И снова ты

Университет. Николас жил у тётки, двоюродной сестры матери. Она была уже в возрасте, исправно брала деньги за комнату и не упускала случая его поучить, зато эксплуатировала по полной. Николас смиренно выполнял все её поручения: то картошку чистил, то в магазин бегал. Он привык, что его желания никто в расчёт не брал. Друзей у него не было, ибо шумные компании он предпочитал заменять тишиной библиотеки и шелестом страниц. Любовь к книгам и привела его на филфак МГУ, причём с первого раза и на бюджет. Сейчас шёл последний год обучения. А ещё Николас был закоренелым романтиком. Втайне он мечтал о тихом семейном счастье в собственном доме — с садом, качелями под раскидистой яблоней, камином и двумя сенбернарами. Его умиляли эти большие, добрые увальни. Но всё это были лишь грёзы, призванные скрасить его будни. Последний год ознаменовался ещё кое-чем. Вернее, кем-то. Он стал то и дело сталкиваться с Елисеем с журфака: то в библиотеке, нагнувшись одновременно за одной упавшей книгой, то в очереди за кофе, то на лекциях по поэзии Серебряного века, куда Елисей заглядывал, видимо, за вдохновением. Елисей не причинял беспокойства. Наоборот. После каждой мимолётной встречи, любого, даже пятиминутного разговора, Николас чувствовал странное тепло внутри. А в конце Елисей всегда с лукавой улыбкой вручал ему яблоко. «Чтобы мозги работали, филолог», — подмигивал он. Николас сделал вывод, что Елисей, должно быть, обожает яблоки. Сам он ел их без особого восторга, но обожал аромат — свежий, летний, навевающий мысли о доме. «Вот будет у меня свой сад, — мечтал он, — обязательно посажу яблони: Антоновку, белый налив…» И вдруг картина в воображении ожила: яблони с румяными боками, и Елисей, который срывает плод, проводит им по рукаву своей яркой рубашки, с хрустом вгрызается в сочную мякоть. Сок стекает по его подбородку, а Николас… Николас подходит и губами… — Ого! Что за чушь! — Николас сгорал от стыда перед самим собой. Яблоки от Елисея он брал, но почти всегда потом отдавал первому же встречному ребёнку по пути к тётке. В тот день он шёл в университетское кафе, договорившись встретиться с Валентином — тем самым общим знакомым, что вечно пытался их «свести». Николас обещал ему свой бесценный конспект по древнерусской литературе. В универе его звали сокращённо — Никол. Все твердили, что полное имя выговаривать долго, если нужно окликнуть его в коридоре. Он не возражал. Открыв дверь кафе, он сразу их увидел: Валентина и… Елисея. Они о чём-то оживлённо болтали, и Елисей заливисто смеялся, откинув голову. Он был, как всегда, одет с вызывающим шиком: в синий свитер с широким воротником и джинсы невероятного алого цвета. Ярко-синий ему удивительно шёл, оттеняя золото волос и загар. Присутствие Елисея не удивило. Валентин был тем ещё проказником. Зачем ему это было нужно — непонятно, но Николас… Николас не возражал, потому что этот яркий парень с яблоками ему определённо нравился. У Елисея только что закончилась лекция, и они болтали с Валентином у выхода из аудитории, где она проходила. Валентин уже собрался уходить, но на прощание небрежно бросил: — Ладно, я тогда в кафе, кофе буду пить. Кстати, там наш Никол будет, я у него конспект брать буду. Эта фраза мгновенно изменила все планы Елисея. Он резко поднял голову: — Постой, я с тобой. В его рюкзаке уже лежало очередное яблоко — специально для Никола. Эта странная традиция началась случайно, но быстро стала ритуалом. Елисей даже не знал, любит ли Никол яблоки на самом деле. Это было неважно. Важен был сам момент — предлог ненадолго задержать его руку и заглянуть в те самые синие глаза, глубокие и спокойные, как тёплое море на рассвете. В них хотелось тонуть снова и снова. Они сидели за столиком, и Валентин рассказывал какую-то забавную историю, жестикулируя и громко смеясь. Елисей кивал и улыбался, но его внимание было приковано ко входу; взгляд то и дело скользил к двери, выискивая в потоке студентов единственного, кого он ждал. Наконец дверь открылась, и в проёме показался Никол. Сердце Елисея ёкнуло и забилось часто-часто, будто пытаясь выпрыгнуть навстречу. Внешне он сохранял полное спокойствие, лишь уголки губ дрогнули в сдержанной улыбке. — Привет, Никол, — его голос прозвучал чуть хрипловато. Он протянул руку для приветствия и намеренно задержал крепкое, тёплое рукопожатие на секунду дольше обычного. А затем, с лёгкостью факира, извлекающего монету из воздуха, Елисей достал из рюкзака яблоко — румяное, блестящее. — Держи. Чтобы мозги не перегрелись от древнерусской мудрости, — он вручил плод, успев снова поймать взгляд Никола и утонуть в его бездонной, прохладной синеве. Они ещё немного посидели в кафе, пили кофе, ели пирожные, и Валентин продолжал рассказывать весёлые истории. Елисей то и дело смотрел на Николаса, пытаясь поймать его взгляд, но Николас о чём-то глубоко думал, всё время теребя рукав своей рубашки. Его взгляд был плавающим и ни на ком не задерживался. Пришла пора расходиться, и вдруг Валентин спросил у Николаса: — Ты нашёл попутчика в Питер на эти выходные? И, не дожидаясь ответа, повернулся к Елисею: — Он собрался ехать в Питер. Посмотреть на развод мостов и куда-то ещё сходить… Теперь Валентин снова посмотрел на Николаса: — Куда? — В Кунсткамеру, — склонив голову и снова потеребив рукав, ответил Николас. Валентин усмехнулся: — Ну, а попутчика нет. Не страшно, в крайнем случае там найдёшь и… — Я! Я поеду! Когда? — Елисей поднял руку, как в школе. У него застучало сердце, и он машинально прикрыл его ладонью. — В эту субботу, на «Стреле», в воскресенье обратно, — Николас произнёс это, слегка заикаясь и не зная, как выправить голос. Его душа… взлетела к небу в этот миг. Питер - город мечты. В пятницу вечером они встретились на вокзале в назначенное время, но билеты оказались в разных купе. Елисей, используя всё своё обаяние, поменялся местами с грузным мужчиной, которому досталось место на верхней полке, а у Елисея была нижняя. Мужчина с радостью согласился. Когда поезд тронулся, за окном уже была ночь. Елисей предложил выпить чаю из термоса. Николас кивнул. Он сидел на своей нижней полке, а Елисей устроился рядом. Каждый раз, когда он тянулся за печеньем, его локоть касался руки Николаса, и оба каждый раз вздрагивали, будто их бил ток. — Я всегда мечтал побывать в Питере, — тихо начал Елисей, отламывая кусочек печенья. — Не только ради мостов и музеев. Мне говорили, там есть такие маленькие дворики-колодцы... Заброшенные, с аутентичными граффити и винтовыми лестницами. Говорят, там настоящая душа города прячется. Хотел просто побродить по ним с фотоаппаратом. Николас молча слушал; его синие глаза в полумраке купе казались ещё глубже. Он не сводил с Елисея взгляда, и их глаза то и дело встречались, заставляя обоих смущённо улыбаться и отводить взгляд. — Я бы... я бы тоже сходил, — наконец выдохнул Николас, снова теребя рукав. — Если ты не против компании. — Я только за, — Елисей улыбнулся так, что у него появились лучики в уголках глаз. — Тогда это будет наше маленькое приключение. Вскоре они погасили свет и легли спать. Но Елисей, лёжа на верхней полке, почти всю ночь не смыкал глаз. Он смотрел вниз, на смутно виднеющийся в темноте милый силуэт спящего Николаса, прислушивался к его ровному дыханию и думал, что эта поездка уже стала лучшим приключением в его жизни. Утренний Петербург встретил их прохладой и лёгким туманом, стелющимся над мостовыми. Первым делом они нашли небольшой, но уютный отель «У Анны», притаившийся на тихой улице недалеко от Сенной площади. Высокие потолки, скрипучий паркет и запах старого дерева, смешанный с ароматом свежей выпечки из гостиной, — здесь было тихо и по-домашнему. Они, конечно же, взяли два номера, но судьба (или бдительная администраторша) расположила их комнаты по соседству. Их проголодавшиеся желудки сами вывели их по следу благоухания свежих булок в крошечное кафе «Бублик» с ажурными занавесками и столиками прямо на деревянном тротуаре. Елисей сходу решил, что еда здесь должна быть правильной, и не ошибся. Они заказали на двоих: две тарелки душистого борща со сметаной, таявшей розовым облачком, пышные расстегаи с рыбой, от которых шёл соблазнительный пар, и по творожному кексу с маком к огромным чашкам капучино. Завтрак прошёл в комфортной тишине, под аккомпанемент фарфоровых ложек и далёкого трамвайного звона. Кунсткамера встретила их торжественной и немного пугающей прохладой. Они бродили по залам с высокими потолками, и Елисей то и дело замирал, чтобы поймать в объектив своего старого фотоаппарата причудливый экспонат или игру света на лице Николаса, задумчиво рассматривающего древние артефакты. Говорили они мало, почти шепотом, будто боялись нарушить многовековое молчание этих стен. Но главное приключение ждало их за пределами музея. Город раскрылся перед ними не с парадного входа, а с заднего двора. Они двинулись пешком, без карты, доверяясь интуиции и желанию заблудиться. От стрелки Васильевского острова они свернули в первую же попавшуюся арку — и оказались в другом мире, мире двориков-колодцев. Елисей замирал каждые пять метров, щелкая затвором камеры, ловя ржавые пожарные лестницы, одинокий цветок на подоконнике, игру света и тени на кирпичной кладке. Николас молча следовал за ним, и его спокойное, внимательное присутствие было самой большой поддержкой. Изредка он просто молча указывал рукой на какую-то деталь, и Елисей понимал это без слов: они видели красоту в одном и том же. Они пили воду из одной бутылки и ели купленные на углу пирожки с творогом, сидя на сложенных у стены кирпичах. Их маршрут нельзя было повторить. Он был проложен сердцем и взаимным немым согласием продлить эту хрупкую, прекрасную реальность, где существовали только они двое и очарование северного города. Сумерки плавно перетекали в прозрачные, светлые петроградские сумерки. Воздух стал звенящим и прохладным, наполненным ожиданием чуда. Они вышли на набережную Мойки, где уже собирался народ, и заняли место у перил, за которыми темнела мощная, упругая гладь Невы. Фонари зажглись разом, золотыми точками отразившись в воде. Вокруг зашумели, загалдели, но для них двоих всё будто бы замерло. И тогда началось. Сначала, где-то вдалеке, у Троицкого моста, раздался низкий, протяжный гудок. Величественный и торжественный, как звук огромного органа. И медленно, невероятно медленно, словно нехотя просыпаясь ото сна, стальные гиганты начали движение. Пролёты мостов, подсвеченные снизу, стали медленно, неумолимо подниматься, рассекая ночное небо и воду, превращая город в театр с бесконечным потолком. — Боже… — это вырвалось у Елисея почти шёпотом, и он не сразу понял, что сказал это вслух. Он стоял, заворожённый, не в силах отвести взгляд от грандиозного зрелища. — Я думал, это просто красиво на фотографиях. Но это… это же дыхание города. Оно настоящее. Он повернулся к Николасу и увидел, что тот смотрит не на мост, а на него. На его лицо, озаренное отблесками огней и полное детского, чистого восторга. — Да, — тихо, но очень чётко сказал Николас, и его голос прозвучал как клятва в этой всеобщей суматохе. Его синие глаза в свете ночного города были бездонными. — Настоящее. И в этом одном слове было всё: и согласие, и восхищение, и что-то ещё, большое и невысказанное, что витало между ними в звенящем воздухе белой ночи. Они снова повернулись к воде, плечом к плечу, и молча наблюдали, как смыкаются и расходятся мосты, как уплывают в темноту корабли, и как их собственные сердца отбивают один и тот же ритм — торжественный и новый. Поддавшись внезапному порыву, нахлынувшему с силой весеннего паводка, Елисей схватил Николаса за руку и резко потянул за собой вглубь узкого переулка, в спасительную тень арок, где их скрыли от чужих глаз высокие стены и наступающие сумерки. Сердце его колотилось где-то в горле, заглушая все доводы разума. Он не думал, не рассчитывал — просто чувствовал. Прежде чем Николас успел опомниться, Елисей притянул его к себе, ощутив под пальцами тонкую ткань его рубашки и напряжение в плечах. И накрыл его губы своими в страстном, стремительном, безрассудном поцелуе. Николас замер в оцепенении, его глаза расширились от неожиданности и шока. Ладонь его инстинктивно уперлась в грудь Елисея, пытаясь оттолкнуть, отстраниться, вернуть контроль над происходящим. Но потом что-то дрогнуло, сломалось внутри. Напряжение в его теле сменилось коротким, но жарким ответным импульсом, и на мгновение — всего на одно короткое, предательское мгновение — его руки обвили плечи Елисея, сжимая ткань его куртки. Елисей отстранился первым, будто обожжённый этой внезапной ответной дрожью. Воздух свистел в его лёгких. — Прости, я… — он выдохнул, и голос его был хриплым и чужим. — Я не знаю, что на меня нашло. Николас молчал, опустив взгляд. Его щёки пылали багрянцем, пальцы вновь с нервной привычкой теребили манжет рубашки, будто пытаясь найти точку опоры в рухнувшем мире. Он не знал, что сказать. Стыд, замешательство и обжигающая вспышка того, что он ощутил, — всё смешалось внутри в тугой, невысказанный клубок. Обратная дорога в отель прошла в гробовом молчании, таком же густом и плотном, как питерский туман. Елисей лихорадочно искал слова — чтобы объяснить, оправдаться, снова извиниться, — но они рассыпались в прах, казались фальшивыми и ненужными. Он не жалел о случившемся, но видел, как Николас ушёл в себя, и это ранило сильнее любой возможной грубости. Постояв еще несколько секунд у двери, глядя на щель под номером Николаса, в которой погас свет, Елисей с тихим вздохом развернулся и зашел в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив его наедине с гулким эхом его же собственного безумия. Елисей прислонился спиной к холодной деревянной двери, запрокинул голову и закрыл глаза, пытаясь уловить и удержать ускользающее ощущение его губ, его мимолётного ответного движения. Внутри него бушевала буря из восторга и ужаса. Он не жалел ни секунды из случившегося — нет, это был единственный по-настоящему правильный его поступок за все эти месяцы молчаливого обожания. Все эти яблоки, все украдкой брошенные взгляды, все будто случайные встречи — всё вело к этому. И он почувствовал ответ — тот короткий, предательский вздох, те руки, сжавшие на мгновение его куртку. Это было признание. Но затем — тишина. Пугающее, оглушительное молчание и взгляд, полный такого смятения, что у Елисея сжалось сердце. Он всё испортил своим напором, своей стремительностью. Он, как ураган, ворвался в хрупкий, выстроенный мир Николаса и разрушил его. И теперь тот, за стеной, наверняка ненавидит его или боится. Одна лишь мысль о том, что утром Николас может исчезнуть, уехать на первом же поезде, заставляла кровь стынуть в жилах. «Я найду слова, — обещал он себе самому. — Я должен найти слова и всё объяснить». А за стеной Николас сидел на краю кровати, поджав колени к груди, и сжимал в кулаке всё тот же надоевший манжет рубашки. В ушах всё ещё стоял гул, а губы пылали. Его мир, такой привычный и предсказуемый, рухнул за один миг. Он пытался понять, почему не оттолкнул Елисея сразу, почему его тело на мгновение предало его и ответило на поцелуй. Это была слабость, секундный сбой, который теперь всё разрушил. Та лёгкость, тот намёк на дружбу, что был между ними, — теперь это навсегда будет отравлено неловкостью и стыдом. Он видел испуг в глазах Елисея, его поспешные извинения — ему стало жаль содеянного, жаль самого Николаса. Эта мысль была самой горькой. Одно оставалось ясным и неоспоримым: надо бежать. Уехать первым поездом, пока эта рана не стала глубже, пока он не начал надеяться на что-то большее, на что-то совершенно для него невозможное. Утро застало их в тихом коридоре отеля, у самых дверей их номеров. Они вышли почти одновременно, будто кого-то невидимого ждали. Повисла неловкая пауза, густая и липкая, как пастила. Первым нарушил молчание Николас. Его взгляд был нарочито спокоен, почти отстранён, а пальцы, как всегда, нервно теребили ремешок рюкзака. — Доброе утро, — его голос прозвучал ровно, слишком ровно для того, что случилось несколько часов назад. — Пойдём позавтракаем? А потом… можно пройтись до Дворцовой. Перед отъездом. Он делал вид. Делал вид так старательно и неестественно, что это было почти больно видеть. Он строил между ними стеклянную стену, сквозь которую всё было видно, но нельзя было пройти. Он решил, что так — проще. Безопаснее. Что можно стереть всё одним махом, сделать вид, что того поцелуя в туманном переулке попросту… не было. Елисей, сражённый этой ледяной нормальностью, мог только кивнуть. — Конечно, — выдавил он. — Идём. Завтрак прошёл под аккомпанемент фальшивой лёгкости. Николас говорил о погоде, об архитектуре, о расписании поездов — о чём угодно, только не о том, что витало между ними невысказанным грузом. Елисей подыгрывал ему, но его взгляд постоянно искал хоть малейшую трещину в этом новом, хрупком спокойствии. Он не находил ничего. Их прогулка по Дворцовой площади была похожа на красивый, но безжизненный ритуал. Они шли рядом, но разделённые километром молчания. Елисей ломал голову, перебирая в уме все возможные причины такого поведения: испуг, отвращение, сожаление? Может, Николас просто ждал, чтобы эта поездка поскорее закончилась и он мог забыть о существовании Елисея навсегда? Каждая догадка ранила сильнее предыдущей. Он боялся спросить — боялся услышать подтверждение самым худшим из своих предположений и окончательно разрушить этот хрупкий мир, который выстроил Николас. Обратно в отель, а затем на вокзал они ехали в такси, глядя в противоположные окна. Город, ещё вчера казавшийся им полным волшебства, сегодня был просто красивыми декорациями к их молчаливому прощанию. На перроне, перед вагоном «Стрелы», Николас наконец повернулся к Елисею. Его лицо было усталым. — Спасибо за компанию, — произнёс он, глядя куда-то в район его подбородка. — Всегда пожалуйста, — глупо ответил Елисей. Их взгляды встретились на долю секунды и тут же отпрянули в стороны. Всё было сказано. И ничего не было сказано. Они сели в разные купе. На этот раз Елисей даже не пытался поменяться местами. После той поездки между ними встала невидимая, но прочная стена. Они не ссорились, не выясняли отношений — они просто начали медленно и неуклонно отдаляться друг от друга, как два корабля в тумане, потерявшие друг друга из виду. Их встречи в университете стали редкими и случайными. Слишком большим стало напряжение, витавшее в воздухе каждый раз, когда их взгляды встречались в коридоре или в библиотеке. Если раньше Елисей искал эти встречи, то теперь он невольно старался их избегать, чтобы не видеть того, что пряталось в глазах Николаса. Когда же их пути всё же пересекались — на общей лекции или у автомата с кофе, — они ограничивались вежливыми, пустыми фразами: «Привет. Как дела?» — «Всё нормально. Учёба». — «Да-да, сессия на носу». Елисей не мог удержаться и всегда в первую секунду пытался заглянуть в глаза Николасу, поймать хоть какой-то намёк, отклик, воспоминание. Но тот стал мастером уклонения. Его взгляд неизменно ускользал в сторону — к учебникам, к окну, к экрану телефона — куда угодно, лишь бы не встречаться с глазами Елисея. В его молчании читалось не осуждение, а смущение и какая-то глубокая, непроговариваемая растерянность. Пару раз, движимый старой, почти забытой привычкой, Елисей на автомате доставал из рюкзака яблоко и протягивал его Николасу со своей самой лёгкой улыбкой: — Держи. Для мозгов. Но тот лишь замирал на мгновение, его пальцы слегка вздрагивали, а затем он вежливо, но твёрдо отводил руку. — Спасибо, я не голоден. И после этого торопливо прощался и уходил, оставляя Елисея одного с ненужным яблоком в руке и тяжёлым камнем на душе. Традиция умерла, и её смерть стала последней точкой в их короткой истории. Они благополучно доучились и окончили университет, чтобы больше никогда не встретиться. Они были двумя берегами одной реки, обречёнными вечно смотреть друг на друга, но так и не сумевшими сблизиться. Их чувство, чистое и трепетное, осталось запертым в глубине сердец, задавленное грузом невысказанных слов и немых страхов. Елисей боялся разрушить хрупкое равновесие и навсегда потерять даже призрачный шанс. Николас пугался силы собственных эмоций, страшился, что его упорядоченный мир рассыплется в прах от одного неосторожного взгляда. Их любовь уподобилась прекрасному цветку, не смевшему распуститься — не из-за нехватки света, а из-за парализовавшего страха сделать первый шаг. Они выбрали тихую грусть утраты, оставив в душах незаживающую рану вечного «а что, если бы...». В последний день учёбы у центрального входа царило радостное оживление. Воздух звенел от смеха, крепких объятий и обещаний никогда не теряться. Елисей стоял в стороне, стараясь придать лицу маску безразличия, хотя внутри всё сжималось от тяжёлого, холодного камня. К нему подошёл Валентин. — Ну что, журналюга, вот и конец нашей светлой студенческой поры! — он по-дружески хлопнул Елисея по плечу, но, взглянув в его глаза, сразу стал серьёзен. — Слушай, а у тебя с Николом что-то произошло? Раньше вы неразлучные были, а теперь вроде как чужие. Он на все расспросы молчит, как партизан. Елисей вздрогнул, будто от внезапного ожога. Он опустил глаза, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстранённо. — Да ничего особенного. Просто... жизнь разводит людей. Бывает. Валентин скептически покачал головой. — Странно как-то. Очень жаль. Он, кстати, сегодня уезжает. Поездом. С Ярославского вокзала. — Валентин мельком глянул на часы. — Чёрт, да у него через час отправление, если я не путаю. Эти слова подействовали на Елисея как удар током. Дыхание перехватило, мир на мгновение замер, а затем сорвался с места с бешеной скоростью. Он не сказал ни слова, не попрощался — лишь резко развернулся и бросился вперёд, к выходу, стремительно обходя группы выпускников, чтобы поймать такси, успеть, остановить... Он влетел на вокзал, задыхаясь, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. Взгляд бешено скользнул по табло — номер платформы. Он помчался по перрону, расталкивая провожающих. Но было уже поздно. Край последнего вагона был уже далеко, лишь алая точка, тающая в дымке расстояния. Елисей замер посреди опустевшего перрона, тяжело опираясь руками о колени и пытаясь загнать обратно в лёгкие вырвавшийся воздух. Он опоздал. Всего на несколько мгновений. Поезд ушёл, увозя с собой его несбывшуюся любовь, все несказанные слова и последнюю надежду. И всё, что ему осталось, — смотреть в пустоту и слушать, как в тишине навсегда захлопывается последняя дверь.