулся и чуть не упал отец.       Послышались сирены. Иосия озлобленно рыкнул и резко выбежал, хлопнув дверью. Только тогда ладонь медленно отстранилась. Девочка зажмурилась от внезапного света, потом нехотя открыла глаза.       — Мистер Уэйн, спасибо вам большое! Простите! — рыжая сотрудница чуть ли не кланяется.       «Спас ее. Спас тебя. Мне нравится».       — Так это та самая девочка? Все в порядке. Он больше тебя не потревожит, — он положил освободившуюся руку ей на спину.       «Так вот оно что! — голос в ее сознании просиял зловещим торжеством. — Оказывается, наш благородный спаситель не случайный прохожий. Он охотился за тобой, птичка. Интересно, что ему от нас нужно?»       — Да, мистер Уэйн, это она. По документам Мариам, но это имя она не признаёт, — рыжая сама узнала это только недавно, и, вторя ей, девочка мотает головой. Воспитательница на мгновение замирает, взгляд её скользит от лица девочки к лицу мужчины и обратно, — Вы знаете, а глаза… Прямо точь-в-точь. Такие же… ледяные, пронзительные. Я сначала даже не заметила.       — Да? Не обращал внимания, — он долго смотрел ей в лицо, будто сверяясь с каким-то образом, — Поедешь со мной? У меня большой, но очень пустой дом. Моему сыну не хватает друзей.       «Да! Давай! Соглашайся! Все лучше чем повторно ждать Иосию здесь.»       Девочка в нерешительности замерла, но все же кротко кивнула.       — Мистер Смит, давайте окончательно подпишем документы по опеке, — обратился он к подошедшему мужчине в очках, директору приюта, после чего его взгляд вернулся к девочке. Его пронзительные голубые глаза, холодные и оценивающие, сейчас смягчились особенной теплотой, — И, думаю, мы захотим поменять имя.       Секунды тянутся мучительно долго. Сначала из горла выходит только хрип. Слова даются с трудом.       — Мелони, — шепчет девочка, очень тихо, на грани слышимости, — как в «Унесенных ветром».       — Мелони Уэйн, — подтвердил мужчина, — И мы уедем в течение часа.       — Да, конечно мистер Уэйн, — на лице директора смесь облегчения и желания угодить.       Реальность произошедшего доходила постепенно. Когда мужчины ушли, рыжая лишь улыбнулась, в ее глазах — грусть, гордость и шок.       — Тебе стоит собрать вещи, — и протягивает пакет, — такой человек как мистер Уэйн не любит ждать.       «Да нам собирать-то особо нечего, но пойдем»       Ее уголок вообще самый аскетичный. Подойдя к тумбочке, осмотрелась. Ни игрушек, ни дневников. Только смена белья, серая приютская форма, от которой теперь веяло тоской и несвободой, и он, спрятанный под матрацем, обернутый в бумагу несколько слоев, кулон в виде месяца из полупрозрачного белесого камня на шнурке, который она в этот раз предпочла надеть и спрятать под одеждой.       Мелони собиралась уже уходить, когда ее взгляд упал на окно. В пластмассовой раме стояло тронутое временем стекло. На улице у черной машины общались двое. Мистер Уэйн говорил, его лицо было серьезным, а жесты — точными и собранными. Директор лишь кивал, сжимая в руках папку с документами.       «Процесс уже запущен. Маховик закона и денег начал раскручиваться» — ехидно заметил голос.       Наблюдать за этим — привычка. Когда кто-то опять решал за нее ее судьбу. Однако такое спокойствие, такая эффективность… все это в новинку. Впервые за долгое время не было страха, лишь тихая, настороженная надежда.       Развернувшись и забрав свой тощий пакет, девочка вышла из комнаты, в дверях почти столкнувшись с той самой воспитательницей. Она стояла с влажными глазами и печеньем в руках.       — Мелони, — новое имя звучало странно, она запнулась, сунула ей в руки печенье, — Пиши нам, ладно?       Приняв печенье, малышка щурилась и слегка наклонила голову. Писать конечно не собиралась, просто всматривалась в лицо, пытаясь его запомнить, в глазах девушки — такая искренняя, честная доброта, что Мелони заставила себя кивнуть.       Брюс ждал ее в коридоре, посмотрел на пакет, потом на лицо. Взгляд оценивающий, но не осуждающий.       — Это всё?       — Да.       Он кивнул, как будто так и должно было быть, и протянул руку. Не чтобы вести, а чтобы проводить. Девочка помедлила и все же приняла предложение, большая ладонь, ощущалась теплой и немного грубоватой.       — Тогда поехали домой… Мелони.       «Имя все-таки звучит странно» — беззлобно хихикнул голос.       Они направились к черной машине у ворот приюта. На мгновение она обернулась, и ее взгляд зацепился за одиноко стоящую фигуру. В темном капюшоне, накинутом на голову, нельзя было никого опознать, ничего не сделав, человек развернулся и ушел.       Дверь машины глухо закрылась, оставляя прежний мир позади. Худой пакет закинут на заднее сиденье, а Мелони села рядом с Брюсом, казалось, так намного безопаснее. Только монотонный шум двигателя нарушал молчание. Украдкой поглядывая на своего спасителя, она следила за его реакцией.       Казалось, его профиль высечен из гранита, он смотрел прямо перед собой, на дорогу, но каждые несколько секунд бросал быстрый взгляд то на зеркало заднего вида, то на боковое. Слишком часто.       Автомобиль вилял между потоком, уезжая на второстепенные дороги и вновь возвращаясь на главную. После недолгого период спокойной езды, он свернул с трассы на узкую проселочную дорогу, ведущую через темный лес. Фары выхватывали из мокрой тьмы стволы деревьев, похожие на черные барьеры.       «Странный способ добраться до нового дома. Не находишь? Спроси!» — ее голос казался намеренно наигранным, как когда очень страшно, но нельзя этого показывать.       Страх, притупленный адреналином и шоком, начал медленно возвращаться, подпитываемый этой тишиной, этим необъяснимым маршрутом и напряженной спиной человека рядом.       — Мистер… Уэйн? — собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, едва слышно сквозь шум мотора.       Он вздрогнул почти незаметно, словно забыл, что не один. Его взгляд на секунду метнулся к ней, затем вернулся на дорогу.       — Да, Мелони?       Машина резко затормозила перед глубокой лужей, и девочку вжало в кресло. Сердце заколотилось где-то в горле.       — Почему… почему мы едем не по главной дороге? — голос дрогнул.       Машина замедлила ход, объезжая выбоину. Мужчина казалось, взвешивает, что сказать.       — Главная дорога… небезопасна сегодня, — наконец произнес он, и в голосе не было успокоения, а лишь суровая, откровенная правда, которая испугала еще больше.       «Он знает. Чует их. Или уже видит», — голос прозвучал не ехидно, а настороженно, почти серьезно, — «Спроси его еще. Спроси, кто».       — Из-за… кого? Из-за того, кто нас преследует? Из-за… меня? — выдохнула Мелони, не ожидая, что произнесет это вслух.       Брюс резко повернул голову к ней. Его глаза сузились на долю секунды — от удивления, что она угадала, или от чего-то еще, — будто всматриваясь внутрь. Затем взгляд снова стал непроницаемым.       — Чтобы ни случилось, мы целыми доедем до дома, — голос звучал уверенно, но тихо, однако так уверенно, что нельзя было усомниться.       Лес за окном становился непроглядным, дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Фары боролись с тьмой, отвоевывая всего несколько метров видимости.       Он снова посмотрел в зеркало. На этот раз его плечи напряглись.       — Мелони, — голос стал низким и очень четким, каким он говорил в приюте. — Я хочу, чтобы ты опустилась на пол. Как можно ниже. И не поднимала головы. Поняла?       По спине пробежал липкий ледяной холод, до тошноты родной. Она молча, послушно сползла с сиденья, уткнувшись коленями в коврик, прижимаясь лбом к холодному пластику торпедо.       — Хорошо. Чтобы ни случилось, не вставай.       Двигатель взревел раненым зверем. Машина прибавила скорость. Девочка вжалась в свое укрытие, пытаясь сосредоточиться хоть на чем-нибудь, дыхание мужчины стало ровнее, глубже… как перед боем. Перед рывком.       В салон ворвался яркий свет чужих фар. Их догнали. Машина вновь рванула вперед. Из-за поворота, затянутого дождевой пеленой, вспыхнули еще одни фары. Грузовик без прицепа, старый, ржавый, выполз на дорогу, будто адский зверь, полностью блокируя проезд.       Брюс резко ударил по тормозам. Автомобиль занесло. Мелони врезалась головой в нижнюю часть панели, из глаз брызнули слезы, пришлось чуть приподняться, заглядывая в ужас окружающей действительности.       Четыре тени выползли из задней машины, а из передней вышел лишь один, пассажир, обогнул капот, играя ломом в руке, и вальяжно направился к ее двери. В машине напротив сверкнул огонек зажигалки, и тление сигареты.       Брюс выругался сквозь зубы — тихо, но с такой яростью, что Мелони сжалась еще сильнее. Его рука потянулась к бардачку. Нервным, отточенным движением распахнув дверцу, он достал какой-то цилиндр и несколько металлических предметов.       — Не вылезай. Не выходи, — его приказ резкий и абсолютный. — Что бы ни случилось.       И в момент, когда он открыл дверь, первое, что встретили их преследователи, — этот самый цилиндр, взорвавшийся белым дымом, который ползуче схватил четверых. И только тогда он вышел в дождь один. Его силуэт, казалось, стал огромным, накрывающим все то, что посмело ему помешать. Мир сжался до ударов капель дождя по капоту.       Три звука удара — три звука падающих тел. И крики пострадавших, лежащих на земле, амбалов.       Ее отвлек мерзкий звук скрежета металла о стекло. Справа. Над ней. В окно долбился человек с ломом, но вместо осколков, которых он ожидал, пока было лишь несколько царапин. Лицо нападавшего исказилось в немом удивлении.       Мелони успела за секунду сжаться вновь. Дым рассеивается. Осталось только двое противников на поле. Четвертый, из задней машины, прихрамывая, пытался отползти к укрытию за их автомобилем. Брюс двигался к нему с пугающей, хищной грацией.       Одно точное движение — и тот упал, обездвиженный.       Мужчина развернулся. Человек с ломом, оправившись от шока, снова и снова бил по прочному стеклу, уже не пытаясь его разбить, а просто вымещая ярость.       И в этот момент открылась дверь грузовика. Мерзкий скрежет ржавого металла будто порезал уши. Фигура казалась болезненно знакомой. Сами ощущения. От разворота плеч, от движений, тягучих и плавных, неуместных в такой ситуации. Это не Иосия, но очень близкий его сподвижник. Туповатый и очень самонадеянный Эзра, привыкший подчиняться Отцу и подчинять тех, кто ниже. В руках у него блеснул кусок металла. Дробовик.       Не целясь, ублюдок просто подошел на несколько шагов, уперев приклад в плечо.       — Отойти, Уэйн! Ты нам нахер не сдался! Только девочка! — рев полон глупой уверенности, что он хозяин ситуации. Крик человека потонул в раскатах грома.       По загривку пробежали мурашки страха. Сейчас спаситель просто отдаст ее им, и все на этом кончится…       «Он его убьёт. ДАЙ МНЕ ВОЛЮ! Одно мгновение, и все кончено!» — оглушительная волна эмоций накрыла сознание. Воздух стал практически горячим. Щелчок взведенного курка слышен даже сквозь дождь. Ствол смотрел прямо в грудь защитника.       Все произошло за мгновение. Рука Брюса метнулась к поясу. В воздухе блеснула сталь. Вместо глухого выстрела раздался дикий, животный вопль. Металлическая звездочка с хирургической точностью впилась в правую руку, заставив увальня разжать пальцы. Дробовик с грохотом упал в лужу.       Вернув свое внимание к человеку с ломом, тень двинулась вперед. Амбал остался один, отсутствие количественного превосходства выбило из него всю уверенность. Он замер на секунду. Этого хватило. Раздался короткий, сухой хруст — и лом с глухим стуком упал в грязь вместе с телом.       Эзра, раненный, истекая кровью, корча гримасу боли, залез в грузовик. Дверь захлопнулась, и машина рванула с места, с визгом шин скрывшись в темноте, съеденная ночью.       Тишина звенела, словно разбитым стеклом, нарушаемая стонами нападавших, ползающих в грязи. Дождь все еще лил. Брюс все еще стоял. Его грудь быстро вздымалась и опускалась. Он очень медленно начал двигаться в сторону водительского сиденья. Взвешивая каждое действие, сел и хлопнул дверью. Салон наполнился запахом пота и дождя. Так прошла минута. Тяжелое дыхание успокоилось. Битва начала отпускать.       Мелони медленно поднялась с пола и опустилась на сиденье. Ее взгляд блуждал по лицу и рукам. На правой руке сбиты костяшки, медленно стекали черные струйки и капали на пол. Он не замечал этого, смотрел в никуда, все еще находясь разумом в драке.       Не задумываясь, она потянулась к его руке. Очень аккуратно, чтобы не спровоцировать, маленькие бледные пальцы коснулись руки мужчины. Брюс вздрогнул, как от удара током, и резко обернулся. У него отчужденный, расфокусированный взгляд, смотрящий сквозь нее. Секунда — и он с ней, и на лице проявляется усталость. проследив взгляд девочки, поднял руку, осматривая.       — Не моя. Не волнуйся, — голос хриплый и усталый. — Давай… давай это будет наш секрет. Хорошо?       Она смогла лишь кивнуть.       Они просидели так примерно полчаса, хотя, конечно, условно: ни Мелони, ни Брюс точное время сейчас сказать были не в состоянии. Дыхание обоим давалось тяжело: одному — после тяжелого боя, второй — из-за пережитого стресса.       «Кажется наш старый «любитель овечек» попытался откусить больше чем может проглотить», — голос сочился злобным довольством, — «Малыш, а вот и первый гвоздь в крышку гроба нашей «чудесной прошлой семейки». Я в восторге от его злости»       Остаток дороги сопровождался странным ощущением нереальности произошедшего, по крайней мере для девочки. Когда Брюс предупредил, что они почти приехали, она не поверила своим глазам. Стоит признаться честно, когда он сказал про большой дом, и в голову не могла прийти мысль, что говорилось о поместье. Здание было…старым, тяжелым, серьезным, монументальным, но с проблесками жизни — окошками горящие светом. Сначала машина проехала в ажурные ворота и еще небольшое расстояние прежде чем достигла конца. Дождь уже стих, о нем напоминали разводы на стекле, да большие лужи.       Главную дверь открыли одновременно с тем, как был заглушен мотор. На пороге стоял пожилой мужчина. Весь он идеальный, от осанки до кончиков туфель, на лице застыла маска напряженного ожидания.       — Это Альфред Пенниуорт, наш дворецкий, — быстро бросил Брюс, выходя и открывая дверь машины с ее стороны, помогая выйти. Голос у него — очень уставшего человека, — Мы дома.