comfortable person

The feelings I couldn’t hide

  start to burst out in a sudden rush.

  It must be because I love you.

      Ёнхо снова здесь, как и на протяжении многих лет.        Он лежит на диване Доёна. Рука тянется к пульту от телевизора. Доён не может не посмеяться над его уверенностью, ведь он всегда ведёт себя так, будто всё в этом доме принадлежит ему.        Это, вроде бы, правда — всё может принадлежать Ёнхо. Он мог попросить Доёна о чем угодно, и тот обязательно принесёт ту или иную вещь, как послушный щенок. Он также почти уверен, что Ёнхо больше не должен просить определённые вещи, потому что Доён подарил ему даже своё собственное сердце.        Не то чтобы Джонни это заметил.        Он передвигается по квартире Доёна, как будто помнит каждый уголок. Вводит код двери благодаря мышечной памяти, открывает холодильник с уверенностью того, кто точно знает, какая еда лежит там внутри. Он знает, что должен заглянуть в шкафчик над столешницей, в крайний левый, если ему нужны лекарства, или в нижний ящик туалетного столика, чтобы найти бритвы и крем для бритья.       Это здорово, но в то же время опасно, потому что он знает слишком много. Иногда Доён задаётся вопросом, так ли это ощущается — быть преследуемым, но не призраками или другими сверхъестественными силами, а чьим-то присутствием, таким красивым и очень даже живым, задерживающимся в каждой комнате, даже когда он один, как запах, который никогда не исчезает.       Доён наблюдает за ним с кухни, сложив руки и делая вид, что он просто ждёт, пока закипит чайник, и он вовсе не смотрит на линию челюсти Ёнхо, когда тот жует что-то, что, вероятно, украл из ящика для закусок ранее, пока Доён не видел. Доён говорит себе, что это безвредно, в то время как на самом деле это слишком.       Ёнхо смеётся над чем-то, и этот звук эхом разносится по стенам. Доён думает о том, может ли он просто заморозить время, потому что почти уверен, что это — всё, что ему хочется услышать до конца своей жизни.       — Я умираю с голоду, — внезапно стонет Ёнхо, отбрасывая пульт в сторону. Он потягивается, как большой кот, и его тело теперь занимает весь диван. — У тебя есть рамён или что-то в этом роде?       Доён смотрит на него слишком долго. Волосы в беспорядке, толстовка — вся затёртая, как будто это не его собственная вина, что он одалживает её всякий раз, когда есть возможность сделать это.       — У тебя две рабочие ноги, — равнодушно отвечает Доён. Тем не менее, его тело уже движется, чтобы проверить.       Конечно, а как же иначе?       Ёнхо ухмыляется, и это заставляет нечто в груди Доена сжаться. Улыбка Ёнхо настолько раздражающе тёплая и полная привязанности; Доён ненавидит, как сильно это заставляет его чувствовать, что он светится изнутри. Как будто у него может вырасти пара крыльев, или он может стать стать его ангелом-хранителем. Или пробить дыру в стене из-за безнадёжности.       — Ты не должен этого делать. Я бы всё равно проверил, понимаешь? — кричит Ёнхо.        Доён закатывает глаза, хотя Ёнхо не может полностью видеть его лицо.       — Заткнись, — бормочет он. — Это мой дом, и я тут готовлю.        Прежде чем приходит осознание, он уже тянется к чайнику, а потом — к лапше быстрого приготовления, которую держит в шкафу. За той лапшой, которую, как он помнит, Ёнхо любит больше всего. Он упомянул об этом однажды, вскользь, много лет назад, и это просто запечатлелось в голове Доёна, как и всё остальное, что нравится и не нравится Ёнхо.       Доён позволяет себе на некоторое время подумать, действительно ли у его разума есть отдельное место, предназначенное только для Ёнхо. Он не удивился бы, если бы это было именно так.       — Я помою посуду.       Это предложение заставляет Доёна немного потеряться, потому что это звучит так по-домашнему. Ёнхо прислонился к кухонной стойке, как будто это ещё один простой день их воображаемой рутинной жизни. Доён кивает головой, отходя от раковины.       Ёнхо двигается быстро, засучив рукава, а его ладони уже тянутся к посуде. Между ними образовывается такая комфортная тишина, которую нарушает только звон керамики и гул воды из крана.       Доён взглядом прослеживает, как чужие пальцы пропускают между собой мыльную воду, невольно спускается к еле заметным мышцам под толстовкой. Спина Ёнхо сгибается с каждым движением, и Доён чувствует, что медленно сходит с ума.        Ёнхо не видит, как на него смотрят, напевая песню, которую Доён узнаёт слишком быстро. Текст мягко скользит по его губам, как обычно происходит в последнее время, а мягкие и сладкие ноты заставляют его сердце биться чаще. Как и всегда. Вода всё ещё изящно танцует между его пальцами, и Доён ругается, ведь это делает Джонни таким красивым, независимо от того, что он делает. Ему даже не надо пытаться.        — Ты снова это делаешь, — бормочет Доён себе под нос, облокачиваясь на дверной косяк, сгорбившись.        — Хм?       Доён не понимает, как долго он стоял неподвижно, пока вода не перестает течь, и Ёнхо поворачивается к нему, вытирая руки полотенцем.        — Pyeonhan Saram, — говорит он, теперь глядя прямо в глаза Ёнхо. — Ты снова это поёшь.        Ёнхо пожимает плечами, но в его глазах появляется ещё один проблеск нежности.       Всегда эта глупая нежность.       — Это хорошая песня, Доён-и, — заявляет он, прислонившись к стойке.       Доён пытается игнорировать то, как произносят его имя, как каждый слог звучит так нежно и бархатно, словно молитва богам свыше.       У Ёнхо хватает наглости снова начать напевать эту же песню, глядя на Доёна. На лице всё ещё держится эта глупая улыбка, голова слегка наклоняется в сторону. Доён даже больше не пытается сомневаться в своём здравомыслии. Он знает, что Ёнхо пробрался слишком глубоко в сердце. Он уже очень долго там находится.        Так было всегда — всё, что делает Доён, каждая его мысль и каждый вздох... Каким-то образом все пути ведут к Со Ёнхо. Как и планеты, привязанные к Солнцу, Доён вращается вокруг него из чистой нужды. Ёнхо приносит ему тепло, гравитацию и свет. Все вещи, которые он не понимает, то, чего ему не хватает, — это замаскировано под вид чудно-красивого мужчины. Потому что рядом с Ёнхо Доён на самом деле чувствует себя больше собой, чем когда-либо с кем-то ещё.       Ёнхо ощущается как дом, но любить его никогда не было так легко. Это было опасно — и до сих пор, о, слишком опасно, — как будто эта любовь может сломаться в любой момент, если Доён упустит её. Кажется, что он учится снова держать под контролем все свои эмоции, улыбаться, не дрожа и не переживая, что их раскроют. Как будто всё, что он делает, должно быть продумано наперёд, чтобы Ёнхо не заметил, как сильно трепещет его сердце.       — Ты такой глупый, ты это знаешь? — выпалил Доён, прорезая тишину. Собственный голос кажется слишком громким, хотя, на самом деле, он шепчет. Сказанные слова неловко висят в воздухе, и Доён больше не осмеливается говорить.       — Я имею в виду, что она, должно быть, действительно счастлива.       Ответ звучит мягко, но несёт в себе что-то настолько тяжёлое, что внутренности Доёна скручиваются. Он выглядит действительно растерянным, быстро моргая, пытаясь понять подтекст.       — Хён, кто «она»?       Ёнхо смущается, кончики его ушей краснеют.       — До-и, ты не обязан мне врать. Если бы кто-то написал такую песню обо мне, я был бы самым счастливым человеком на свете.        В комнате снова наступает долгая тишина. Доён замирает, как будто сам мир остановился для них двоих, наблюдая. Он не моргает, продолжая пялиться, дико ошеломленный, и не может осознать происходящее.       — Ух ты, — тихо говорит Доён, усмехаясь. — Ты действительно глупый.        — Что?       — Ты чувствуешь себя самым счастливым человеком в мире прямо сейчас?       Уголки губ Ёнхо опускаются в неудачной попытке распутать беспорядок собственных мыслей.       — Подожди, я не понимаю, с чего бы я...       — Это о тебе, — медленно проговаривает Доён. Его голос дрожит, ведь всё, что он хоронил внутри в течение многих лет, сейчас рушится яростно и безвозвратно. — Я пел это, думая о тебе, — повторяет он, теперь немного громче. — Когда я получил текст песни, подумал о том, чтобы вернуть их. Я просто не мог заставить себя спеть это вслух. Я ненавидел, как сильно они напоминали мне о себе. О тебе. Из всего, что я когда-либо чувствовал до этого момента. И... о боже, пожалуйста, не смотри на меня так.        Он молча смотрит на Ёнхо, не двигаясь с места. Паника проносится по телу почти мгновенно. Все эти годы дружбы будут потрачены впустую только потому, что он слишком глуп, чтобы думать, прежде чем открыть рот.        — Мне так жаль, хён. Я не должен был этого говорить. Но ты напевал это так часто, и я просто не мог... боже, я такой эгоист.        — Доён.        Он знает, что Ёнхо зовет его по имени прямо сейчас, но кажется, что целый мир поглощает его, мешая расслышать чужой голос. Доён не слышит, не может слышать, потому что вся его вселенная вертится слишком быстро, смещается с орбиты и рушится от того, как Ёнхо смотрит на него.       Доён ненавидит, как только один взгляд говорит о том, что он разоблачен.        Это похоже на вечность. Необъяснимое чувство застывает в воздухе, облепляя Доёна с разных сторон, как будто он прекратился в что-то хрупкое. Что-то, что всё-таки стоит пытаться сохранить, когда всё вот-вот разрушится.        Кажется, будто слегка влажное полотенце, всё ещё лежащее на плече Ёнхо — самая домашняя и идеальная вещь, которую Доён когда-либо видел.       Он чувствует, что сходит с ума прямо на глазах у Ёнхо, и больше не может этого выносить. Тягость собственной уязвимости постепенно сжимает его внутренности.        — Просто уходи, пожалуйста.        — До-и, посмотри на меня.        Голос Ёнхо теперь более настойчивый, и, кажется, он действует на Доёна, потому что он наконец поднимает голову. Смотрит осторожно, будто спрашивает разрешения.        — Когда ты решил провести выставку... Сначала я возненавидел эту идею, — Доён молчит, и Ёнхо воспринимает это как сигнал к продолжению. — Я ненавидел, потому что все могли видеть твои фотографии. Увидеть тебя так, как я. Они бы смотрели на фото просто так, даже не зная истории за кадром.        Ёнхо позволяет себе выдохнуть, подойдя немного ближе. Его рука на секунду зависает в воздухе, но затем тянется вперёд, пока не оказывается на щеке Доёна.        — Похоже, ты не единственный эгоист здесь, хм?       Доён не понимает. Он хочет разобрать каждое слово, которое только что сказал Ёнхо, переварить их в голове и проверить, правда ли это, но уже совсем нет времени. Его прежний мир снова рушится.       Он открывает рот, но ничего не говорит. Голова кружится, а замешательство трогает самое сердце, ведь нежное прикосновение руки Ёнхо вызывает дрожь по позвоночнику.       — Что?.. — наконец он справляется, но голос всё ещё звучит напряженно.       Следующее, что он помнит, это то, что Ёнхо наклонился, опаляя горячим дыханием губы, прежде чем медленно и нежно поцеловать его. Губы ложатся друг на друга так же идеально, как лунный свет ласкает лепесток лунной лозы, чтобы заставить её расцвести, но не осмеливаясь задержаться больше, чем следовало бы.       Его тёплая рука лежит на щеке Доёна. Ладони ведут вверх, пальцы ложатся на основание шеи Ёнхо и путаются в прядях волос, как будто это единственное, что сможет удержать его здесь.        Это ощущается мягко, так невероятно мягко, и Доён чувствует, как Ёнхо вздыхает во время поцелуя. Его колени немного подкашиваются, поэтому он стискивает волосы Ёнхо и слегка наклоняет голову, желая получить ещё больше.       Они неохотно отстраняются, соприкасаясь лбами, только потому что Доёну нужно больше воздуха. Их дыхание смешивается, и Доён продолжает держать глаза закрытыми. Он слишком напуган, чтобы открыть их снова. Боится, что если откроет ещё раз, то всё исчезнет. Что это всего лишь сон, и если он посмотрит вперёд, Ёнхо больше не будет там.       Но Ёнхо всё ещё здесь.       Его рука тянется вниз к челюсти Доёна, а большой палец деликатно касается нижней губы. Ёнхо смотрит на него, как будто Доён был тем, кто изобрёл луну, тем, кто осыпал ночное небо тысячами звёзд. Как будто Доён — это ответ на каждый вопрос, который он неосознанно задавал.        — Хён, — голос Доёна дрожит, когда ему удается хоть что-то сказать, прежде чем они снова целуются.       На этот раз всё по-другому: они целуются в спешке, будучи изголодавшимися по друг другу. Их губы беспорядочно сталкиваются друг с другом, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому Доён подходит ещё ближе, и рука Ёнхо внезапно хватается за его талию. Его пальцы сжимают голую кожу под рубашкой, и Доён может издать только гортанный стон. Он едва может дышать, но это не имеет значения.       Доён снова наклоняет голову, и его губы распахиваются шире, когда он чувствует, как тёплый язык Ёнхо вторгается в его рот.        Ёнхо низко стонет, углубляя поцелуй. Его бёдра инстинктивно толкаются вперёд, и Доён хнычет. Температура на кухне слишком быстро поднимается, их кожа краснеет, ведь каждое трение посылает настоящие искры через тела.       Доён издает очередной стон, высокий и отчаянный, когда Ёнхо зубами цепляет кожу на изгибе его шеи. Его спина выгибается, как будто так у него получится ощутить больше. Как будто ему нужно, чтобы Ёнхо был ближе, чем могут позволить любые законы физики.       — Ёнхо, — задыхается он, звуча едва ли связно в этот момент. Его пальцы царапают чужие плечи, костяшки почти бледные от того, как крепко он держится.       Ёнхо звучит так, будто он сломался.        — Чёрт, — шумно выдыхает он, ведя вниз к ключице.       Голос Ёнхо полон желания, когда он поднимает Доёна, как будто тот ничего не весит, и усаживает на столешницу. Доён раздвигает ноги, не задумываясь, и Ёнхо встаёт между них. Он стонет как от боли, так и от удовольствия, когда Ёнхо наклоняется и сильно кусает его за мочку.       — Я... я люблю тебя. Я на протяжении долгого времени влюблён в тебя, — шепчет Доён, пока у него есть возможность признаться.        Он смотрит на Ёнхо: его зрачки затуманены, и Доён почти уверен, что никогда раньше не видел, чтобы тот так ярко улыбался.       — Я знаю, До-и.        Доён моргает. У него перехватывает дыхание, но прежде чем он успевает что-то сказать, Ёнхо снова прижимается к нему губами, целуя его кадык.       — Я знаю, — шепчет он между поцелуями. — Потому что я чувствую то же самое.        Его руки невольно сжимаются на плечах Ёнхо. Доён так сильно хочет ущипнуть себя только для того, чтобы понять, является ли происходящее реальностью, а не ещё одним из тех глупых и обнадёживающих снов, что снились ему все эти годы.       Слова всё ещё набатом стучали в его сознании, Ёнхо звучал так уверенно, и когда он смотрит вверх, видит только совершенство. Доён думает, что должен что-то ответить — все эти «как долго?» и «почему?», но затем зубы Ёнхо снова скользят по его коже, и все мысли вмиг улетучиваются. Ёнхо подхватывает его под бёдра, поднимая со столешницы. Испуганно ойкая, Доён обхватывая его шею руками.       — Со Ёнхо, — взволнованно предупреждает он, задыхаясь.       Тот только хихикает, прижимаясь к его груди.       — Ты такой милый.        Доён прячет лицо в шее, его щёки покалывают от смущения. Всё движется слишком быстро. Мир вращается слишком быстро, а сердце бешено стучит.       Они едва проходят через кухню, прежде чем Ёнхо усаживается на диван, позволяя Доёну устроиться сверху на своих коленях.       Доён судорожно выдыхает, соприкасаясь с Ёнхо лбами. Тот поднимает руку, укладывая её на щеку Доёна, большим пальцем нежно проводит по его коже. Их губы снова встречаются, и Доён утопает в переполняющих его сердце чувствах. Пальцы снова находят своё место в волосах Ёнхо, пока тот скользит руками под подол его рубашки, прижимаясь к талии. Всё внутри Доёна сжимается. Всё, о чём он может думать, — тепло чужих прикосновений, о том то, как губы Ёнхо движутся против его собственных, и о том, что ему даже не нужно ничего говорить, потому что он просто чувствует.        Доён позволяет своим бедрам слегка сдвинуться вперёд, и болезненное давление в штанах заставляет Ёнхо застонать. Руки скользят выше, задирая рубашку Доёна. Он наклоняется и обхватывает губами сосок, заставляя выгнуться.       Руки Ёнхо, горячие и крепкие, бродят по торсу Доёна, и даже одного взгляда недостаточно, чтобы запомнить каждый изгиб красивого тела перед ним. Доён непристойно стонет, когда зубы Ёнхо скользят по мягкой и чувствительной коже.        — Боже, ты идеальный, — хрипит Ёнхо, когда их бедра так трутся друг о друга. Он меняет своё положение, и теперь Доён может почувствовать, насколько болезненно твёрдым на самом деле был Ёнхо. — Посмотри, что ты делаешь со мной.        Доён решает ещё раз прокатиться бёдрами по напряженному члену, скрытому тканью штанов, и практически вскрикивает. Резкое давление выбивает воздух из его лёгких, потому что он не имеет права чувствовать себя так хорошо. Бёдра Ёнхо реагируют, прежде чем он успевает подумать, инстинктивно толкаясь вперед.       — Блять, До-и... ты не можешь поступать так со мной, — тихо стонет Ёнхо, руками сжимая чужую талию так сильно, что Доёну хочется плакать. Либо от удовольствия, либо от боли, либо от того, и другого сразу. Он не знает.       Доён вздрагивает, лбом утыкаясь в плечо Ёнхо.        — Не... чёрт, не останавливайся, — стонет он. — Я хочу больше.        Их тела двигаются вместе: Ёнхо крепко держит его, боясь, что тот может сломаться. Это выглядит грязно, отчаянно и так больно, что Доён больше не может сдерживаться. Его бёдра дрожат, когда каждое движение отправляет его прямиком на Луну и обратно на колени Ёнхо. Он чувствует жар по всему телу, задыхаясь, когда их грудные клетки прижимаются друг к другу.       Доён стонет высоко, звуча разбито, его бёдра двигаются снова и снова. Руки скользят по всему телу в поисках чего-нибудь, за что он мог бы удержаться.        — Хён, — задыхается он. — Я не могу... я не могу, пожалуйста.        Как будто по сигналу, одна из рук Ёнхо спускается с его талии и перемещается вниз, расстёгивая собственные джинсы. Доён слегка приподнимается, окончательно переставая соображать. Пальцы Ёнхо легко находят его штаны и стягивают вниз, попутно приподнимая толстовку.       Дыхание Доёна сбивается, когда прохладный воздух окутывает его член, когда он садится обратно на его колени. Ёнхо стонет, когда рука скользит между их телами и сжимает оба члена сразу.        Доён задушено стонет, двигая бедрами, просто чтобы почувствовать больше. Его тело изгибается, дрожит при контакте с чужой кожей, а пальцы сжимают волосы Ёнхо. Их бёдра двигаются в унисон, и это уже становится слишком.       Диван скрипит под ними, но это мало волнует обоих. Всё, что может чувствовать Доён, — рука Ёнхо, плотно охватывающая оба члена. Каждый влажный звук дарит ему дикие ощущения. Он смотрит на Ёнхо полузакрытыми глазами, и видит, что их состояние почти не отличается.        — Я близко, — предупреждает он, касаясь губами челюсти Доёна, ускоряя темп.       Доён больше не слышит ничего, потому что голова будто набита ватой, а спина снова выгибается дугой. Его бёдра хаотично двигаются, когда он издает несколько разбитых вздохов и стонов. Зрение затуманивается, и он кончает на свой живот и пальцы Ёнхо. Белые капли липкой спермы остаются на его голой коже.       — Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся, пожалуйста! Блять, я люблю тебя, я так сильно люблю тебя, — он шумно стонет прямо в шею Ёнхо и, о боже, клянется, что может видеть звезды.       Вскоре после этого Ёнхо кончает, издавая стон удовольствия, когда замечает, как большая часть его спермы остается на Доёне. Он позволяет своей голове откинуться назад на диван, пока грудь вздымается под весом Доёна. Его руки лежат на чужих бёдрах, теперь очерчивая круги на открытой коже.       Доён прижимается к Ёнхо, дыханием щекоча основание шеи. Комфортная тишина снова наполняет душную комнату.        — Тебе нужно петь больше таких песен, — в тихом голосе явно намёк на шутку.        — Я ненавижу тебя, — стонет Доён, пряча лицо в изгибе его шее.       Ёнхо продолжает, но теперь уже громче, и почти гордится собой, хотя на самом деле он просто абсолютно портит момент.       — Но я чётко слышал тебя пять минут назад, и ты кричал, как...        — Пожалуйста, хён. Просто заткнись.