Руководство для попаданок: как влюбить в себя Эдварда Каллена за 30 дней

Да уж. Четверть жизни прожита, а в дневник и записать нечего. Если посмотреть на мою жизнь без скидки на богатый внутренний мир, тонкую душевную организацию и увлеченность искусством, то выходила она на редкость унылой и пустой. Консерватория, дом, снова консерватория. Иногда привычный порядок нарушался лишь героическим марш-броском в магазин у дома или за доставкой в пункт выдачи у соседнего подъезда, потому что даже самой возвышенной натуре нужно чем-то заполнять тоску и одиночество. Ничего нового не происходило. Я всё ещё не звезда мировой классической музыки и не жена Эдварда Каллена. Удивительно, правда? Я не тусовалась с друзьями, если не считать студенческих попоек с одногруппниками, не влюблялась в окружающих меня парней, не совершала безумств, о которых потом рассказывают подружкам, внукам или на худой конец психотерапевту. Не потому, что была правильной девочкой с моральным компасом размером с Останкинскую башню или, не дай бог, скучной по природе… Нет, совсем нет. Просто моя жизнь представляла собой герметично запаянный кокон из скуки, музыки и гиперфиксации на «Сумерках». Да-да, вы не ослышались. Именно на «Сумерках». Воплощении вампирской тоски и подростковой любви невероятного масштаба. Если бы мне задали совершенно обычный вопрос: «Чем ты занимаешься в свободное время?», я бы не моргнув глазом ответила: — Читаю «Сумерки», пересматриваю «Сумерки», играю музыку из «Сумерек», обсуждаю «Сумерки» с такими же сумасшедшими, как и я. В общем, старательно ухожу от реальности в эскапизм, проживая мечты, которым не суждено сбыться. Иногда я пыталась придать этому всему хоть какой-то приличный и социально одобряемый вид. Убеждала себя, что музыка — это мой путь. Ведь искусство — цель высокая и достаточно почетная. Вот стану пианисткой, выйду на сцену и люди будут замирать от моей музыки, критики напишут кучу рецензий, а жизнь внезапно наполнится настоящим смыслом, светом и, что не менее приятно, приличным доходом. Но правда была куда менее возвышенной и куда более позорной. Я поступила в консерваторию потому, что Эдвард Каллен играл на рояле. Всё. Вот и вся убогая честная правда, без права на апелляцию и пересмотр дела о моих мотивах. Если играл он, значит, и я должна была. Потому что музыка была единственным связующим звеном с тем, кого никогда не существовало в реальности. Была ли в этом логика? Нет. Фанатская шиза? Абсолютно. Моя квартира, кстати, тоже была отдельным памятником моей скромности, душевной простоте и вообще стремлению жить как можно незаметнее. Поверили? Конечно, это был сарказм, потому что жила я в квартире на Остоженке, доставшейся мне от бабушки по отцовской линии. Бабушка была балериной, положившей свою жизнь на сцену Большого театра. Она принадлежала особенной породе женщин, у которых и в восемьдесят лет осанка настолько ровная, что впору задуматься, что её позвоночник выкован из металла и вшит в неё за заслуги перед искусством. Нежность в ней, кажется, если и водилась, то в исчезающе малых дозах. Людей она в целом терпела как неприятную, но неизбежную часть мирского. Балет она любила куда больше, и надо признать, что в этом я её понимала. Люди врут, раздражают, предают и бесконечно чего-то от тебя хотят, а балет в честном обмене на здоровье, психику и лучшие годы может в конце концов принести тебе квартиру в одном из лучших районов Москвы. Будучи женщиной властной, своевольной и не имеющей привычки спрашивать у мира разрешения на свои решения, в какой-то момент бабушка, видимо, пришла к выводу, что в нашей семье поздно спасать кого-либо, кроме меня. Когда мне стукнуло пять, она просто забрала меня жить к себе, потому что родители тогда годами жили в режиме вялотекущей атомной реакции. Не разводились, но и семьей это назвать можно было только при очень большом желании соврать. Вечные ссоры, скандалы и молчание неделями заставляли дом трещать по швам, и вот на фоне этого распада бабушка, приехав в гости, собрала что-то слабо похожее на семейный совет, на котором безапелляционно заявила, что я уезжаю с ней. «Девочке нужно образование, режим и спокойствие, а не ваши вечные ссоры». Надо ли говорить, что родители даже не думали с ней спорить? Звучало почти благородно, если не знать, что её забота на самом деле больше напоминала изъятие перспективного экспоната из неблагополучной среды, чем вспышку человеческой нежности. Меня она, разумеется, пыталась привести в порядок. Выправить, обтесать, изгнать всё лишнее, шумное, живое и неудобное, а потом, вероятно, с некоторым интересом посмотреть, не получится ли из этого ребёнка что-нибудь достойное фамильной линии и хотя бы не позорящее классику самим фактом существования. К счастью для меня и к некоторому позору для классического искусства её проект провалился. Жизнь с бабушкой не была несчастливым детством в очевидном, удобном для пересказа смысле. Меня не били, не морили голодом, не запирали в чулане. Всё было куда приличнее, проще и потому, пожалуй, неприятнее. Меня просто воспитывали как проект. Кормили, одевали, учили сидеть прямо, есть аккуратно, не шуметь, не ныть, не разбрасываться собой по пространству, и, конечно, водили на балет. Я честно вставала к станку, тянула носки, терпела, старалась, пыталась дать миру и бабушке надежду, что однажды можно будет разглядеть выворотность, грацию, сцену, трагедию и прочие вещи, от которых у бабушки, вероятно, становилась теплее её очень экономная на чувства душа, но довольно быстро выяснилось, что балет во мне не живёт. У меня не было нужных данных: телесной одержимости, благородной фанатичности, которая позволяет ломать себя об дисциплину и называть это призванием. Я была слишком живая, слишком нескладная, слишком музыкальная, но совсем не в ту сторону, куда ей хотелось. Бабушка это поняла быстро, а поняв, поступила так, как поступала со всем, что не обещало безупречного результата: потеряла интерес. В мире наступил 2008 год, и у меня, как у любого ребёнка с не до конца доломанной психикой, появились новые интересы. И тут нужно отдать бабушке должное. При всей своей сухости и снобизме она никогда не делила искусство на достойное и недостойное по одному только принципу массовости. Она слишком долго прожила внутри сцены, чтобы не уважать силу воздействия, в какой бы форме та ни проявлялась. К кинематографу она относилась серьёзно, книги тоже не презирала, даже самые простые бульварные романы. Поэтому после премьеры «Сумерек», когда весь мир, кажется, дружно встал на уши, бабушка не закатывала глаза с презрением старой аристократки к массовой истерии. Она скорее отнеслась к этому как к культурному явлению, которое по меньшей мере заслуживает внимания. Так что фильм мы, по сути, посмотрели вместе. Точнее, она смотрела фильм, а я, вероятно, в этот момент уже мысленно выходила замуж, умирала от любви и строила далекоидущие планы на чужую бессмертную семью, в свои-то восемь лет. Думаю, именно тогда она и поняла кое-что раньше меня самой: дело было не в вампирах, не в Паттинсоне и даже не в подростковой истерике вокруг премьеры. Дело было в том, что меня впервые в жизни так явно, глубоко и безнадёжно зацепило искусство. Пусть даже пришедшее ко мне не через Чайковского или Томаса Манна, а через влажный лес, Эдварда Каллена и саундтрек, от которого у меня буквально менялся пульс. И вот этого бабушка уже не могла проигнорировать. Восторгов моих она, разумеется, не разделяла. Едва ли её особенно волновала великая трагедия вампира-вегетарианца, но сам факт, что её бестолковая, упрямая, неудавшаяся балерина вдруг потянулась к музыке с таким настоящим, почти болезненным интересом, она восприняла предельно серьёзно. Поэтому, когда я заговорила о пианино, бабушка не отмахнулась и не усмехнулась снисходительно, мол, перерастёт. В её системе координат всё было куда жёстче и проще: если ребёнка впервые проняло так, что он сам тянется за искусством, то это нужно не поощрять на словах, а немедленно оформлять в дисциплину. Так в доме и появился рояль, а вместе с ним появился и репетитор, который теперь три раза в неделю приходил к нам. Репетитором был давний друг бабушки, концертмейстер и музыкант Большого, человек уже немолодой, безупречно требовательный и достаточно опытный, чтобы с первого же урока отбить у ребёнка каприз и вызвать упрямство, из которого при должной обработке может выйти толк. Консерватории бабушка, впрочем, не дождалась. Умерла за год до моего поступления, если быть точной, и этим даже в смерти осталась верна себе. Ушла, не досмотрев результат, но успев выстроить всё так, чтобы он всё равно случился. К тому моменту рояль уже много лет стоял в гостиной в доказательство моей дисциплины, репетитор давно вбил мне в пальцы технику, в спину — выносливость, а в голову простую и крайне неприятную мысль, что одного таланта, даже если он у тебя есть, недостаточно, пахать всё равно придётся, и желательно молча. Так что в консерваторию я поступила уже без неё. Не вопреки, а, что особенно иронично, во многом именно благодаря ей. Просто пришла, сыграла и прошла, без семейного единения в коридоре приёмной комиссии и слёз на плече у гордой родни, как многие другие абитуриенты. Вся эта бабушкина многолетняя муштра в конце концов всё-таки нашла себе применение, пусть и не в том виде, о котором она, вероятно, когда-то мечтала. После смерти бабушки мать, разумеется, попыталась вернуть меня домой, но далеко не потому, что внезапно прозрела и решила вырвать дочь из лап трагической самостоятельности, а потому что так было проще, приличнее и, с её точки зрения, правильнее. Девочка не должна жить одна. Тем более девочка моего возраста. Тем более после смерти бабушки. Начались сначала осторожные разговоры, потом всё настойчивее мать пыталась убедить меня в том, что мне будет тяжело одной, что квартира слишком большая, что хозяйство, счета, еда, безопасность, что «мы всё-таки семья». Последнее, конечно, звучало особенно сильно. Но тут бабушка снова всех переиграла, уже посмертно. Оказалось, что квартиру она отписала мне, и это было настолько в её духе, что я почти не удивилась. Даже умирая, она сумела оформить свою волю так, чтобы и после её смерти никто не влез в нашу с ней тщательно выстроенную жизнь. Отец, узнав о содержании завещания, лишь скривился, спорить не стал и даже предложил ежемесячную помощь с деньгами, пока я буду учиться. Видимо, в надежде, что так я с большей вероятностью не вернусь в его дом. Мама пыталась уговаривать дальше, но после решения отца уже без особого огня. Думаю, где-то глубоко внутри она и сама понимала, что возвращать меня некуда. Так что я осталась. Сначала из упрямства, а в итоге просто потому, что впервые в жизни у меня было своё личное пространство. Очень быстро выяснилось, что мне этого более чем достаточно. Одиночество не пугало меня, к тому моменту я уже давно жила в нём, просто раньше оно всегда было унизительным общесемейным качеством, а теперь стало моим собственным. Тихим, простым и почти роскошным. Дальше всё как-то само сложилось в понятную систему: годы учёбы, консерватория, бесконечные часы за роялем до онемевших пальцев, ноты на полу, кофе, безжалостно оставляющее следы от кружки на крышке инструмента, серый сумрак за окнами и ощущение, что музыка постепенно заполняет все пустоты, которые в нормальной жизни, вероятно, должны были занимать люди. Я не то чтобы страдала от отсутствия друзей. Скорее у меня просто не было на них ни навыка, ни потребности. Исключение, как водится, нашлось одно: Лёша, живший этажом выше и по совершенно, конечно же, «случайному» стечению обстоятельств тоже учившийся в консерватории. «Случайным» обстоятельством я называю то, что всю жизнь Лёша был моим единственным другом. Мы учились в одном классе в школе, посещали одни кружки и даже на занятия с репетитором иногда приходили вдвоем. Так что, когда Лёша заявил, что тоже хочет поступать в консерваторию вместе со мной, никто не удивился. Видимо, Вселенная решила, что один человек, способный понимать, почему ты можешь трое суток подряд быть не в духе из-за одного такта, мне всё-таки нужен. Больше, если честно, и не требовалось. Разумеется, когда в недрах интернета я наткнулась на объявление о том, что в Москве пройдет специальный показ «Сумерек» с живым оркестром, первым за это расплачивался Лёша. Целых два дня подряд на парах я выедала ему уши с такой одержимой, вдохновенной настойчивостью, что впору уже было вызывать психиатрическую бригаду. — Мы обязаны туда пойти, — заявила я в первый день, садясь за стол в аудитории и подсовывая Лёше телефон с афишей. — Мы? — осторожно переспросил Лёша, уже по моему выражению лица понимая, что его мнение вряд ли будет учитываться. — Ну естественно! Ты, я, оркестр, Паттинсон и, если повезёт, моя окончательная потеря рассудка. — Кажется, я в этом списке лишний. — Не дури, ты обязан стать свидетелем моей духовной смерти от вида Эдварда Каллена в высоком качестве изображения. — А отказаться можно? Я притворно схватилась за сердце с выражением полного ужаса на лице. — Как ты смеешь?! — Не смотри на меня так! Я не готов два часа подряд смотреть на мёртвого вегетарианца, который в довесок ещё и сверкает на солнце ярче, чем ты, обмазанная хайлайтером. — Я не буду спрашивать, как ты умудрился запомнить это слово, но вынуждена напомнить, что ты мой друг. — Это шантаж! — Ты сделал подозрительно много ошибок в слове «дружба». Он тогда только вздохнул с обречённой мягкостью, но не потому, что я его убедила. Лёша вообще почему-то никогда мне не отказывал… На второй день я продолжила свою миссию по выеданию мозга Лёши. Рассказывала про состав оркестра, объясняла, что он обязан услышать «Clair de Lune» в живом исполнении, и говорила, что сцена в столовой будет просто убийственной. Лёша сидел, подперев щёку рукой, и смотрел на меня с таким уставшим выражением на лице, будто я ему уже порядком надоела. — Слушай, — сказал он наконец, — я правильно понимаю, что у меня совершенно нет выбора? — Именно так. — И аргумент про то, что я совершенно не люблю «Сумерки», тоже не поможет? — Но ты ведь любишь меня… Я осеклась на полуслове, но быстро продолжила: — …как друга, способного в одиночку превратить твою жизнь в самый настоящий кошмар, если мы сегодня же не купим билеты! Лёша усмехнулся, отведя взгляд, и подозрительно внимательно уставился на термокружку, которую всё это время крутил в руках. — Потрясающе, — пробормотал он. — Мне кажется, тебе срочно нужен психотерапевт. — И билеты. Не забудь о билетах. — Билеты я купил ещё вчера. Просто хотел посмотреть, насколько низко ты готова пасть в своих уговорах. — Лёша! — Да-да, пожалуйста. Я знаю, что я лучший человек в твоей жизни. — После Эдварда Каллена. — Естественно. Я даже не пытаюсь с ним конкурировать. У меня, знаешь ли, нет рояля и бессмертия. Я фыркнула, но почему-то запомнила, как серьёзно он это сказал, будто речь шла не о моём многолетнем романе с вампирской франшизой. А потом, разумеется, судьба решила, что за такую концентрацию счастья мне всё-таки придётся немного пострадать. Субботним утром, в день показа, голос Лёши раздался в динамике с такими хрипами, что я была уверена, что он вот-вот умрёт. — Ань, кажется, я заболел, — прохрипел он в трубку. — Я чувствую себя жертвой туберкулёза и сезонного гриппа. — Предатель. — Я знал, что ты начнёшь именно с этого. — Конечно! Мы ведь должны были вместе смотреть, как моя психика окончательно покидает чат! — Ну прости. У меня температура, озноб, и выгляжу я так, что меня не пустят в общественное место даже из жалости, и даже за деньги. Считай, что я жертвую собой ради твоего полного слияния с прекрасным. Я помолчала, слушая его сиплое дыхание, потом вздохнула: — Лежи уже, не геройствуй. — Ты пойдёшь одна? — Конечно. Меня не остановил бы даже апокалипсис. Так что твоя жалкая вирусная инфекция тоже не способна отнять у меня этот вечер. Лёша хрипло засмеялся и тут же закашлялся так, что мне даже стало немного стыдно. Совсем чуть-чуть. — Напиши потом, как всё прошло, — сказал он откашлявшись. — Если выживу — напишу. И вот так, по закону жанра, на долгожданную премьеру моей мечты я в итоге пошла одна. Что, если честно, было даже символично. Некоторые вещи в жизни, видимо, действительно нужно переживать без свидетелей. Особенно если собираешься влюбиться, умереть и воскреснуть. И вот представьте. Москва. Начало марта 2026 года. Календарь уже сообщает, что пришла весна, но гололед и ледяные лужи на улице этого не подтверждают. Город покрыт слоем грязи, небо затянуто серыми тучами, снег стал серым, а лица прохожих ничем не отличаются от цвета снега. Сквозь этот постапокалипсис пробираюсь я ради показа «Сумерек» в 4К с живым оркестром. Не знаю, кто это придумал, но в благодарность этому человеку я готова была вручить Нобелевскую премию, ключи от квартиры, душу, первенца и, возможно, обе почки. Конечно, всё только в разумных пределах, и только если вдруг не объявят о техническом сбое в последний момент. Когда в зале зазвучал «Full Moon», я поняла, что держусь из последних сил и человеческого достоинства во мне осталось примерно на полмизинца. Когда Эдвард впервые вошёл в столовую, я едва удержала визг восторга. А когда он произнёс своё легендарное «Лев влюбился в овечку», я вообще была на грани обморока и сжимала программку концерта в приступе религиозного экстаза. Сосед слева, какой-то парень в худи, которого явно сюда затащили под угрозой немедленной казни, презрительно фыркнул: — Неужели они фанатеют до сих пор… Я уже повернулась к нему с готовой репликой о том, что все фанаты саги — бессмертный легион, но не успела, потому что девушка рядом с ним врезала бедолаге локтем в плечо и так грозно шикнула, что я немедленно почувствовала к ней сестринскую любовь. Эти два часа я прожила как в раю. Всё внутри меня дрожало от счастья: музыка, свет, крупные планы, знакомые реплики, каждая пауза, каждый взгляд — даже нелепости, над которыми обычно принято иронизировать, в тот вечер казались мне священной особенностью жанра. Это было как снова оказаться в собственной юности, только без прыщей, школьных комплексов и с божественным апгрейдом картинки. А потом зажёгся свет, и меня безжалостно вышвырнули обратно в реальность, где никто не строит планы о твоем убийстве на фоне леса, не играет на рояле в стеклянных домах и не признается в чувствах метафорами про героин. На улицу я вышла почти оглушённой этим послевкусием и некоторым даже разочарованием от того, что пришлось вернуться в реальность. Мартовский воздух был холодным, влажным, пропитанным выхлопными газами. Мегаполис жил своей обычной жизнью: переполненный мокрым снегом, людьми и московской усталостью. Он выглядел так, словно город мог не выспаться, переругаться со всеми коммунальными службами и теперь молча терпеть своё существование. Москву в это время года начинали украшать только ближе к восьмому марта, а до этого дня она выглядела жёстко, бледно и без малейшего желания кого-либо впечатлять. Эта серость вызывала у меня мандраж, особенно на фоне приближающегося дня рождения, но пока у меня внутри ещё сиял Форкс, и я постаралась удержать это чувство и не пуститься в удручающе депрессивные размышления. Достав портсигар и закурив, я двинулась вдоль бульвара, представляя себе туман и влажный лес. В одном надетом наушнике играл один из саундтреков фильма, так что окружающая серость меня почти не касалась. Я шла по тротуару, сжимая в кармане шубы программку оркестра и пытаясь переварить слишком качественный фанатский катарсис. До дрожи не хотелось возвращаться в реальность, где придется ждать курьера, варить макароны и проверять чат с одногруппниками. Не после того, как я прикоснулась к вечности. Звучало, конечно, чудовищно высокопарно, но именно так я себя и ощущала, и, что хуже всего, я даже не стыдилась. Более того, именно тогда мне снова пришла в голову старая, совершенно идиотская, но до неприличия сладкая мысль: а если бы вдруг, ну чисто теоретически, чисто гипотетически, без гарантий возврата и с возможностью трагического исхода, можно было попасть туда? Внутрь истории, внутрь того мира. В Форкс, к Калленам, к вампирам, к дождю… И получить наконец такую же вечную любовь. Я бы согласилась? Ответ был таким быстрым, наглым и позорно искренним, что я даже мысленно фыркнула сама на себя. Да, конечно, согласилась бы. Не думая. Даже на один день. Да что там, я бы согласилась и на несколько часов. Да пусть потом меня прибьёт роялем, автобусом или божьей карой за фанатизм, но за возможность увидеть их собственными глазами и почувствовать, что ты сам часть этой истории, я была готова заплатить любую цену. И, как это обычно бывает в хороших сказках и очень плохих историях крайне жестоких авторов, Вселенная почему-то решила, что такие желания нужно исполнять буквально. Сделав последнюю затяжку и остановившись у урны, чтобы выбросить бычок, я заметила её. У выхода из метро, возле облупленного газетного киоска, стояла старуха, а у ног её вился огромный рыжий кот, больше походивший размерами на собаку. Старуха не была похожа ни на попрошайку, ни на потерявшуюся пенсионерку, ни на одну из городских сумасшедших, которые пробуждаются по весне практически в каждом районе Москвы и преследуют тебя, бормоча пророчества. В ней было что-то настолько неприятно цельное, что я сначала даже не поняла, что именно меня зацепило. Может, слишком прямая для её возраста осанка, неестественно неподвижная, будто позвоночник у неё был не из костей, а из железных прутьев. Может, острый взгляд светлых глаз, почти выцветших, но при этом таких цепких, что от него хотелось проверить, не видно ли сквозь мех шубы всех моих позорных тайн. Она будто не просто смотрела на меня. Она ждала именно меня. Я, конечно, собиралась пройти мимо. Потому что любой московский житель знает главное правило выживания: если на улице кто-то смотрит на тебя слишком осмысленно, нужно немедленно сделать вид, что тебя вообще не существует. Но бабка вдруг, слишком резво для её возраста, шагнула вперёд, преградив путь, и страшно хриплым голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки размером с кота у её ног, сказала: — Девка! А ну стой. Я так резко затормозила, будто меня дёрнули за волосы, и тут же нахмурилась. Конечно, я многое повидала в жизни, и она неоспоримо немного меня помотала, но всё-таки не настолько, чтобы незнакомые старухи называли меня девкой. — Извините, бабушка, но я торо… — Ноги свои береги, — перебила она строгим тоном прежде, чем я успела договорить. — Не иди в ту сторону, иначе не дойдешь домой сегодня. Я моргнула от шока и нелепости её слов, вытащила наушник из уха и выдала единственное, на что была способна в такой ситуации: — Чё? Выцветшие глаза бабки уперлись в меня в какой-то немой угрозе, и в этом взгляде было что-то настолько неприятное, что мой мозг, вместо того чтобы культурно послать её к чёрту, начал зачем-то запоминать детали её внешности: сухие руки, белые как пепел волосы, старое, но чистое пальто, складки у губ, неподвижность. — Смерть рядом, — приблизившись практически вплотную ко мне, прошипела старуха. На удивление, никакого старческого запаха от неё не было. Пахло от неё жжёнными травами и дымом. Она попыталась взять меня за руку, но я тут же отдернула ладонь. — Я её чую, девочка. Не иди туда, куда идёшь. Нет тебе туда дороги, сверни, пока цела. Я попыталась вежливо улыбнуться, чтобы прикрыть раздражение, лёгкое презрение и желание немедленно закончить разговор, но на моём лице всегда всё читалось само, поэтому вышло неубедительно. — Спасибо вам, конечно, за заботу, но я уж как-нибудь сама разберусь, куда мне идти. — Я предупреждаю тебя, — бабка железной хваткой сжала мое плечо. — Не свернёшь сейчас — умрёшь. И вот тут во мне вскипело раздражение, потому что день был слишком хорошим, потому что я только что вышла с показа мечты, потому что внутри меня ещё играла музыка, ещё горел весь этот прекрасный фанатский бред, а какая-то мрачная фигура у газетного киоска вдруг решила вторгнуться в мой личный праздник с дешёвой уличной мистикой. — Значит, слушайте сюда, — сказала я уже резко, раздражённо скривив губы, и брезгливо отцепила её ладонь от своей шубы. — Я не верю ни в ведьм, ни в предсказания, ни в вашу художественную самодеятельность! Пугать меня тоже бесполезно, так что отстаньте и найдите себе другую жертву. Может, вам повезёт, и сегодня ещё найдётся другой идиот, который в это поверит. Она замерла, и на одно короткое мгновение в её лице мелькнуло что-то острое, злое, как будто до этой секунды она действительно пыталась меня спасти, а теперь наконец разрешила себе обидеться. — Не веришь, значит? — Она отступила на шаг и зло усмехнулась, кот у её ног громко зашипел на меня. — Не хочешь принять слово? Тогда примешь смерть. — Всё, хватит, — бросила я, закатив глаза, и шагнула мимо неё. — Найдите себе другую впечатлительную дуру. Её кот с диким шипением бросился мне под ноги, а мертвенно ледяные пальцы старухи сомкнулись на моем запястье с такой силой, что мне казалось, я не могу пошевелиться. — Пусть будет так, — странное кольцо на её руке врезалось в мою кожу так остро, что из-под её пальцев закапала моя кровь. — Раз сама отреклась от спасения, пойдешь в другую жизнь, чтобы поняла цену своей. Своё потеряешь, а чужим захлебнёшься, неблагодарная дрянь. Она резко отпустила меня, и я пошатнулась, прижав окровавленное запястье к груди. Голова шла кругом, и на секунду мне показалось, будто шум улицы стих полностью. В затылке звенело, виски сдавило мерзкой болью, я не слышала ни шума машин, ни проходящих мимо людей, которые совсем не замечали происходящего. Едва сфокусировав резко упавшее зрение, я сжала порезанное запястье, отступила и сквозь зубы процедила: — Да пошла ты к чёрту, психованная сука. После чего, разумеется, сделала то, что делают все разумные люди после встречи с потенциальной ведьмой, проклявшей их у метро: ускорила шаг и попыталась убедить себя, что это бред. Проклятие. Чужая жизнь. Господи, ну серьёзно?! Я шла быстро, почти не разбирая дороги, стараясь стряхнуть с запястья ощущение её пальцев, и повторяла себе мысленно, как молитву здравому смыслу: бред, бред, бред. Она просто городская сумасшедшая. Это какое-то дикое совпадение. Просто мерзкий разговор, не более. Вокруг шумела улица, машины неслись по мокрому асфальту, шины шипели на подтаявшем снегу, фары резали глаза, и всё это должно было вернуть меня в нормальную, понятную, скучную реальность. Должно было, но почему-то не возвращало. Я шагнула на пешеходный переход, когда загорелся зелёный, и именно в этот момент кто-то закричал. Время не остановилось, как показывают в кино, а наоборот, пошло ещё быстрее. Едва успев осознать, что происходит, я обернулась прямо в сторону белой маршрутки, летящей на меня. Водитель рванул руль, но было уже поздно. Визг тормозов оглушил меня, я видела только свет фар, ослепляющий до белизны. Удар. Воздух сильным рывком выбило из лёгких, голова встретилась с чем-то твёрдым, и я услышала жуткий звук бьющегося стекла и собственных ломающихся костей. Чудовищная, тупая, боль пришла не сразу. Я ударилась щекой о мокрый асфальт содрав кожу. Тут же попыталась подняться на руках, но упала обратно на лед. В ушах зазвенело, зрение поплыло, над собой я увидела только серое небо, полосы света, чьи-то смазанные силуэты, и в эту кашу звуков уже врывались голоса: — Девушка! — Господи, вызовите скорую! — Она дышит? Я пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Грудную клетку словно стянули железным обручем и медленно проворачивали, затягивая его всё туже и туже. Голова безвольно повернулась на бок, и я увидела свои белые кудри, насквозь пропитанные кровью. В нос ударил запах бензина, мокрого снега и горячего металла. Темнота навалилась, медленно густея по краям, а потом начала затягивать меня в себя. Ведьма предупреждала. Фонари растянулись в полосы, звуки распались на клочья, и последнее, что я почувствовала, как что-то тёплое, густое, солоноватое скатилось по губам. Кровь. А потом тьма сомкнулась окончательно.

***

Резко открыв глаза, я вскочила, захлебнувшись воздухом. Надо мной было не серое московское небо, а бежевый потолок с вентилятором. Его лопасти крутились медленно, лениво разгоняя горячий сухой воздух. Слишком яркий для марта свет пробивался через наполовину закрытые жалюзи. Я рвано села, дрожа и ощупывая всё тело. Голова шла кругом, меня тошнило и качало из стороны в сторону. Я не могла больше видеть этот проклятый вентилятор. Запутавшись в простыне и свалившись на прохладный, в сравнении с воздухом, пол, я закрыла глаза и попыталась прийти в себя. Первой трезвой мыслью был вопрос: где я? Почему я не на улице? Почему я не в больнице? Почему мне не больно? Подо мной был пол. Простыня. Всё вокруг больше не вращалось с безумной скоростью. Я уставилась на стопку пыльных книг, лежащих под кроватью, с которой я свалилась в приступе тошноты. С усилием повернувшись на спину, я оглядела комнату. Всё вокруг было совершенно незнакомым и выглядело так, будто меня без спроса переселили в чужую жизнь, не удосужившись даже приложить инструкцию. — Блять. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах. Я тронула руки — целые. Ноги — целые. Живот, рёбра, плечи. Ничего. Ни переломов, ни чудовищной боли от того, что твоё тело превратили в мешок с битым стеклом. Я была жива, но совершенно точно не там, где должна была быть. — Какого хера вообще происходит… Я закрыла лицо ладонями и пыталась продышаться, чтобы успокоить бешеный пульс. — Белла, ты встала? — раздался женский голос за дверью. Я резко убрала руки и уставилась на дверь. Имя прозвучало подозрительно знакомо. Я медленно перевалилась на бок, всё ещё боясь, что в какой-то момент боль вернется. Встав на четвереньки и выпутавшись из простыни, я подползла к зеркалу, стоящему на полу. Бледная кожа. Большие карие глаза. Тёмные, спутанные в воронье гнездо волосы, падающие на плечи. Лицо, которое я знала лучше, чем некоторые даты собственной биографии. Лицо, которое видела в фильмах, на постерах, на фанартах, в описаниях, в тысячах собственных мыслей, когда мне было скучно, грустно, весело, одиноко, да вообще всегда. — Не может быть, — прошептала я. А потом, не выдержав, выдохнула уже в полный голос, почти срываясь на крик: — ДААААА! Я вскочила, схватившись за зеркало с обеих сторон, осмотрела себя во весь рост и в полном шоке отступила обратно к кровати. Рухнув на подушку, я вцепилась в неё обеими руками и заорала в неё так, будто только что выиграла миллион, бессмертие и право бесплатно жить в доме Калленов. Смех, слёзы, шок, восторг: всё смешалось в одно совершенно неприличное, истерическое ликование. Я колотила по матрасу, уткнувшись лицом в подушку, и повторяла, как сумасшедшая: — Я Белла Свон. Господи! Господи, я Белла Свон! Всё тело дрожало. В эту секунду я поняла сразу две вещи. Первая: я действительно умерла. Вторая: это, возможно, лучшее, что со мной когда-либо случалось. Меня сбила машина, меня прокляла ведьма, меня, вероятно, вырвали из моей реальности и засунули в чужую, и я, вместо того чтобы закатить истерику, была счастлива так, как не была, кажется, никогда. Конечно, почти сразу во мне включилась и запоздалая рациональность. А вдруг я в коме? А вдруг это галлюцинация? А вдруг мой мозг, умирая, решил подарить мне максимально персонализированную предсмертную анимацию? Я подняла глаза к потолку и уставилась на лампочку под матовым плафоном с такой сосредоточенностью, будто сейчас собиралась провести научный эксперимент мирового значения. Так. В ТикТоке говорили, если ты спишь, в коме или в мистической иллюзии, лампочки почему-то обязательно должны мигать. Не знаю, кто ввёл это правило, но в тот момент я была готова опираться и на него. Раз. Два. Три. Лампочка горела ровно, с полной нормальностью, не собираясь помогать мне в моём кризисе идентичности. — Чёрт, походу, это всё реально. Я снова повернулась к зеркалу. Лицо не исчезло и не сменилось обратно на моё. Бледная кожа. Карие глаза. Всё не моё, и при этом теперь, видимо, моё. Я вскочила с кровати, рванула к зеркалу, чуть не навернувшись на простыне, валяющейся на полу, и почти уткнулась носом в стекло. Отражение дёрнулось вместе со мной. Я ткнула себя пальцем в щёку, потом в нос. Прикусила губу. Боль вспыхнула мгновенно и очень убедительно, а жалкий звук, который я издала окончательно добил последние остатки сомнений. Это точно не было сном, комой или каким-то тупым загробным приколом. Тело было живым, реагировало на боль, холод и тепло. Я схватилась за волосы и дернула. Больно. Задрала футболку, уставилась на бледный живот, провела по нему ладонью и испытала такое абсолютно идиотское, но мощное чувство счастья, что здоровый на голову человек уже точно бы свихнулся от диапазона и скорости сменяющихся эмоций. Кажется, Вселенная, после долгих лет молчания, наконец признала: Ладно! Ты меня достала! Держи свои «Сумерки», только отвали и больше никогда у меня ничего не проси! Смешок сорвался с моих губ, а через секунду меня просто разорвало от смеха и счастья. Я снова рухнула на кровать, вжалась лицом в подушку и заорала так, что, подозреваю, в соседних домах подумали вызвать полицию: — ДААААА! ГОСПОДИ, ДА! Я колотила пятками по матрасу, смеялась, захлёбывалась воздухом и восторгом одновременно, а потом вскочила снова и начала прыгать на кровати с таким сумасшедшим восторгом и наслаждением, с которым обычно это делают маленькие дети, получившие долгожданный подарок. Волосы лезли в лицо, рот, сердце разогналось, делая кульбиты в груди вместе со мной, и я, окончательно плюнув на остатки психического здоровья, заорала на всю комнату: — ЭДВАРД, Я ИДУ-У-У-У! И знаете что? В ту секунду мне было абсолютно плевать, как это выглядит со стороны. Пусть кто угодно считает меня сумасшедшей. Пусть. Я готова была стать сумасшедшей, будучи в теле Беллы Свон. Сойти с ума в мире, где впереди меня ждут Форкс, Каллены, вампиры, любовь всей моей больной фанатской жизни и, вероятно, очень много проблем, но это уже, простите, детали, не было страшно. Потому что главным было одно. Я внутри истории. И если это всё-таки кома, то пусть никто, ни один врач, ни одна медсестра, ни сам архангел Гавриил не смеют меня будить.