блядские могилы

Существовал на этой земле маленький, непримечательный рай, на заднем дворе. По нему разгуливал туман, похожий своей скромной формой на чей-то назойливый силуэт, стучащийся в окна, но на пороге так и никого не было. Одиночество убого. Бедный наш охранник, оставшийся на ночную смену на этом кладбище! Его домик горит тёплым жёлтым светом, привлекая всю дрянь. Кто-то над душой всё же стоит. Дверь открывать даже самые конченные не полезут, счесть за галлюцинации гораздо проще. Верить тут ещё во всякую шваль! Как старые, отдавшиеся времени, поверья. Ничего такого не существует. Мигом же тут забарахлила рация. Неравнодушно зловещее присутствие, оно мечется туда-сюда, рассматривая со всех ракурсов. Глупость! Словно дух неразумного кого-то, или неудавшегося шутника. Шелест листвы мешается вместе с шорохом его ботинок за стенами да и надменными смешками. И безвреден физически, и опасен в то же время психологическими пыточками. В вакансии не писалось ничего о таких вещицах, разве что в книжках да историях от всяких полоумных детей. По окну стучит настойчивая дождевая вода — погода плавно стала портиться, следуя по собственным прогнозам. Ночь сегодня холодная да мокрая будет. Надо бы перекурить отойти за заборчик, наружу, подальше от всего.. Неважно каким образом судьба довела его до жизни такой — важен один лишь неблагоприятный результат. Дым стремится в небо, но рассеивается на высоте менее двух метров. Запах едкий, тошнотворный приносит удовольствие на минуточку, щекоча что-то внутри черепа. Словно бегут тысячи крошечных букашек, или хлещет внутреннее кровотечение. Спраут крепко держит сигарету, не балуется, не крутит её между пальцами — такой из себя брежный и уважительный. Лишь прикрывает глазки шляпкой, стыдясь одного дождя; нет, просто укрывается от капель. Сигарета почти гаснет, фонарь рядом мигает, встряхивая мозги небрежно. — “уверен ли ты, Спраут, что тебе не ‘пора’?” — шепчет ему на ушко игривый так называемый ветерок. Спраут вздрогнул, оглядываясь по сторонам, но не цепляя ничего подозрительного. Спать нужно побольше, да и таблеток пить, продолжая убивать свои беспомощные слабые органы. Снаружи так силён и смел, но внутри него лишь кучка изношенных и ворованных органов. — “ну и ну” , — Спраут откинул в сторону использованную сигарету, всё ещё дымящуюся последней ноткой жизни. Завелось тут. Но охрана же охраной, кому же жаловаться на то, что на работе нужно работать? Калитка грохочет, звенит старый замок. Опять какие-то некрофилы пожаловали! Из кабинки заставили снова выйти. В руках бездарный фонарик, рука подёргивается от чистого бешенства. Готов прихлопнуть любого, кто сюда пожалует, однако. Только прихлопнут на этот раз его самого! Упал с крыши камушек, непонятно что там делал который, прямо на голову Спраута. Был он мал и не тяжёл, может сегодня и счастливый день. Перед глазами полетели мушки, но стала округа белее, светлее, ярче и добрее. Контуры могилок и цветов стали чётче, темноты словно и не было никогда здесь по ночам. Что-то течёт по затылку, щекоча чувствительную поверхность, заставляя сморщиться и чесаться безостановочно, пока не порвёт все артерии к херам. Только без этого сегодня, опять что-то пронеслось или эта жижа полилась прямо в глаза. Или оно направилось в лоб, или в нос, или в рот, или в щёку, или в кадык, неважно куда! По подбородку пустилось что-то прозрачное, липкое, пенестое, взор устремился вперёд — кто-то плавной походкой шагает. Дал ли резкий хлопок возможность видеть в темноте? Самую настоящую? В уголках крадётся последняя темнота. Раздался очередной грохот — что-то другое грохнулось бессовестно на плитку, затем и треск. Её кусок отлетел в сторону. Голова трескалась абсолютно также, никакой индивидуальности. Ухо подцепляет чужие тихие шаги, кто-то подошёл сзади, что-то требуя своим одним присутствием. В чём же Спраут опять провинился? На него направлен этот самолюбивый взор, настаивая обернуться, но Сидли не поддавался. Ишь какой упёртый. — “ты даже не хочешь смотреть мне в глаза.. И на меня в целом. Это ранит сильнее тех скальпелей” , — нашёл время поныть голос чей-то незнакомый. – “извините, а вы кто будете?” — Спраут смотрит вдаль, отходя с опорой на калитку. Какое неуважение! — “..прости что?” — всё это вело в такие мрачные края, откуда живым не выбраться. Сны какие-то непонятные. Двинулся работяга вперёд по тропинке, волоча свои уставшие ножки к могилкам. Что-то его прижимало к земле, делая задачу перебраться куда-нибудь сложнее. Шаркают его ботинки громко, привлекая излишнее внимание. Этому голосу оно даром не сдалось. Пальцы цепляют одежду, тянут к себе, хотят отчаянно контакта. — “я всю жизнь с тобой” , — шёпот раздражает уши. Спраут не верит этим бредням, закатывает глаза, отбрасывает всё, что может находится сзади, и настаивает подойти к тем могилам, словно именно там и вся семейка собралась как за добрым столом. Домашняя атмосфера, по которой даже скучать и не хочется. Плывёт окружающая среда, закрадывается уголок той фигуры, чей голос позванивает в краях ушей, перед глазами. Людей похожих видел, но конкретно этого вовсе нет. Он весь в белом как священник какой-то, как белый человек! — “ты от меня никуда не убежишь” , — вот и правда, все пути перегородил. Ишь какой умный. Спраута схватили за руку, стали тащить куда-то не совсем туда, куда предписано и надо. Не любит он таких настойчивых, но кто тут спрашивал? Бьётся невесомость об его бока, скорость без крика не стерпеть. Перепонки напряглись, уши насмерть заложило вместе с носом, хлынула из ран кровь. Свет выжигает сетчатку, пронзая глазные яблоки, добираясь до бесчувственных извилин. Кончики пальцев и на руках, и на ногах дают о себе знать, немеют и колются, добавляя в эту кашу всё больше и больше ингредиентов, параллельно с взрывающимися внутренностями! Скрутили неожиданно всё в спираль, ничего не осталось кроме белого света. Даже воспоминаний. Оно как-то же вывернулось наизнанку, отправляя в далёкое-далёкое забытое место. Эта кухня, этот запах ленивой и старой еды, маленького бюджета и вонючих препаратов охватывает и глотает целиком. Оборудование покрыто пылью, а стены плесенью. Что-то светится в окне — это ничего, просто очередной блеск полых надежд, не обязательно оправдывающих свои яркие, громогласные наименования. Больше как обзывательство, засунутая куда не нужно метафора, гипербола, тот, кто это пишет, вообще имеет представление об этих терминах?? Тут ни души, но громкое дыхание, оно рычит, нарыпаясь за уголками. Всё кажется таким высоким, таким большим и опасным. Плитка ноет под ногами, чуть ли не трескается. Смотрит Спраут на неё, а глаза идут не туда, подхватывая выделяющуюся в темноте белую, длинную ночнушку. Вот кто его с девочкой тут путал. Почему же его разум всё ещё обо всём осведомлён. Тут бегает красный кружочек и по стенам, и по полу — за ним не уследишь. Однако, как же интересно залезть в самые дебри! Шаг за неловким шагом вперёд, темнота рассеивается, встаёт более и более чёткий любопытный видок, видит всякие рваные, выцветшие бумажки да плакаты, да расписания, да графики всякие. Эти разные буковки и слова, написанные на родном сербохорватском, вводили в заблуждение. Ручку свою, запачканную кровью и синяками, протянет повыше — не достанет, не сорвёт, как бы ни хотелось. Тут выхода никакого не наблюдалось, не помнить откуда и куда шёл тяжко и паршиво, хочется обратно вернуться домой, покушать тёплого супа, который принесёт отец к столу с заботой. А нет, ошибся — вот он, деревянная дверь слилась с остальными, плохо анонимничает! Открывает, истошный скрип ушки режет нежные, это не то, что он думал, — кладовка. Тут одни пауки и опарыши. Зато не один в конце-концов! Они добрые; лишь кусаются, не лезут скальпелями под кожу и мясо без обезболивающего. Ишь какая неблагодарность льёт из уст случайных мыслей Спраута! Тут в углу затаилось, прижалось, прячась от мира внешнего, жестокого, ведро, полагаемо мусорное. Чья-то макушка красовалась с этого узкого удушающего пространства. Волосы ли это? Или странные пищевые отходы? Заглядывает поглубже, поближе и повнимательнее — да там целый суп! Целое ведро, наполненное кровью, в которой плавают раздробленные органы да конечности. Почему же оно не пахнет? Что это? Кто.. Каково это было видеть маленькому Спрауту? А нечего жаловаться. Что-то в этом супе отсутствовало, хоть и сердце, и кости, и ручки да ножки были, и ещё что-то склизкое. Откуда же ему знать как выглядят абсолютно все внутренности? Помутнение, головокружение — готов упасть головой вниз, несмотря на своё состояние после пересадки! С глаз хлынули слёзки, не сумеет разум смириться с увиденным. Лицо этого человека изуродовано, перемешано со всем остальным. Вот и побежал жаловаться мамочке прочь, врезаясь во всё, что стоит не так. Познакомились тогда.. Вокруг всё белело, лишь одна чёрная мушка пролетала. Хлынет к голове весь этот груз. Зачем так негуманно о себе напоминать? Этот паренёк стоит всё ещё рядом, заглядывая в самую душу, ожидая какой-нибудь реакции простейшей, а видит только гораздо высшее, чем ожидал, — гнев. Осмелился тут противничать ходу событий, слишком много ли на себя не берёт?! Однако, не набросится на бестелую душу, не получится, слаб уж сильно в представлении таком. Живое, жалкое существо, запертое в клетке чужеродной плоти. — “ну что, когда почки возвращать мне думаешь” , — он сидит напротив, топает ножкой по полу. — “я же не многого прошу. Верни мне то, что было моим” , — он хихикает, ехидно хлопая Спраута по плечу. — “..какие почки?” — как слепой котёнок, нормальная реакция! Этот человек садится ему на коленки. Он и лёгкий как пёрышко, и мягкий как подушка. Нынче подушки — роскошь. Или это приевшаяся старая привычка. Не в этом всём дело. Его ногти готовы лезть под кожу, отыскивая давно потерянное.. Щекочит бок рука, как вдруг оно и как ожидалось в глупенькой идее делает скромненький разрез. Как же он так без посторонних предметов? Легко преодолевает препятствие в виде всяких тканей и мышц, цепляют кости позвонков неуклюже, искать не умеет, или это уж очень волнительный процесс для кумушки. Попадается первой та, что подальше, не спряталась! С криком Спраут раздался мокрый хруст, водопадом полилась кровь на твёрдый пол. … Наступал очередной солнечный денёк, город заполнялся людьми, один лишь уголок этот пустовал. Наняли нового охранника, не оставаться же им без помощи. Просто-напросто замяли, забыли, забили. Никто ни объявлений не клеил, ни в газетах не писал. Почему же всех ищут, а Сидли нет? После его пропажи тут поселился на постоянной основе парнишка, ликом до жути напоминающий стёртое фото с детской могилки. Он носит шляпу с виду скромненькую, бедненькую, но сплетены вокруг неё достойные из себя белые и чёрные цветы, чередующиеся в своём семиместном букете. Сзади болтается плащ как тряпка. Дружелюбен этот взрослый, только закрыт, а его смешки прохожих пугают всё больше и больше с каждым днём. Всё желание отбил прийти к близким погостить! Он иногда и сам подойдёт, а иногда не даёт и на метр ближе подойти — бросается в бегство, хотя его выносливость желает лучшего. Но он так свободен.. Получил то, что нужно. А за ним вечно плелась навязчивая, недовольная и завистливая чёрная кошка. Или же та на него тяжело обижена, тяжело им ранена. Но вроде как он и не живодёр, не покормил? — “ой! Ой! Здравствуйте! Гостинцы принесли? Какая забота!” — спокойную тишину разрывает его мягкий, доброжелательный голосок, но гость всё же дёргается непроизвольно, что-то подсказывает, побуждает. — “я Космо! Душа этого места, ахаха..”