Попытка к бегству

— Вы просто не понимаете! — Нет, — шорох ковра под тяжестью ног, — это вы не понимаете. Или не хотите понимать. Наполеон цыкнул и, по-армейски развернувшись на каблуках, уставился в окно. Смотреть на Александра не хотелось: русский император рисковал стать победителем в этой словесной перепалке хотя бы потому, что оставался до скрежета зубов спокоен. Бонапарта, напротив, так и подмывало поправить манжеты, воротник, мундир — что угодно, лишь бы куда-то деть подрагивающие руки. — Наполеон, — царь прошел еще несколько шагов, приглушенных ворсом ковра, — вы ведь не глупец. И уж тем более не безумец. То, что вы просите, неосуществимо. — Для вас? Бросьте, — выплюнул Бонапарт со всей возможной желчью. — Это проще, чем вы думаете. Александр, храня гордое молчание, подошел и стал рядом. Он оперся на подоконник, наклонился к окну, словно пытался разглядеть нечто очень важное за тонким слоем стекла. Наполеон кинул взгляд на его руку, вечно закованную в белую перчатку, и тяжело выдохнул. Ежедневные ссоры в Эрфурте с этим человеком успели вымотать его не хуже любого военного похода, а, вместе с тем, ссориться совсем не хотелось. — Я не могу помочь вам, — тихо начал царь, не поворачивая головы, — не могу. — Вы просто не хотите, — без капли раздражения в голосе ответил Бонапарт. — Вы не можете знать, чего я хочу, а чего нет, — холодно бросил царь и замолчал. Казалось, разговор был исчерпан. Александр все также стоял, не собираясь уходить. Он странно ссутулился, глаза его, мгновение назад отдававшие льдом, посерели, лицо смягчилось. Да, Наполеон не знал, чего он хочет, этот загадочный Сфинкс, русский правитель, но зато прекрасно знал, что ему нужно, знал лучше, чем кто-либо другой. — Тогда почему вы не расскажете мне? Бонапарт стянул перчатку с собственной руки и бросил ее на стол. Чуть подул на успевшие продрогнуть от осеннего холода пальцы, посмотрел на уставшее лицо Александра еще раз и аккуратно сжал пальцами его ладонь. — Рассказать? Что? Наполеону было прекрасно видно, как метнулся взгляд русского царя туда, где были сцеплены их руки — он задержался там лишь на мгновение, которого оказалось достаточно, чтобы слегка лихорадочный румянец выступил на бледных щеках. Хваленая актерская игра в последнее время подводила Александра все чаще. — Чего вы хотите. Может, в моих силах дать вам это, — Бонапарт, повинуясь собственным мутным желаниям, придвинулся ближе, так, что плечи императоров соприкоснулись, даря приятное тепло. Русский император наконец перестал глазеть в окно и, сам того не желая, столкнулся взглядом с Наполеоном. — Нет, — тихо проговорил он, печально улыбаясь, — чего я хочу, того никто не даст. Бонапарт раздраженно закатил глаза. Для него нет ничего невозможного, только бы убрать с лица царя это ужасное смирение с чем-то неотвратимым, покорность... Чему? — Но сейчас... Послушайте, сейчас... — Александр вдруг опустил голову, будто был не в силах произнести нечто, но дернулся и ровным голосом проговорил: — Я хочу только одного: чтобы вы были счастливы. Русский император с трепетом развернул свою руку и переплелся пальцами с Наполеоном. Он как-то удовлетворенно улыбнулся, посеревшее лицо его чуть осветлилось. — Я вполне счастлив сейчас, рядом с вами, — честно ответил Бонапарт. — Вовсе нет, — Александр качнул головой с таким видом, будто объяснял самые очевидные вещи, — вы губите себя, а я... Не могу спасти вас. Наполеон промолчал. В такой момент было совсем не до пустяковых перепалок. — И что же мне делать? — царь с жалкой улыбкой бегал глазами по лицу Бонапарта. — Любить, — ответил Наполеон, особо не задумываясь над смыслом сказанного. — Кого? — А кого хотите? Александр громко сглотнул. Улыбка пропала с его лица, он глядел жадно, сосредоточенно, сомневался в правильности того, что услышал. — Наполеона Бонапарта, — севшим голосом прошептал он. — Ну так любите его. Любите и молитесь, — французский император расцепил их руки, — что однажды он одумается, и ваша любовь поможет ему стать самим собой. — Однажды? — одними губами проговорил Александр. В глазах его блеснули капельки слез. — Однажды, — Наполеон последний раз взглянул на царя и отвернулся, — но не сегодня.