поешь говна, Уэйд

Послушай меня, в детстве тебя кормят сказками. Если не твои мать с отцом, то твоя собственная башка угодливо кидает тебе щедрые, увитые жиром куски сырой фантазии: вырастешь, станешь круче папаши, вмажешь ему по роже, откроешь десяток контор, к двадцати пяти будешь купаться в бабле, кататься на золотой яхте, милый, завоюешь олимпийское золото, наплодишь полтыщи детей и, конечно, ещё раз вмажешь папаше. Ну ты в курсе, как это работает. Фантазии – пустые калории, новое блюдо в макдональдсе, два по цене одного. Жрёшь, а они раздувают твоё воображение до состояния жирного, потного борова. Оно задыхается во сне, пускает слюни, обрастает язвами. Мечты гниют, пока ты не замечаешь, как они вытесняют всё. Эти бляди сожрут всё, что в тебе могло бы стать человеком. Всё, кроме похоти, мании вкалывать до кровавого пота и желания раскроить себе череп так, чтобы мозги брызнули на потолок. Вырастаешь — и на столе вместо сказок появляется дерьмо. И ты, хочешь не хочешь, жрёшь его голыми руками, давясь и матерясь. И ты типа так себя утешаешь, Уэйд? Типа дрочишь, лениво протирая между иссохшими пятками свои лысые яйца, на то, какой ты жалкий, несчастный, несчастливый? Ну да. А чё такого? Разве не все так делают? Только не признаются. Я-то человек без кожи, почти буквально. Мне стыдиться нечего. Уэйд знает: любой, кто не вылез из комикса с эмблемой щита и звезды, рано или поздно превращается в ходячий мем. Ты — лузер, и твой лучший кореш — таракан по кличке Марлоу. И то только потому, что он не дохнет ни от какой отравы. Кажется, даже кайфует от неё, шалунишка. Ебёный стыд. Вы даже чем-то похожи, Уэйд Уилсон. Неубиваемые и отвратительные. (вообще-то, неплохое название, надо запатентовать) (капиталисты, руки, нахуй, на стол. ножки тоже. ладно, не стесняйтесь, ложитесь целиком и раздвигайте булки, у папочки Уэйда Уилсона для вас сюрприз) Эй, не трынди! Без фамилий, ладно? Не позорь меня перед всей Америкой. И, может, перед парочкой фавел в Рио. ¡Hola, chicos! ¿Cómo están? Это испанский, дебил. Расслабься, они разберутся. Вот ты и жрёшь дерьмо. Каждый день, каждую ночь. Большой прожорливый молодчик. Сначала морщишься, блюёшь, травишься, а потом привыкаешь. И, знаешь, оно даже начинает отдавать сладостью. Как дешёвый сироп из забегаловки. У нас в Канаде они на каждом шагу, бомбы замедленного действия, Со временем это дерьмо становится похожим на те сказки, которыми тебя пичкали в детстве. Помнишь? Ты станешь героем, спасёшь мир, трахнешь Сару Джессику Паркер, бла-бла-бла. Поздравляю, теперь ты — сомелье дерьма. Похлебал говна, смакуешь, различаешь нотки. Карьера, мать её. — Закончил свою исповедь, Уэйд? — Паучок болтается на паутине, вверх тормашками, как гелиевый шарик, в спандексе. Его красно-синий костюм режет глаза, маска делает башку похожей на яйцо, а тощие лодыжки будто вот-вот треснут. Сколько ты жмёшь ногами, малыш? — Не твоё дело, Пул. Если ты не заметил, мне пора. Что, опять котят с деревьев снимать? Или паутиной унитазы латать? — Ага. Пока. Он уходит, не дослушав. А ведь ведь сладко-гнойная река только-только вышла из берегов. Бронкс. Несколько одинаковых домов, как из-под потёкшего ксерокса. Паучок реально спасает котёнка — только не с дерева. Гонит его с балкона в квартиру, захлопывает дверь. Герой, блин. Потом торчит у полицейской тачки, напрягая прижатые в черепушке ушки, чтобы поймать их радиочастоту и спереть у копов-пончикожоров работёнку. Мог бы уже просто стырить рацию и настроить её, но, видать, мозгов не хватает понять, как работают радиоволны. — Серьёзно, Уэйд, можешь не комментировать каждый мой шаг? Дослушай мою дерьмовую сагу до конца. — Прибереги до следующего раза. Это ты мне на свиданку намекаешь, fella? Вздох. Паучок не ходит на свидания с наёмниками. Слишком много чести. Видать, в детстве ему вместо вакцины от гриппа кололи чистую гордость. Ничё, пара-тройка лет, разбитое сердце, пять запоев, одна дорожка крэка и с десяток случайных перепихонов — и он станет встречаться с наёмниками. Только если не окажется гетеро. Камон, guys, парни с такими очаровательными лодыжками не могут быть гетеро. Будь он гетеро, то уже бы сидел в башне Старка и пилил супергеройскую карьеру, а не шлялся по Нью-Йорку второй год, спасая котят. У Дэддипула есть ещё все шансы. Если не на свидание, то на секс уж точно. Может, стоит носить накладку на член? Слышал, что некоторые мачо в спандексе таким промышляют. Уэйд Уилсон, он же наш очаровательный лирический странник, он же человек-мем, провёл день в глубокой блядской жопе. Во-первых, электричество отрубили. Типа насовсем. Может, потому что Уэйд полтора года воровал ток у соседа, подсоединившись к его щитку. А может, потому что он пристрелил двух почтальонов, которые таскали счета и долбились в дверь, как черти, пока он сладко отсыпался после очередной мясорубки. Наглые, злые, без капли уважения. Надо же знать меру, мать их, или приходить, пока хозяина нет дома. Во-вторых,Уэйд полез к щитку другого соседа. И его шарахнуло током. Боль? Похер, он её не почувствовал. Но обиду он ощутил колоссальную. Никто не подул на его обожжённые пальчики, никто не пописал на них, чтобы спасти его нежную девичью кожу от волдырей. Ноль сочувствия. Ноль милосердия. Никто его не любит, Уэйда, такого милого маленького мальчика. В-полуторых, этот сосед, когда обнаружил, что некто огромный в красном костюмчике пытается подключиться к его щитку, не додумался выйти и разобраться по-мужски, а просто начал орать на лестничной клетке и угрожать полицией. В-четвертых, его пришлось грохнуть. В-пятых с каплюшкой, кровища запачкала любимые тапки Уэйда с Хеллоу Китти. Розовые, мягкие, с понпонами. Мечта принцессы. В-шестых,стиралка не пашет без электричества, а тапки нужно было спасать прямо сейчас. В-седьмых, воду обрубили ещё месяца три назад. В-девятых или в-седьмых? Или, ну, короче, в каких-то, денег на прачку у главного Шугар Дэдди своих мечт не оказалось. Пришлось взять заказ на Паучка, который, видите ли, кому-то наступил на мозоль, спасая очередную бабку с авоськой. И что? Паучок не только не дал себя прикончить, но ещё и свалил, не дослушав гениальную речь Уэйда про конфетки, дерьмо и социальную несправедливость. Куда он делся, серьёзно? Кто так уходит после первой встречи? Или последней? Блядство. Мир — клоака, наполненная, как бочка с помоями, до краёв несправедливостью. Но, чёрт возьми, какая же потешная она. Забавная даже. Если бы Уэйду сказали: "Родись, хлебни дерьма, но зато оттянись по полной — трахнись, глушани пивко с корешами, замочи пару сотен уродов, просади всё в казино. Или не родись вовсе, не тронь эту боль, что ломает кости и проминает тебя под себя". Что бы он выбрал? Он бы вообще выбирал? Ответа нет. И не будет. В KFC воняло мочой и спермой. Он стирал тапки в раковине и поливал их мылом, как сальсой. Розовая ткань чавкала от кровищи. Если бы он грохнул Паучка без лишней болтовни, то уже валялся бы в стрип-клубе. Его тапки крутились бы в стиралке и две пушистые Хеллоу Китти трахались бы в железном барабане, а он, обдолбанный в хлам, смотрел бы, как жопастая бразильянка сползает с его члена на шест. И ему было бы охуенно. Стук в дверь. Мозолистые пятки Уэйда липнут к полу, как жвачка к асфальту. Гостей он не ждёт. Никто к нему не ходит. Даже Санта, этот жирный козёл, обходит его халупу стороной на Рождество, хотя мог бы раз за тридцать лет сделать исключение. Детишки на Хэллоуин тоже не суются за конфетами — декорации из заваленных почтальонов слишком уж натуральные. Ну, кто там? Кого принесло? — Эээ… почта? О, свежий труп. Уэйд распахивает дверь. Растрепанные каштановые волосы, форма почтальона такая же потрёпанная. Глаза — два огромных щенячьих шара. Кто, мать его, таскает почту в восемь вечера? — Сегодня… эээ… задержка. И что там пишут? Парень роется в сумке, будто археолог в помойке. Вытаскивает пачку писем, перебирает их, как будто Уэйду реально кто-то шлёт рукописные томики. Дедпул чешет лысину дулом пистолета с глушителем. — Счета, счета, счета… о, реклама. Ни одной валентинки? — Боюсь, что нет. Жалко. — Может, в следующий раз кто-нибудь напишет. Это ты мне на свиданку намекаешь, fella? Молчит. Поджимает губы, бросает взгляд на лицо Уэйда — жаль, что под маской, иначе бы парень ослеп от его сногсшибательной красоты. — Вы всех встречаете с пушкой? А что? — На лестнице труп валяется. Похоже, ваша работа. И что? Побежишь к копам или к Паучку, чтобы он меня приструнил? — Я просто разношу почту, мистер Уилсон. До встречи. Мерзавец. Уэйд тащится за почтальоном девять кварталов. Сто четыре зассаных до самого фундамента дома. Восемь тысяч триста двадцать квартир, где воняет подгоревшей овсянкой и обшарпанной плесенью. Двенадцать старушек, похожих на высохшие одуванчики, две полуголые девицы, сорок свингеров, один эксгибиционист, жирный мужик из забегаловки, десяток подростков с грубыми облезлыми рожами. Питер — так зовут почтальона — не смотрит ни на кого. Короткий кивок, девять с половиной секунд болтовни, и он идёт дальше. Пропускает несколько ступеней на лестнице, поправляет на ходу голубую рубашку, читает с бумажки код для домофона, иногда пальцы прилипают к металлическим кнопкам. Его руки — фильтр для миллиарда писем. Десятилетия чужих жизней: любовные записки, кричащие рекламные листовки, Космополитен, Плейбой, открытки из Австралии, купоны на стиральный порошок. — Ты меня преследуешь? Нет, не то чтобы, да. Но вдруг кто-нибудь украдёт такую красоту? Питер садится на корточки, отстегивает с парковочного места велосипед, кладёт замок с ключом в нагрудный карман голубой фирменной рубашки. У тебя что, никогда не было сталкеров? — Таких — нет. — Наклоняет голову. Очаровательная симпатичная мордашка с родинкой на кончике загорелого носа. — Трудно не заметить, когда за тобой идёт двухметровый наёмник в халате с пушкой наперевес. Упс, забыл выложить. У Уэйда, вообще-то, была охуенная жизнь. Пока его не размазали, как коровью лепешку. Не спрашивай, как его сломали — это всегда один и тот же сценарий, переписанный и переигранный миллион раз. Неважно, хочешь ты или нет, а внутри тебя тлеет надежда, сердце дрожит от приторной эйфории, что тебе ввели внутривенно с разрядом глюкозы и обезбола. А потом — бац! тра-та-та-та-та! — ледяной душ, тёмная комната без окон, и тебе ломают позвоночник. Ты валяешься там — месяц, два, три. Никто не заходит. Но за стенкой — слышишь? ты всё, мать его, слышишь — жизнь бурлит. Люди пялятся в телек, жрут макароны с сыром, делают детей, орут на этих же детей, моют полы, таскаются за продуктами и курят косяки на отходняках. А ты лежишь, истекая кровью. Такие дела. Потом хребет срастается. Кое-как, криво, с болями, но ты уже можешь ползти. И ты ползёшь к двери. Бьёшься башкой до вмятины И вот ты на свободе. А там всё как было. Семья, друзья, старые кореша, коллеги, блогеры, фитнес-гуру, девчонки и пацаны, с которыми трахался на досуге. Они такие: старик, где пропадал? что стряслось? как дела? И ты такой типа — ну, хреново. Все кивают, как китайские болванчики. Никто не в курсе, что ты всё это время был за соседней стенкой, в луже собственной крови. Вот так это работает. Вопрос не в том, как тебя сломали. Вопрос — когда. Когда это было в первый раз? Когда в последний? И где, блядь, гарантия, что тебя не раздавят снова? Впервые с Уэйдом это случилось, когда умерла его матушка. Рак сожрал её очаровательный мозг, а в придачу забрал волосы, грудь, живот, все конечности и язык. Веришь, нет, но она была красавицей. Смешливой, ласковой, доброй — словом, настоящей милашкой. Потом она стала трупом. Быть матерью она от этого не перестала. — Наличные или карта? Сука, ты просто можешь дослушать? Потом… что было потом? Ты серьёзно собираешься пересказать кассирше всю жизнь, Уэйд Уилсон? Не всю, только грустную её часть. То есть всю? Бла-бла-бла, и вот я здесь стою, одинокий и красивый, в длинном бежевом пальто и в парике, скрываюсь от властей и банка. Почём булки с корицей? А если достану пушку? Симпатичный ободок, кстати, да. Дедпул берёт на мушку пару кончелыг, подключается к соседскому щитку, ворует вай-фай и смотрит пару-тройку новостей о Паучке. Надо успеть завалить его, пока кто-то другой не спёр бабки, причитающиеся мистеру Совершенству, он же Секси Бист, он же Большой Шугар Дэдди, он же Самый Большой Член на Континенте. Он же Уэйд Уилсон. Может, завести собаку? Звонок в дверь. Уэйд маневрирует между тремя кучами мусора, не снося пирамиду из контейнеров от мексиканской доставки — почти Теотиуакан, только с душком заплесневелого буррито. — Пицца для… эээ… Секси-развратное- чудовище-пришлите-с-гавайской-грудастую-девчонку. Это точно не звучит, как грудастая девчонка. Это растрёпанный почтальон с родинкой на носу. И щенячьими глазами. Точно. Да. Питер, что ты, блядь, здесь делаешь? — Эээ… работаю? На почте, да? — На почте два дня в неделю, а надо платить за колледж. Едва хватает на аренду, но я не жалуюсь. Жалуешься. — Оставишь на чай? Могу предложить отсос за… сколько там? Пятьдесят баксов, двадцать семь центов и бутылку колы. Выгодная сделка. Внизу по улице берут тридцатку.Старушка Донна вообще может предложить полный прейскурант за двадцать пять, если платить в аванс, а также у неё действует месячная подписка, ну, знаешь, как на спотифай, только на шлюху. Уверен, если накинуть десятку, она ещё и петь может. Питер хихикает. Хочешь зайти и поесть со мной пиццы? Хотя нет, подожди, у меня грязно и воняет тухляком. Пойдём на крышу. Ты не боишься высоты? Обещаю, что не столкну, даже если ты откажешься от отсоса. Я не маньяк. Почти. Это другое, ты же понимаешь, да? Ты в курсе? Он хватает Питера под локоть — большой палец смыкается со среднем в изгибе, — а Питер тянет пиццу. На нём чёрная кепочка, ярко-красное поло, за спиной здоровенный терморюкзак для доставки. Да мы в парных нарядах, почти как корейские престарелые парочки. Любишь азиатскую жрачку? — Закажи в следующий раз лапшу. И ты привезёшь? — Курьеры шугаются твоего адреса. Плохая репутация, значит. Питер пожимает плечами. А Уэйд, между прочим, нормальный парень. Если не рассматривать вблизи некоторые его жизненные решения и если не считать его привычку складывать трупы в кладовке, дружбу с тараканом Марлоу, карьеру киллера и утреннюю злобу до первого кусочка жареного тако. Они сидят на бордюре крыши. За бетонным блоком — пропасть в несколько метров. Три секунды падения, и кости хрустят, как начос. Уэйд проверял. Боли почти нет. Сначала. Потом она приходит. А потом умираешь. Если можешь умереть. Уэйд не может. Они съедают по одному куску. Питер учит, как сделать крекеры из корочек: нарезать кружками, полить маслом, подсушить в духовке. Качает ногами, горбится в своём красном поло. Высоты не боится. Если засунуть в духовку голову и выкрутить газ на максимум, то тоже можно получить неплохой крекер. Может, даже целый мясной торт. Такое в принципе можно сделать с любым органом, но лучше не совать туда отрезанный член. Он взорвётся. Чёрт, Уэйд совершенно забыл про колу. Пять минут, нужно сходить за бутылкой, заодно захватить пятёрку. Готовь горлышко. Ладно, шутка. Расслабься. Когда Уэйд возвращается, от Питера остаётся только полпиццы и стикер с грустным котёнком. Fella запорол такое свидание. Наверное, ему следует заняться йогой. Или хайкингом. Уехать в Японию. Чем ещё занимаются люди едва за тридцать, когда их ебёт кризис среднего возраста? Вязание крючком тоже звучит как вариант. Жизнь — это американские горки, только без ремней, на ржавых рельсах, с нулевой гравитацией и какого-то хуя ты платишь по тройному тарифу, чтобы просто прокатиться от одной мёртвой петли до другой. Сегодня ты на вершине: куришь в сортире казармы, бреешься налысо, набиваешь татуху на пальцах, случайно устраиваешь оргию, вступаешь в какой-то мутный культ. Завтра? Чёрт знает. Завтра ты не можешь встать, чтобы отлить, и серьёзно думаешь, не обоссаться ли прямо в штаны. Послезавтра — берёшь аскезу, учишь китайский, целуешь сына полковника, гоняешь на байке без прав, ломаешь тому же сыну ноги. Не жрёшь неделями, сводишь татуировку кислотой. Вырываешь ресницы одну за другой. Кажется, твой мозг разлагается. Сваливаешь из страны с билетом в один конец. Узнаёшь, что у тебя рак. Просыпаешься в лаборатории. Кожа — сплошные язвы и волдыри. Они не заживают. А ещё в голове голоса. Шепчут, орут, ржут. С ними хотя бы не так скучно. А ещё биполярка. То ты бог, то ты мусор. А ещё ты киллер. Платят — стреляешь. Не платят — всё равно стреляешь. А ещё выбитый зуб действует как двойной эспрессо. Может, тройной. Давай, расскажи, как тебя бросила тёлка. — Не знаю, как ты вычислил мой адрес, но вламываться в три часа ночи — это уже за гранью. Дашь мне урок, Пит? Частный, наличие очков и охуенно маленькой юбочки обязательно. У Питера тапочки с Молнией МаккУином. Кчау, тр-р-р-р, полный газ. Чёлка заколота, он переминается с ноги на ногу, как будто пол холодный. У Уэйда бумбокс на плече. Tonight, the music seems so loud. I wish that we could lose this crowd. Maybe… — Ладно, проходи, только не разбуди тётю и, ради бога, замолчи. Уэйд — нормальный парень. У него в голове воют сирены, как в пожарной части. Если fella сбегает со свидание, то свидание само ломится в дверь. — Разуйся. Тапок сорок шестого размера, конечно, не находится. Питер наливает ему кофе из френч-пресса в пузатую чашку. На кухонном столе гора конспектов и распечаток. Квантовая физика? Высшая математика? Уэйд не шарит. Его вытурили из военной школы после того, как он, ну, рассказывал же, сломал сыну полковника ноги. В пяти местах. Бывает. С кем не бывает. Апрель в этом году тёплый. Как и все апрели в Нью-Йорке. Питеру не идёт физика. Он влюблён в фотографию, в свои заметки, в газеты, которые разносит по четвергам и понедельникам. Таскает с собой потрёпанную записную книжку, строчит в ней, как маньяк, при каждой свободной минуте. Против тестов на животных, на полном серьёзе переживает за озоновую дыру и климатический пиздец. Дядя Бен спонсировал его брошюру про Антарктиду. Уэйд был там. Антарктида — место дикое. Снег, бесконечный, как похмелье. Южное море штормит так, что блюёшь дальше, чем видишь. Стреляешь — выстрел эхом разносится на километры, пингвины разбегаются, как тараканы. Режешь — кровь алая, как маковые поля в Афганистане, красит снег, и ты почти веришь, что ты не здесь, а где-то в горах с винтовкой. — Будешь бутерброд? Когда Уэйд жуёт, Питер пялится на его подбородок в волдырях. Отвратительные гнойные пятна, но — приятная часть! — хуже они уже не станут, лучше в принципе тоже. Питер обводит взглядом линию челюсти. Питер не верит, что Уэйд был красавчиком. — Я этого не говорил. Его и не спрашивали. Комната Питера Паркера тёплая, как его город. Как под его футболкой, как во впадинке подмышкой, где пахнет потом и мылом. Питер не знает, зачем впускает наёмника, зачем соглашается, зачем позволяет этому случиться. Любопытство? Оно убило кошку, и, похоже, сейчас доберётся до него. Уэйд свалит до рассвета. Или останется. Познакомится с тётей, будет пить её утренний чай, слушать байки про маленького Пита, который лазил по деревьям и спасал маленьких котят. Тётя не заметит, что перед ней изувеченный киллер в маске. — Ты не останешься, — шепчет Питер в изгиб его шеи. Конечно, не останусь. Пальцы Уэйда вдавливаются в кожу Питера, как в сырую глину. Он не раздевается, не целует, не расточает комплименты. Питер тише мыши. Даже когда его сжимаешь до хруста, он не издаёт ни звука. Только прижимается ближе, впивается зубами в ребро ладони. Уэйд спускается по пожарной лестнице. Питер смотрит в окно, щёлкает затвором фотоаппарата. Выходит босой на балкон в пижамной футболке и трусах и скромно выкуривает две сигареты. В его комнате пахнет виноградом, кофе и сексом. Паучок явно вляпался. Половина штата хочет отстрелить его красную башку. Что он натворил? Спас пару старушек? Остановил ограбление века? Серьёзно? Даже за Тони Старка в его лучшие деньки его славного существования меньше охотников бегало. Он мелкая сошка. Королева выпускного бала, только без короны и с паутиной вместо нарощенных волос. Пройди два квартала — найдёшь такого же зазнайку с паучьими повадками. Уэйду похер на деньги. Цена за голову Паучка за неделю подскочила втрое — почти как за Кеннеди в своё время. Но Дедпулу просто-напросто любопытно. Прихлопнуть его — как раздавить таракана, чисто ради фана. Только Марлоу этого не заслуживал, а вот противный мальчишка в красном трико — да. — Ты и Кеннеди завалил? — Паучок завязывает девчачий бантик на клетке из путины, и, если бы Уэйд видел его брови под маской, они точно были бы приподняты. Нет, я что, по-твоему, такой старый? Паучок заканчивает обматывать сексуальное, дышащее похотью и влажными фантазиями старушек тело Уэйда. Теперь Дедпул болтается вниз головой над пропастью. Десять секунд полёта до асфальта. Будет больно. Даже для него. — Может, у тебя есть машина времени, и ты косишь всех исторических шишек, которые тебе приглянулись. Хорошая идея. Надо сказать Питеру. — Кому? Ну, Питер. Парень, с которым я кувыркаюсь. Ядерный физик, или типа того. Изобретёт мне машину времени, если пообещаю привезти сувенир. Копыто единорога, например. — Вряд ли кто-то настолько умный на тебя повёлся. Кажется, я начинаю понимать, почему весь город хочет тебя прикончить, Паучок. — Ты уже в их числе. И теперь ты даёшь мне ещё один повод тебя прихлопнуть. — Тогда тебе из будущего лучше телепортироваться сюда и завалить меня, пока я не оставил тебя жариться на солнце. Паучок уходит. А Уэйд висит, болтается над пропастью. Чем, чёрт возьми, занимается будущий он, раз не явился, чтобы спасти прошлого себя? Фан-факт: когда у тебя ломается шея, на долю секунду тебе кажется, что ты слышишь хруст чипсов. Сам лучше не проверяй. — Он реально оставил тебя болтаться над пропастью? Ага. — Вот урод. Мило, Пит. Спасибо. — Хотя, если подумать, ты пытался его завалить, а у него нет твоего чит-кода на бессмертие. Ты вообще на чьей стороне? — Я — Швейцария. Хоть Швеция. Слушай, Пит, можешь изобрести мне машину времени? — Эээ… нет. А если у меня день рождения? — Максимум — чизкейк с заправки и праздничный секс в сортире. Хреново. Но ладно, погнали. День рождения Уэйда в ноябре. У Питера — в августе. Уэйд заплатил трём девчонкам с картами таро, чтобы те нарисовали им радужный гороскоп. Карты шепнули, что их интрижка доживёт максимум до мая. Дедпулу этого хватит, чтобы оттянуться и понежиться под сухим солнцем Питера Паркера. У того игристые карие глаза, тёмные волосы, отросшие в вечном беспорядке. Когда он улыбается, веки морщатся, как мятая салфетка. Уэйд зачем-то ляпнул, что у него тоже были карие глаза. Но когда их выбивают, а они отрастают заново, цвет меняется, как будто он сопливая девчонка из фанфика по One Direction. Теперь у него зелёные, с карей каймой по краям радужки. Им две недели. Хуёво дело. Уэйд просыпается, чтобы выблевать кровь. Мозоли на пальцах лопаются. Гной сочится по ободку унитаза, как дешёвая краска мутно-жёлтого цвета. Похер. Отвратно. Полный пиздец. Никто не вручал Уэйду инструкцию к его проклятью, его так называемому "божественному дару". Никакого гарантийного талона, чека для возврата. Никто не предупреждал, что регенерация однажды может дать сбой. Блядь. Он тащится в ближайшую загородную подпольную лабораторию, чтобы разобраться, какого хрена рак вернулся. По пути получает по морде, выкашивает половину белых халатов, сплёвывает ржавую жижу на пол. Правду говорят: когда одна часть жизни встаёт на рельсы, другая катится в пропасть. Так он оказывается у Нормана Озборна. Норман — нормальный мужик. Заказывал конкурентов, политиков, но ничего такого, что делало бы его психопатом, который мочит семью ради кайфа. Смотрит прямо, без соплей и жалости. Морщится, когда Уэйд швыряет на стол свой отрезанный палец, покрытый язвами. Смотри, чувак, я гнию. Не как обычный подопытный кролик. Как бомба перед взрывом. Норман ставит на стол две ампулы. И вот Уэйд понимает: он теперь цепной пёс. Почти героиновый торчок, привязанный к игле. Только хуже. Вот смеху-то. Наверное, он даже мог бы подружиться с Паучком и тусить с ним между заказами на мокруху, пока Питер игнорирует его звонки, отвлекаясь на свою дурацкую работу — какую-то из них, у Пакера их штук пять или шесть, на все случаи жизни — и не отвечая на бесконечный секстинг. Но Паучок так не думает. Он уворачивается от пуль, как от назойливых мух. Злится на шутки, пытается залепить рот Уэйда паутиной, как озверелый полицай. Отворачивается, когда тот суёт ему под нос переписку с Питером или декламирует сообщения по памяти, будто Шекспира. Паучок даже ни разу не подсказал, что написать Паркеру, чтобы тот бросил всё и примчался трахаться на крыше, пока копы на вертолёте не растащат их, как дворовых псов. Завидовал, что ли? Или ревновал? Дедпул всё ещё красавчик. Ну. Процентов на двенадцать. Да, продолжай себя в этом убеждать. Паучок, небось, сам был тем ещё инцелом. Девственник, влюблённый в какую-нибудь рыжую соседку, которая его не замечала. Меняющая одного козла на другого, пока он десять лет ждал у моря погоды, прежде чем понял бы: пора двигаться дальше. Ну и как её зовут? Пэрис Хилтон? Кэти Перри? Мери Джейн? Что чувствует Уэйд Уилсон по поводу вернувшегося рака? Давайте разберёмся, господа знатоки:       он в ужасе (может, где-то глубоко, под слоем шуточек и бравады, да);       в ярости (о, ещё как! рак снова лезет в его жизнь, как незваный гость, которого хочется придушить);       забил хер (ну, это же Уэйд — он плюёт на всё, пока не начнёт блевать кровью. снова);       всё вместе (бинго. ужас, ярость, похер — всё смешалось в его башке, как коктейль из текилы, дерьма и сожалений).        Необязательно отвечать вслух или проводить коллективное собрание для поиска истины. В начале мая они с Питером едут в Сторм Кинг. Уэйд не трещит про угнанную тачку, а Питер не спрашивает, откуда она взялась. Уэйд в знак глубокой признательности не шутит, что единственный выходной их интрижки проходит не в постели, а среди уродливых статуй и лесистых холмов. Питер растягивается на траве, худые лодыжки торчат, как ветки безымянных деревьев. Тени облаков скользят по его загорелому лицу, от родинки к родинке, как по карте. Уэйд водит пальцами по его животу, поверх выцветшей футболки с логотипом какой-то андеграундной рок-группы с самодельным мерчем за десятку. Рисует Нью-Йорк — улицы, переулки, крыши. В такие моменты он даже жалеет, что химия выжгла его волосы. Ветер бы трепал их, Питер бы тянул за пряди, пока Уэйд доводил его до оргазма языком. Но вместо этого Питер отбивает мелодию на лысине Уэйда, спрятанной под красно-чёрной маской, и насвистывает рецепт яблочного пирога. Если бы у будущего Уэйда была машина времени — и он каким-то чудом не сдох до её изобретения, — он бы возвращался в этот день снова и снова. Торчал бы в багажнике, пока они с Питером кувыркаются на заднем сиденье. Подпирал бы стенку сортира, где Питер отстирывает джинсы от спермы и смазки. Сидел бы за соседним столиком, пока они играют в камень-ножницы (жаль, что они не лесбиянки)-бумагу, решая, что жрать в дороге. Он бы грелся от костра украденной тачки, которую сам же и поджег в пригороде, чтобы замести следы. Fella-таки устроил ему охрененное свидание. Но парни вроде Питера Паркера не созданы для таких, как Уэйд Уилсон. Питер тянет лямку в колледже, пашет, как проклятый, живёт с тётей, которая осталась одна после смерти дяди Бена — того самого, что заменил ему отца. Питер тонет в своих daddy issues, влюблён в своего богатенького лучшего дружка и явно не понимает, во что вляпался, решив одним вечером потрындеть с отбитым наёмником. В детстве он коллекционировал открытки со всего мира. Мечтал изучать черепах на Галапагосах. Он обожает гаражные распродажи, плёночные фотоаппараты, чай с молоком. На его теле — десять хенд-поук татуировок. Блядский боже. Для ясности: Уэйд Уилсон не может себя убить.       На этой неделе он пытался семнадцать раз. Стрелял в башку, пока писал Питеру. Жрал годовой запас ксанакса, запивая виски. Вешался, вскрывался, прыгал с крыши, ложился под поезд, нырял в чан с кислотой, умолял спидозную Настейшу откусить ему головку. Ничего, сука, не работает.       Человек-мем. Эл оу эл выбито прямо на его изуродованной роже.       Он не убьёт себя. Его прикончит рак. Слишком агрессивный, чтобы регенерация справилась. Его добьют кровоточащие гематомы, вздувшиеся мозоли, язвы, волдыри. Клетки, которые сошли с ума.       Он будет подыхать медленно, мучительно, пока не сдохнет.              Следы от уколов на руках перестают заживать. Новые руки вырастают с теми же шрамами, как будто кто-то выжег на нём нисходящее клеймо.       Удивительная, мать её, жизнь.              Уэйду было девятнадцать с хвостиком, когда ему влепили диагноз: рак. Он спустил все бабки на химию. И, прикинь, победил.       А потом рецидив. Второй. Третий.       Так он оказался на операционном столе в подпольной лаборатории, где его разобрали и собрали заново, как дешёвый конструктор. Склеить забыли, ублюдки! Ёбаные бляди! Уёбки! Ну просто сучары.              Питер тащит его в кино на «Звёздные войны». Худшие часы в жизни Уэйда, а он знает толк в дерьмовых моментах. Питер ещё и приносит букет ромашек, и Уэйд ржёт так, что, кажется, его слышно через весь Куинс.       Цветы, серьёзно? Я тебе что, девчонка?       Но, чёрт возьми, любому мужику приятно, когда ему суют букетик.       Будь у него нормальные уши, засунул бы по ромашке с каждой стороны и спросил: ну, как я выгляжу?       Питер бы ответил: замечательно. Лжец. Хорошо воспитанный, мать его, лжец.       Когда он целует, приподнимает маску Уэйда, цепляется губами за губы. Встаёт на цыпочки, как пятнадцатилетний пацан, танцующий вокруг самой крутой девчонки в районе.              Классно быть охуенной чиксой.              Хуёво быть перманентно умирающим мужиком.              Питер выгребает мусор из квартиры Уэйда, не жалея даже его творческую инсталляцию из контейнеров мексиканской протухшей жрачки. Ярко-красные конверсы хлюпают по мокрым газетам — вместо армейских узлов у него бантики, как у школьницы. Он кочует к Уэйду на диван пару дней в неделю, врет, что до колледжа ближе, и даже не краснеет. Ворует подушку, которую закаляет на майском солнце.       Пришлось повозиться и подключить воду, чтобы Паркер мог мыться. Хотя Уэйду он больше нравится отвратительно-грязным.       Ха-ха.              Уличные музыканты орут: I woke up, no luck, I woke up, no luck. Уэйд пускает пулю в лоб какому-то политику на Шестой авеню, спускается на три станции вниз и снова оказывается у Озборна.       Дедпул не планировал быть частным киллером. Даже в этой сраной экономике. Но у его рака свои планы.              Его папаша был американским ветераном, сбежавшим в Канаду за лёгкой жизнью. Канада, конечно, его наебала. Но снег не хрустел, как сломанные кости, а птицы не свистели, как пули.       Только вот поправка: батя служил в казарме. Поваром, мать его. ПТСР у него не было — была только страсть лупить сына мокрыми тряпками, кипятильником, ремнём и чем попало по настроению.       Но были и моменты говняного счастья. Он катал Уэйда на тележке с листьями. Они рубили дрова, пялились в футбол по телеку, жрали яблоки из погреба круглый год.       Потом батя засунул его в военную школу. Купил форму, оплатил стрижку под ноль, велел не соваться в Штаты. Уэйд, ясное дело, рванул туда при первой возможности.              А ещё дед Уэйда сдох от рака. И прадед тоже.       Генетика — просто зашибись.       Сто из десяти стволовых клеток.       Если бы у Уэйда были дети, то рак бы сожрал и их.       Размазывая сперму вокруг пупка Питера, он думает, что стреляет бомбами замедленного действия.              Питер использует его, как подкаст про тру-крайм. Уэйд вещает: как разделывать трупы, как их прятать, как запихивать в посылки, как растворять в ванне, где закапывать бочки, какой калибр выбрать, чтобы мозги разлетелись ровно.       — Как не чувствовать жалости?       Умри разок. Или два. Три. Четыре. Пока страх не выгорит, как спичка.       — Ты бы хотел умереть, Уэйд? — Питер голый, развалившись на его диване, сжимает его руку, смотрит туда, где под маской прячутся зелёно-карие глаза. Он запомнил их цвет.       Каждый день. Уэйд хочет сдохнуть каждый чёртов день.       Он из той дряной породы, которая даже не хотела начинать цирк под названием жизнь.       — Я бы не хотел, чтобы ты умирал, Уэйд.       Питер целует его большой палец.       Это хреново.       Это просто отвратительно.              Они с Паучком попадают в огромную перестрелку. Дедпул шёл в толпу, как в тир, с привычной ухмылкой и не менее привычными двумя стволами. Кажется, у него даже привстал от ощущения сладостной мясорубки. Паучок? Ну, он делал свои паучьи дела: спасал город от массовой резни, чинил светофоры, мешал плохим парням.       Какие-то мрази пытались перекрыть нелегальную поставку оборудования через Бангладеш. А заодно решили завалить Паучка, который путался под ногами, мешая их другому каналу — через Индию, с жирным откатом в карман.       Если вкратце.       Если вдаваться, то Паучку дважды чуть не прострелили зад, а Уэйду, Великолепнейшему Спасителю, прилетело раз двадцать. Пули, ножи, осколки — всё как обычно.       Итог? Все, кто должен был сдохнуть, сдыхают. Кто должен был выжить — о, сюрприз, подыхают тоже.       Они сидят среди крови и трупов. Где-то капает кран.       У Уэйда трясутся руки. Чертовски трясутся. Как будто его засунули в шейкер и взбалтывали, пока не получилась Кровавая Мэри. Или Джейн.       Паучок пялится. Тридцать секунд. Без отрыва.       Что, тоже захотелось кусочка Дэддипула?       — Отвратительно.       Только не растрынди Питеру. Он ревнивый, у нас закрытый моногамный ситуэйшеншип или чё там. Но если хочешь, могу уломать его на тройничок. Только не уводи, а то зарежу. Мы же в моногамии, хи-хи.       — Ты молчишь.       Ну да.       — Обычно у тебя руки не трясутся после боя.       У всех бывают хреновые дни. Даже у самых охрененных.       — Обычно ты не затыкаешься.       Беру уроки. Скоро начну сам преподавать.       Для убедительности Уэйд наводит ствол на Паучка. Тот сваливает.              Питеру Паркеру двадцать один, когда он сталкивается с Уэйдом Уилсоном на пороге его задрипанной квартиры с плесенью под ковриком в прихожей. Между ними десять лет разницы. Питер — радиофизик, тянет научную стипендию, которая едва покрывает его счета. Три работы: почтальон, курьер, фотограф в местной газетёнке. Родился и вырос в Куинсе. Лев по зодиаку.       В школе был очкариком в шапке, гонял на скейте. Друзья звали чмошником. Но Гермиона очень изменилась за лето: в универе он сменил очки на линзы, вылез из своей скорлупы, перешёл с брекетов на элайнеры. Если приглядеться, клыки всё ещё кривые.       С восемнадцати до двадцати одного он сох по Гарри Озборну. Они лучшие друзья до сих пор, кстати.       Любимый цвет Питера — лавандовый, но он врёт, что бордовый, потому что правда звучит слишком по-гейски. Хотя бордовый ещё хуже.       Живёт с тётей Мэй в съёмной квартире, прячет от неё сигареты в рюкзаке.       Он тревожный.       С комплексом неполноценности и коллекцией домов в майнкрафте.       Что-то в этой истории не сходится.              Их первая серьёзная ссора — из-за таракана Марлоу. Питер, этот мелкий засранец, снимает свой вонючий красный конверс с девчачьим бантиком, прилипает протёртым белым носком к полу и одним броском размазывает Марлоу по потолку. Остаётся только оранжевое мокрое пятно. Всё. Марлоу нет.       Кед падает на паркет.       Немая сцена.       Уэйд орёт минут десять под ответный ор, пока нервы не сдают. Наводит пушку на Питера — просто чтобы тот заткнулся и выслушал.       Питер не затыкается.       — Ты лицемерная сука, Уэйд. Психопат конченый. Чуть не пристрелил меня из-за таракана!       Хватает конверс, рюкзак и валит, хлопнув дверью.       Уэйд стоит с пушкой. Чешет лысину. Ну нахуй.       И топает за Питером несколько кварталов, чтобы затащить обратно.              Марлоу хоронят с почестями. Уэйд фальшиво рыдает на груди Питера, просит потрепать по волосам. Питер просто хлопает его по плечу. Целует — отвратительно-нежно, отвратительно-нужно. Медленно, почти по-нормальному, как целуют обычные люди обычных людей.       Утром Уэйд просыпается без маски, без одежды. Питер смотрит ему в глаза.       Они правда зелёно-карие.              Через пару дней Питер притаскивает в контейнере Малоу Второго. Непрямого, но всё же наследника Марлоу Первого.       Марлоу Второй — чёрный, из Мадагаскара. Нелегальный мигрант, как и сам Уэйд, поэтому он принимает его со всей душой и радостью, хотя Питер запрещает ему выпускать Марлоу из контейнера и говорит, что тому нужны специальные тепличные условия.       Он реально гей.       И девчонка.       Нет, ну интересный такой. Может, его самого в контейнер?       Уэйд учит Питера стрелять, чтобы их ссоры проходили веселее.              Понедельник. Почему весь пиздец случается в понедельник? Озборн присылает по долбанному факсу новый заказ. Угадайте, на кого? Бинго, господа знатоки — на Паучка. В этот раз облажаться не выйдет.       Что дружелюбный соседушка натворил, чтобы так доебать миллиардера? Уэйду похер. Но, честно, разбираться уже не хочется, а за героя даже как-то обидно. Убивать без причины — не по фану, просто по чьей-то прихоти.       Питер, мать его, плохо влияет на наёмного убийцу. Уэйд отрастил не член, а пиздец — придаток души. Человечность. Тьфу.       Он ищет Паучка весь день. По всему городу. Найдёт — прикончит без суда и следствия.       Но Паучок, как назло, теряется в июньском солнце, как призрак.              Злой, вымотанный, Уэйд вваливается на балкон Питера, чтобы трахнуться и зажрать стресс бурдой из интернет-рецептов. Тётя Мэй в депрессии, не готовит. Паркер-младший разносит кухню стабильно раз в три дня.       Но Питер не один. И не с клоном Марлоу Второго. И не с тётей, с которой Уэйд был бы не против потрындеть — опечаленные женщины за пятьдесят его конёк и слабость.       Гарри Озборн встречает его с ублюдской ухмылкой:       — Ебать, привет.       Ебало — копия папаши Нормана. Та же осанка, тот же пафос. Их можно спутать со спины.       Питер мямлит, краснеет, суёт сложенные до той секунды в аккуратные стопки конспекты в сумку Гарри. Тот разваливается на кровати, как в стрипушнике. Уэйд, конечно, покруче. И повыше.       И ебальником вышел симпатичнее. Ну, до рака.       Но, чёрт, может, он чуть приревновал. У них же с Питером моногамия. Вроде.       У Питера не та комплекция, чтобы принимать два члена сразу. А у этого ебанавта Гарри слишком гетеро лицо.       Уэйд играет в Мистера Дарси, мечту всех девчонок. Разворачивается и валит.       Питер выскакивает на жестяной балкон, несётся за ним босиком по пожарной лестнице. Спотыкается. Летит два пролёта. Приземляется на ноги.       — Уэйд, стой, скотина!       Не хватает дождя для мелодрамы.       Гарри высовывается из окна:       — Могу поссать для антуража. — Но вместо этого он льёт кофе из термоса. — Всё, что было, чуваки, сорри.       Питер визжит, как обдолбанная школьница. Молочный карамельный кипяток хлещет на лысину Уэйда. В Канаде за такое расстреливали.              Ну, всё получилось почти так же, как в Гордости и Предубеждении, если вы читали, господа знатоки.       Не комната, а улица, залитая кофейными лужами. Питер, босой, висит на спине Уэйда, как обезьяна. Уэйд мечтает свалить и закинуться чем-нибудь жирным, калорийным — не задницей Питера, которая ни то, ни другое. Хотя… если заморочиться, можно бы. Ладно, не об этом.       Питер успевает промямлить на одном дыхании:       — Яначинаюдуматьчто.       Лучше бы ему так не думать.       Лучше бы ему вообще заткнуться.              Так получается, что теперь Питер — Мистер Дарси, а Уэйд бедная и несчастная Элизабет? Ну ладно, Дэддипул всегда за универсальность.              В закусочной на перекрёстке подают охуенные бургеры. Уэйд каждый свой приход врёт, что у него день рождения, чтобы ему пробили скидку.              Что же, план таков:       найти и прикончить Паучка;       выбить из Озборна целый чан волшебной сыворотки, чтобы рак отвалил хотя бы на неделю;       сказать Озборну, что его сын — пидорас конченый;       сказать Питеру, что его будущий бойфренд — пидорас конченый, и чтобы по молодости не путал похоть с сопливой хренью про любовь;       пожелать им счастья;       свалить в закат с Марлоу Вторым.       Звучит как охуенный план.              Он почти как Джастин Тимберлейк.       Только выше и сексуальнее. И голос у него круче.       Да и вообще.       То, что ты натянул толстовку по самые яйца и опрокинул влюблённого парня, не делает тебя Джастином Тимберлейком, Уилсон.       А ничё тот факт, что мне ещё и кофе на башку вылили, как будто дождь?       Эээээ… плюс полпроцента к вайбу.       Питер так же тянет “ээээээ”.       Ты позорище, Уилсон, иди проспись.        В среду Уэйд находит Паучка. Тот вялый, как протухший тако. Перестрелка идёт тухло, но Дедпул на подъёме, бодрячком, в своём ритме. Любовь любовью, а работа — на первом месте. Он не мажет. Уэйду нужна сыворотка. Чтобы уйти по-человечески. Как победитель. Не как раковая шавка, скулящая в подворотне от отчаяния. Попрощаться с достоинством, не подыхая. Его говённая надежда тешит гордость: я вернусь и засуну свой огромный член в глотки всем этим тварям, пусть подавятся. Но где-то в глубине, в этой микроскопической душе, отросшей, как щетина после химии, звучит голос: Я бы не хотел, чтобы ты умирал, Уэйд. И целует его в палец. Паучок сначала даёт девчачью пощёчину, потом собирается с силами и бьёт кулаком, как мужик. Валит Уэйда на землю, лупит ногами, как малолетка в угаре. Уэйд считает секунды, чтобы достать пушку. Пусть Паучок покайфует от мнимой победы. — Чёртова мразь, Уэйд Уилсон, — шипит из-под маски. Ой, блядь, нашёлся борец за справедливость. За что обзываешься? Я тебя ещё не прикончил. Пару раз пытался, но отпускал же. Дедпул психует. Хватает Паучка за лодыжку, катит по бетону. Дерутся, как школьники, а не профи. Как в телеке. Уэйд оставляет в черепе Паучка вмятину, ломая себе костяшки. И орёт. Костяшки не заживают. Нихрена не работает. Всё в нём сломано, всё пошло по пизде. Паучок сваливает, хромая. Собака. Питер ломится в дверь минут десять. Почему Питер? Остальным глубоко не похер на пристреленного аптечного курьера. Ломится и ломится. Уэйд стреляет в дверь. — Да пошёл ты! Мы не расстались! Мы и не встречались. — Я сказал: мы не расстались. Открывай! Уэйд открывает. Наводит пушку с глушителем прямо в лоб Питера, лишь бы отстал. Голова гудит, как после взрыва. — Стреляй, ублюдок. Глаза у Питера — как у побитого щенка. Он и есть побитый щенок. Кто тут психопат? Стоит и пялится на ствол. На щеке — жирный фиолетовый фингал. Настоящая гематома, недели две-три будет сходить. Кто тебя так отделал, Пит? Питер не отводит взгляд. Уэйд поднимает кулак. Прикладывает к щеке Питера. Опускает. Снова поднимает. Снова прикладывает. Твою мать. Твою, блядь, мать. Нет. Нет-нет-нет. — Моё паучье чутьё не работает на тебя, скотина, — ресницы дрожат. — Я не знаю, когда ты выстрелишь, а когда побьешь. И ты всё равно посмел меня ударить. Пит? — Ты… подожди, ты не знал, что это я? Пит. Ох, Пит. Дело дрянь, Пит. — Разве это не было очевидно? Разве… всё это время… ты не знал?              Он садится, затем встаёт и начинает расхаживать по комнате. Расчищенного пространства слишком много. С Питером — мир широкий, даже если это просто по комната, где они вдвоём. Без него — со всеми пригородными свалками, лабораториями, мордобоями, шлюхами, травмами, педиками и самим Уилсоном — маленький, размером с пилюлю. Питер озадачен, но ничего не говорит. Только сидит на диване. Смотрит.       После нескольких минут молчания он стремительно подходит к Паучку: Пит, ты собираешь вещи и валишь нахуй из этого города. Из этой страны. Желательно с континента. Говоришь по-португальски?В Рио у меня связи.       Невозможно описать, как его слова ошеломляют Питера. Растерянный и бледный, он поднимает взгляд карих глаз и сохраняет молчание. И, обнадеженный его молчанием, Уэйд торопится рассказать ему обо всем, что пережил за последнее время и что так волновало его в эту минуту. Он говорил с необыкновенным жаром. Упуская некоторые детали. Почти все важные. Но в общих чертах — да.       Рассказал, что умирает.       Рассказал, что Гарри — пидор, и им с Питом нужно обязательно попробовать.       Но сначала надо разобраться с одним крупным дядькой, который хочет его завалить.       — Весь город хочет меня прикончить, Уэйд. И ты в их числе.       Нет, Пит, я не хочу тебя убивать.       Никогда не хотел. Паучка — пару раз было дело. Но не тебя.       Не теперь.       — Я не уеду. У меня тётя.       Бери её с собой.       — У меня нет денег.       Я заработаю.       — Пошёл на хуй, Уэйд.       У меня один путь, и тот — заказан. Он тычет пальцем в потолок. В рыжее пятно, оставшееся от Марлоу Первого.       — Я расскажу всё Гарри. Его отец… он работает над сывороткой, которая должна тебе помочь.       Пит.       — Я спасу тебя. Я спасу тебя, слышишь? Починю всё, что в тебе сломано, а что не починю, то буду любить ещё сильнее, чтобы не болело.       Пит, я сгублю тебя. Если ты летишь ты вниз, то рано или поздно встретишь асфальт.       — In every universe, Gwen falls for Spider-Man...       and in every universe, it doesn't end well.*              Иногда его Гвен лысая и с раком. И двухметровый мужик. И зовут его Уэйд Уилсон.       Иногда у неё шарики за ролики заехавшие.       Иногда она — просто травмированная сука, которая может тебя раздавить. Как паучка.              Тебя заказал Норман Озборн, Пит.              Любовь — тот ещё сорт дерьма. Особый. Слаще любой фантазии, горче любой надежды.       Но ты же не ссылко? Ты же, мать его, сомелье говна с охуительным стажем.       Вопрос не в том, как ты хлебнёшь его, а когда.              Питер садится перед ним колени, пока Уэйд держится за голову, хаотично хватаясь за любую здравую и нездравую мысль.       Накрывает его большие пальцы тёплыми ладонями.              — Уэйд, каждый Питер Паркер хлебнул столько, сколько тебе и не снилось. Я видел всё, я всех их знаю. Но жизнь… но мнимое счастье стоит этого, слышишь? Послушай меня.              — Хорошо, Пит. Хорошо, — говорит Уэйд. — Я слушаю.