безвозвратно

каждое утро его будил отчётливый древесный запах шалфея, который пропитывал каждую клеточку тела, каждый сантиметр кожи запомнил этот лёгкий шлейф омеги, которого шэнь вэньлан ненавидел, даже не имея понятия, кто это был. но больше всего он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться, позволил одурманить, позволил себе забыть о том, кого любит безответно, больно и неправильно. он любил семейного бету, и он не вправе рушить их жизни. только в груди нещадно скреблось прогорклое чувство одиночества и потери, даже когда ещё не успел приобрести. когда гао ту зашёл к нему после того как отдал заявление об увольнении, его глаза были холодны, словно самые замерзшие льдины посреди мутно-синего океана отчужденности, а тон полон решимости и неотвратимости. тогда вэньлан растерялся, его злость плелась за ним фантомной тенью, не решаясь высунуться; в его теле главенствовала лишь боль. он помнил этот момент слишком четко. гао ту тогда поблагодарил его: — спасибо за все, господин шэнь, я вам обязательно отплачу. и это выглядело как прощание, вэньлан испугался, он стремительно сделал пару шагов, позорно запинаясь о ковер, лишь бы приблизиться к гао ту, лишь бы тот не ушёл, лишь бы это не было прощанием. лишь бы увидеть его снова. пускай и с другим омегой, пускай с его будущим ребенком. только бы не навсегда потерять. вэньлан спросил о сестре, пока в его глазах собиралась влага — слезы, которые он ненавидел так же, как и омег. он не любил быть слабым, но сейчас, смотря на такого далёкого гао ту, ему хотелось разбить мебель в просторном кабинете, заплакать, закричать: на гао ту, на всех в компании, на себя, на хуа юна и его возлюбленного шаою. только бы не ощущать это жжение в груди, пока пульс учащался с каждой тревожной секундой, когда гао ту безразлично наблюдал за ним. — гао ту, ты… но продолжения не последовало, его перебил тихий, но уверенный голос: — господин шэнь, не нужно, всё в порядке. послышался щелчок двери, который разделил жизнь вэньлана с тех пор на до и после.

***

шэнь вэньлан бросается в поиски, долгих четыре месяца он ищет гао ту, пока не узнает от своего папы-омеги, что он в стране v с другим альфой — ма хэном. эта новость бьёт наотмашь, в его глазах серебрятся звезды, пока он стоит возле панорамного окна и наблюдает за далёким полотном неба, словно пытается отыскать там крошечное созвездие гао ту — он почувствует на другом конце страны связь со своим настоящим альфой. только вот сам вэньлан не смеет даже называть себя так. он недостоин гао ту. даже новость о том, что на самом деле гао ту омега не вызывала эмоций — он совершил куда более непростительные поступки. впервые за те года, когда гао ту был рядом с ним, шэнь вэньлан закуривает сигарету, выпуская тонкую струю дыма; в тёмное окно пробирается мрак одинокой ночи, синевой забирающий все остатки сил альфы. его омега с другим. его омегу радует другой мужчина, и он не знает, что с этим делать. его тихую тоску нарушает хуа юн, снизошедший до простого смертного друга; вэньлан завидует хуа юну: он счастливо ждет ребёнка от шаою, они всегда рядом и могут прожить невероятную жизнь вместе, чего глупый альфа лишён по собственной вине. — ин и вернулся, ты рад? — хуа юн берёт из приоткрытой пачки на столе сигарету и закуривает вместе с ним, пытаясь таким жестом показать — он не один, всё ещё есть люди рядом, готовые поддержать. синева глаз хуа юна сверкает тихим пониманием, но сам он не решается ничего сказать про гао ту, хотя в другой ситуации съязвил. сейчас не хотелось: вэньлан был слишком разбит, он лишь курил сигареты и пил ненавистный кофе, разбивая все принесённые секретарями кружки его любимого белого чая. потому что то, как это заботливо делал гао ту — не сделает никто, не повторит того кропотливого упорства и точности в каждом движении хрупких кистей, которые альфе хотелось расцеловать. — я понял, что вся моя ненависть к омегам лишь боль оттого, что самый важный омега покинул меня слишком рано. я понял это поздно и потерял гао ту. я не заслуживаю его, у моего омеги есть другой альфа. наверное он окружен заботой, мне достаточно и этого, — ему было недостаточно, это была наглая ложь, и хуа юн, понимая, протяжно вздыхает. — ты прав. но я тебе давно говорил присмотреться к этому «бете», а теперь что? сам виноват, — хуа юн делает последнюю затяжку, ухмыляется и продолжает говорить, — на твоём месте я бы попытался. говорят этому альфе отказал твой секретарь и он нашел другую омегу, солнечную сунь фэйфэй. хуа юн довольно лыбится, щелкая по носу шэнь вэньлана: — ну что, я тебе снова помог? вэньлан молчит, а его сердце отплясывает хоровод посреди пламени мертвенных бабочек, восстающих из пепла в огне надежды. он найдёт своего омегу.

***

вэньлан встречает его, когда приезжает в небольшой город страны v, словно высеченный из сказки: многовековые деревья тянутся к небу, укрытые сверкающим блеском снега, повсюду сверкают гирлянды и смеются люди, пахнет выпечкой и свежими мандаринами. гао ту, в махровом пальто, с огромным шарфом, забирает кофе у уличного прилавка, плотнее кутаясь в шарф, пока снежинки падают на его растрёпанные волосы и ресницы. вэньлан видит мягкую улыбку омеги, плавные линии глаз под очками — и всё это кажется сказкой, как и весь город: вот он, живой омега, что так долго прятался от глупого, совершенно безмозглого альфы. вэньлан жадно наблюдает, как гао ту во вторую руку берет булочку в крафтовой бумаге, не спеша идёт к лавочке и садится, аккуратно пытаясь придержать живот. тогда вэнлан ощущает всю свою ничтожность перед этим ангелом, спустившимся с небес чтобы дарить успокоение в душах мерзких людей, в том числе и ему; омега озарён столпами небесного света, окутанный нежной аурой доброты и любви — чистой и искренней, на которую не способен никто иной. позволит ли гао ту ему приблизиться, позволит ли быть в его жизни хоть кем-то ещё? не поздно ли? можно ли ещё всё исправить? не нашел ли омега более порядочного и не такого вспыльчивого альфу, который не оскорблял омег направо и налево и действительно ли ма хэн отступил? ему стыдно перед ним, и это злит — он не привык быть настолько неправым, но реальность такова. и пока омега не с ним, он готов сделать всё что угодно. это его омега. это его ребенок. это его ответственность. в голове вэньлана эти месяцы было столько вопросов о том, почему гао ту просто не сказал ему правду, а потом вспоминает свой поганый язык и все вопросы отпадают. он идиот, по-другому и не скажешь. и именно сейчас он должен исправиться. только если ему позволят. только если откроют сердце. только если любят. вэньлан выходит из машины, под ногами хрустит выпавший снег, вокруг мерцают фонари и огоньки гирлянд на пестрых заведениях вдоль улиц, в воздухе витает запах елей, распустивших свои переливающиеся иголки напоказ, но ещё есть один запах — тонкий, едва уловимый летний шлейф шалфея. непривычный аромат феромона, от которого у вэньлана щемит в груди от любви, нежности и боли за омегу, за все то что он ему причинил. шэнь вэньлан усмехается: мозг дан чтобы думать, и он наконец-то действительно думает, а не бездумно говорит. он делает пару шагов вперёд, неотрывно смотря на омегу, что хоть и выглядел ужасно - впалые щеки, тонкие руки, — но вёл себя как абсолютно счастливый человек. это сбило с толку альфу: вдруг он и правда с кем-то другим, вдруг те совершенные грехи не смыть даже его кровью. но отступать поздно, другого выхода у него нет. альфа подходит к гао ту, пьющему карамельный кофе и жующему горячую булочку, улыбаясь, пока в его синих глазах сверкает отражение огней города. и в этом взгляде можно утонуть, что и делает вэньлан, опускаясь на колени перед тем, у кого должен вымаливать прощение каждую секунду до конца своей жизни. жизни без смысла, цели, любви — если без гао ту. без его любимого омеги, которого он не хочет больше отпускать так бездумно, как в прошлые разы, когда их разделяла пропасть из лжи и холодных решений, тонущих в беспросветном одиночестве. зрачки омеги вмиг расширяются, он не двигается, лишь ладонью с зажатой булочкой прикрывает живот. — гао ту, я… почему ты… — он столько репетировал что скажет, столько раз прокручивал эту сцену в голове, что теперь совершенно не знает что делать. в голове пустота, в сердце тревога. но сердце должно знать, оно должно чувствовать, это глупое сердце давно знало что парень перед ним не бета. омега перестает улыбаться, отстраняясь от вэньлана, но альфа осторожно берет его за руку, целуя. и слова льются рекой, стоит только губам прикоснуться к розоватой коже тонкого, точно птичьего запястья похудевшего омеги. — гао ту, прости меня. я подонок, я не заслуживаю твоего прощения. то что я сделал с тобой той ночью в отеле за гранью человечности. прошу, прости меня, я сделаю все чтобы ты меня простил, даже если это будет. даже если… — вэньлан сглатывает подступивший комок в горле, но слезы начинают литься безостановочно, точно бурное взволнованное течение океана, бьющегося об острые углы скал. — я знаю что этот ребенок мой, гао ту, и я буду любить его так же как и тебя. я люблю тебя, мой омега. прошу тебя, прости меня… дай мне второй шанс… вэньлан склоняется ниже, тяжело дышит и сжимает ладонь омеги как последнее спасение в этом мире. единственную безопасность и любовь, которую возможно лишится сейчас навсегда. зачем кому-то этот поломанный, злостный альфа, ненавидящий омег в прошлом. и ведь все это он говорил гао ту, даже тогда в последнюю встречу когда омега обмолвился про аборт. какой же он никчёмный. — гао ту, гао ту… не бросай меня, — альфа захлёбывается в своих слезах, утыкаясь щекой в округлый живот омеги, который почти и не виден за пушистым пальто. — я позволил тебе уйти, я позволил тебе страдать. я позволил тебе болеть от недостатка феромонов твоего альфы. я так ненавижу себя за это, гао ту. я пойму если ты отвергнешь меня, только пожалуйста, умоляю… вэньлан сам не понял что же он хотел попросить у омеги, сжавшегося перед ним, словно пытался превратиться в невидимого и убежать от рыдающего альфы настолько далеко, чтобы он снова его не нашел. после долгого молчания альфа опускает голову, отстраняясь от уязвимого живота омеги. — нет… вэньлан слышит тихий протест, но думает что ему кажется, отстраняясь дальше, пока омега крепко не хватает его за руку, отложив булочку с кофе в сторону. — вэньлан, ты правда?.. — гао ту смотрит на него с надеждой и отпечатавшейся на дне синей радужки боли. — гао ту, прости, я люблю тебя, я правда так сильно тебя люблю. я был слепым ублюдком, гао ту. прости меня, я сделаю все для тебя, мой любимый омега. говоря эти слова, непроизвольно он выделяет успокаивающие феромоны, плотно связанные с тревожным жженым запахом ириса, неотрывно следующим за ним едва слышимой нотой. — вэньлан, успокойся, я… чувствителен к запахам, — с этими словами гао ту позволяет себе расслабиться и выпустить густой запах шалфея с примесью молочной нотки, свойственной всем беременным омегам. и это не вызывает отвращения, только укрепляет нежные чувства и томную ласку в груди. — гао ту, прости меня… гао ту сложно даётся это решение, он столько стерпел, он думал и смирился с тем, что сына придется растить самого — милого малыша гао леле, он уверен — точную копию вэньлана. но его смирение не по плану разбивают одним днём теплые руки альфы, слова прощения и слёзы, отдающие горечью жженого ириса: будто кто-то поджёг на закате сочные нежные фиолетовые лепестки, обжигаемые закатным жгучим солнцем и пламенем разгорающихся костров. — вэньлан… гао ту не знает, что же ему ответить: он любил и любит этого альфу, но причиненная боль незаживающих шрамом кровоточит в груди. может, этот неугомонный альфа зашьет эту рану навсегда? — вэньлан… но договорить не удается, его тело слабеет, в глазах кружат размытые пятна, и омега позволяет себе упасть в кромешную тьму, только бы не быть под грузом ответа перед альфой. вэньлан подхватывает обмякшее тело омеги и не даёт себе подумать: берёт на руки и бежит к машине. он едет в единственную больницу маленького городка, долго ожидает заключения врача. и когда тот выходит из палаты гао ту, его лицо не выражает сожаления или скорби, он лишь по-доброму улыбается, поправляя очки в тонкой оправе, только взгляд его совсем не выражает доброжелательности, и говорит: - ох, вы альфа гао ту? нельзя оставлять его одного, извините меня конечно, но как вы посмели, он еле выживает! шэнь вэньлану никогда не перечили, на него никогда не поднимали голоса, но этот доктор говорит правильные вещи: вэньлан заслужил то, что ему говорят. доктор поправляет свой кипенно-белый халат, тяжело вздыхает и более спокойным тоном продолжает: — с вашим омегой все хорошо, он упал в обморок от перенасыщения эмоциями и вашими феромонами. будьте аккуратнее с ним, раз уж соизволили вернуться к своему омеге. доктор буквально прожигает своим взглядом и удаляется, только его глухие отзвуки шагов утихают, как на чувствительный слух обрушается сбивчивый топот двух людей, шуршание тканей и причитания девушки: — ма хэн, наш зайчонок в порядке. не сердись на него, ему и так не легко одному. от произнесённого имени тоненьким женским голосом внутри шэнь вэньлана начинает завывать морозная стужа, колючими иглами впивающаяся в сердце до самых его глубин — чтобы пролилась кровь, было больно не только омеге, но и ему, — за всё что сделал или не успел. запах переспелого абрикоса приближается, перемешанный с феромоном тёплой выпечки от омеги, только вынутой из раскалённой печи; этот союз был точно правильным, пахло домашним пирогом. но стоит подумать о том, кому принадлежат эти феромоны, как шэнь вэньлан подбирается, поднимая взгляд на подошедших к нему посетителей больницы: один высокий альфа, слегка пухловатый, и его омега — низкая рыжеволосая девушка в яркой солнечной кофте, обеспокоенно смотрящая на дверь палаты, где лежал гао ту. — как ты смеешь тут появляться? — ма хэн, крепко сжимая руку девушки, прожигает другого альфу убийственным взглядом. он с самого начала знал кого любил гао ту и чей это ребёнок — хватило лишь одной детали, когда гао ту засыпал в любых местах и в любом положении от недостатка сил, а на его телефоне была заставка с двумя слегка размазанными улыбающимися лицами; фото было сделано на единственной рабочей вечеринке в честь успешного завершения разработки лекарств. тогда гао ту вышел подышать на террасу и принять таблетки подавители феромона, как к нему влетел пьяный шэнь вэньлан: он аккуратно коснулся его руки, сказал улыбнуться и пока гао ту недоуменно смотрел на него, сфотографировал на свой телефон. и только сам гао ту знал, как ему было стыдно просить скинуть это фото. — проваливай, тебя здесь не ждут, — альфа зашипел, пытаясь контролировать свои феромоны, не хотелось будить крепко уснувшего омегу за дверью запахом жженого ириса. в разговор вклинивается девушка, миролюбиво улыбнувшаяся — ей не нужно рассказывать кто такой этот босс шэнь, она читала его как открытую книгу, лёгкую и самую простую в её жизни. её милые ямочки делают лицо более детским, отчего ощущение доверия у бедового альфы повышается: — мы друзья гао ту, передай от нас ему фруктов и самых добрых пожеланий, пускай поправляется. придём как-нибудь позже, как только он захочет нас видеть. и меня кстати зовут сунь фэйфэй! девушка ещё дружелюбнее улыбается, протягивая руку, и шань вэньлан, вроде как ненавидящий омег, жмёт её. возвращение ин и — папы-омеги — совершило с ним непостижимое чудо, исцелило по мановению руки всю неприязнь, стоило лишь немножко покопаться в эмоциях, а не закрываться в четыре стены, падая в пропасть каждый раз, стоило лишь появиться на горизонте омеге. и ма хэн, кажется, после этого жеста заметно расслабляется, убеждаясь в том, что вэньлан не собирается унижать гао ту только за то кто он есть. — обязательно передам, — шэнь вэньлан отпускает руку девушки, забирает пакет, смотрит в след на две уходящие фигуры, приклеенные друг к другу и думает, как же хочется так же разделить обыденную, повседневную близость с гао ту. он не покидает больницы, только под утро спускается к кофейне и покупает лёгкий утренний завтрак, круассан и жасминовый чай, все по две порции, всё же сам он в последний раз ел с обеда прошедшего дня. наспех съевший свой завтрак он торопится подняться к палате гао ту, доктор как раз выходит из его палаты и разрешает альфе пройти. без лишних слов шэнь вэньлан аккуратно расставляет на подносе еду, стараясь не смотреть на смущённого и растерянного гао ту, старавшегося спрятаться под одеялом и укутаться как можно плотнее. вэньлан осторожно садится на край кровати, ладонью коснувшись бедра омеги: тот вздрагивает от неожиданности, в груди разрастается целое пламя тревоги и тщательно скрытой тоски, старающейся приподнять низко опущенную голову — покажи, расскажи, приоткрой свои чувства, впусти его. дай ему шанс. шэнь вэньлан гладит дрожащей ладонью бедро, живот, невесомо касается волос, плеч омеги, которые под его руками расслабляются. он гладит омегу и вдыхает неприкрытый пластырем освежающий запах шалфея — тихое дыхание ветра над бесконечно тянущимися вдаль холмами, он густой и напитанный до краев солнцем и древесной пылью — напоминает дом, которого никогда у вэньлана не было. — гао ту, прости меня… позволь мне всё исправить, — альфа целует растрёпанную ото сна макушку, не переставая гладить всего омегу. теперь господин шэнь не нечто яркое и недосягаемое — не единственная звезда, видимая на чёрном небе, далёкая от всех галактик, теперь рядом с ним прижимается мерцающим боком солнечный гао ту. гао ту медленно высовывается из-под одеяла, и как только вэньлан крепко сжимает его в объятиях, окутывая пряным успокаивающим ароматом ириса, всхлипывает, наваливаясь на альфу всем своим телом. — гао ту, мой хороший, я люблю тебя до безумия, и нашего ребёнка. я буду вас оберегать, не причиню боли. гао ту, гао ту, гао ту… — вэньлан повторяет словно мантру слова глубокой привязанности, он желает высечь в своей душе лишь одно имя, навеки запечатлеть его сильного омегу. — я тебя люблю, — шепчет гао ту, и после этих слов вэньлан, нежно касаясь лица, оглаживая каждый миллиметр бледной кожи, мягко целует гао ту, осторожно, боясь нарушить хрупкий момент воссоединения; вэньлан слегка наклоняется ближе, смешивая торопливое дыхание обоих, углубляя поцелуй — медленно, ласково, выстраивая кирпичик за кирпичиком каждый разбросанный осколок доверия омеги. гао ту отстраняется первым — темно-синие глаза ярко сверкают мириадами звёзд, отражающих давнюю и слишком сильную любовь, чтобы передать её словами — одного влажного взгляда с покрасневшими веками достаточно чтобы понять. гао ту навеки мой. я никуда его не отпущу, никогда. и пусть тысячи вселенных взрываются, разрушаются, выстраивают новый мир — ему всё равно. есть лишь он один — омега, подаривший ему слишком многое, отдавший всего себя. — гао ту, я навеки твой, — шепчет в перерыве кратких поцелуев по всему лицу. гао ту улыбается, застенчиво поправляя рубашку и смеется от легкой щекотки поглаживающих его бока рук. он наконец-то счастлив, и пускай рана его ещё не зажила — он знает, кто именно её исцелит. — вэньлан, прости за ложь. я… я постараюсь… договорить ему не даёт очередной нежный поцелуй, закрепляющий их мысленные клятвы быть рядом навсегда. шалфей сплетается с ирисом — молчаливым благословением их невероятной, непостижимой совместимости.