Его свет

      С Джарлакслом он чувствовал себя живым.       Джарлаксл притягивал его всем собой — хитрым прищуром глаз и ослепляющей улыбкой, грацией опытного дуэлянта и невозможно жаркими изгибами тела.       Он был невероятен — во всём, каждой деталью, каждым жестом.       Он бросал вызов всему, что знал и видел вокруг Закнафейн, он был бунтом во плоти против всех матрон и их закоснелых правил. Всем своим видом он высмеивал то жалкое, подчинённое положение, которое предназначалось мужчинам в Мензоберранзане.       Гладко выбритая голова и десятки самых разных серёг, колец, подвесок и браслетов, тонкая вышивка на повязке и вязь золотых шнурков на ярко-фиолетовом коротком жилете, открытая кожа крепкого подтянутого живота и круто изогнутые поля огромной шляпы с пёстрым пером, искры радужного плаща и высокие каблуки изящных кожаных сапог.       Он был ярок, звонок, прекрасен.       Закнафейн скрывался как мог, старался держать лицо и любоваться только исподтишка. Но Джарлаксл приманивал его взгляд, его разум, его тело. Джарлаксл пленял его своей наглостью и одиозностью, воплощая всё то, что не мог себе позволить сам Закнафейн. Только он один мог выглядеть одновременно и как усыпанный золотом наложник богатейшего дома, и как острейшее скрытое оружие в подковёрных играх матрон — но всегда являлся только самим собой.       Джарлаксл был его ярким светом во тьме Мензоберранзана, играющим радужными переливами через кристаллы по всей пещере.       Он был плоть от плоти главного города дроу — убивающим и предающим, острым на язык и никому не верным лжецом. Но почему-то именно с ним Закнафейн мог встать плечом к плечу, а может, даже повернуться спиной.       Только с ним.       Этот свет его радовал, дарил надежду, холодный на первый взгляд, игристый и лёгкий, он воодушевлял, он заражал хмурого оружейного мастера, он давал ему жить.       Рядом с Джарлакслом Закнафейн чувствовал, как рассеивается вся тяжесть на душе — и как загорается тело.       Один раз оказавшись в полной, абсолютной тьме вдвоём, так, что лишь алые абрисы тел были заметны их темновидением, они разожгли друг друга — и уже не могли остановиться. Ни в тот раз, ни в любые другие, где родная темнота стенами и заклинаниями скрывала их от всех.       Там, в этой самой тёмной глуби, их сплетённые тела раскалялись всё жарче — и они светились друг перед другом всё ярче, пока держаться уже совсем не оставалось мочи.       Сколько раз свеча члена Джарлакса полыхала перед ним в инфракрасном свете ярче Нарбондели. Сколько раз он тянулся к этому гордо стоящему стволу, пока внутри него скручивалась жгутом непрошенная нежность, пока собственное жаркое дыхание иссушало горло. Он ласкал его мягкой и влажной внутренней стороной губ, он втирался в него языком, он вбирал его, давая скользить головкой по нёбу.       Сколько раз их тела сливались — в дальнем уголке цепочки маленьких пещер, в закутке захолустной таверны на въезде в город, в тайном логове Бреган Д’эрт, в пустоватой комнатке покоев Закнафейна в доме До’Урден.       Сколько раз он отдавал и брал, сколько они жили своей тайной, но самой яркой жизнью. Сколько они успели — а сколько не смогли?       Он не думал об этом, когда руки Вирны и Бризы приковывали его к алтарю.       В последний миг, пока Мэлис яростно цедила молитву проклятой богине, занося ритуальный нож, он видел перед собой только самое прекрасное, что было в его жизни.       Джарлаксла.       Его свет был перед глазами Закнафейна, пока лезвие раскрывало ему грудную клетку, пока умирающее тело лизало погребальное пламя.       Его свет, такой яростный и страстный, морозно-нежный, позволил ему счастливо забыться и кануть в небытие — в вечность, презирая все цели и старания Мэлис.       Его свет в последний раз объял его душу, даруя покой.         …Где-то на другом конце Мензоберранзана Джарлаксл не мог оторвать взгляд — от потускневшего алого камня на парном кольце. Острый узкий кинжал с диким скрежетом вонзился в камень, тонкое лезвие лопнуло с пронзительным воем. Кажется, чьим-то чужим воем.       Джарлаксл поднял голову, слепо глядя вперёд, губы привычно растянулись в улыбке.       В его душе разливалась непроглядная, злая, глухая тьма.