could

Склонившись над большой картой размером со стол, Валерий сбивчиво бормочет что-то про километраж дорог, прежде чем его перебивает громкий, почти оглушительный грохот со стороны входа в номер.  Валерий поднимает голову от своих отчетов и упирается взглядом в приоткрытую дверь, которую секунду назад кто-то с той стороны лихо толкнул ногой. Ученый чуть отклоняет корпус вправо, что бы опознать гостя, но тот не заставляет себя ждать.  В дверной проем боком вваливается Борис, держа в одной руке два тканевых мешкам, а в другой металлический бидон литров так на пять.  Валерий на такой багаж только приподнимает брови - не удивлен, но заинтригован, - и поправляет пальцем сползшие на нос очки.  – Гриша приезжал, - объясняет Борис, ставя металлический сосуд на пол. – Не знаю, где он это все достал, но все свежее и все нужно съесть.  Гриша - шустрый пацан, сын завхоза по делам снабжения всех, находящихся на работах по ликвидации аварии. В прошлый раз, когда овощи до них доехали не в самом целом состоянии, Борис лично указал ему на это - в настолько мягкой форме, на которую был только способен. Парень все понял и научился ездить аккуратнее. Так еще и переодически стал привозить членам комиссии и шахтерам чего-нибудь сверх меры: водки, конфет, фруктов, западных консервов.  Вот и сейчас - передал Борису, как понял Валерий, два полных мешка продуктов и, наверное, молоко.  – А в бидоне что? - спрашивает Валерий, вытягивая шею.  – Не поверишь, - опускаясь к мешкам, отвечает Борис, – Сметана.  Легасов присвистывает. Одним этим бидоном можно несколько дней их небольшой солдатский взвод прокормить.  – Я помню, ты хотел яблок, - бормочет Борис, роясь в мешке.  Легасов чуть улыбается, упирается руками в стол и наблюдает за политиком. Сосредоточенный на задаче, внимательный и немного красный после того, как нес тяжести по лестнице. Грудь вздымается, руки еще напряжены, волосы сбились на лоб. Валера замечает каждую деталь. Простота бьет в самое сердце.  – Держи, - говорит Борис и броском отравляет в Валерия крупное, сочное зеленое яблоко.  – Помнишь, - с улыбкой замечает Валерий, ловя яблоко и тут же откусывая от него большой кусок.  – Что ты любишь кислятину? - Борис кривит лицо, будто сам только что откусил это яблоко. – Помню. А еще я помню, что у нас кончилась водка и колбаса.  Борис проходит мимо стола, что бы поставить бутылку в секретер и не оставляет без внимания хорошее настроение Валерия.  Он стал больше улыбаться. Больше шутить; он не смеялся, но хотя бы стал воспринимать юмор, как здоровый человек. Для большего количества улыбок не было особых причин, и Борис считал, что Валерий просто начал находить во всем этом дерьме что-то привлекательное. Если Валерия спросят, что в этом дерьме он находит привлекательным и что заставляет его улыбаться чуть чаще, ученый непременно укажет пальцем в сторону широкоплечего громкоголосого украинца с леденящими голубыми глазами, на чьей железной хватке и стальном характере держится это место.  Конкретно сейчас улыбку на лице Валерия вызвала мысль о том, что Борис мог бы так возвращаться в их общую квартиру. С авоськой продуктов, с этой же сметаной в бидоне, с арбузом в августе и мандаринами в декабре. Мог бы заходить в льняной рубашке с короткими рукавами или припорошенный снегом в своем черном пальто.  – Что? - через плечо спрашивает Борис, стоя спиной к Валерию, который продолжает его рассматривать.  – Ничего, - отвечает Легасов, снова откусывая кусок яблока и склоняясь над картой.  Борис возвращается поздно, ближе к полуночи, раздав привезенные продукты остальным, закончив пару дел по телефону с Москвой и согласовав с Глуховым метраж тоннеля на следующий день. Он осторожно открывает дверь, не с ноги, как сегодня днем, что бы ненароком не разбудить возможно спящего на диване Валерия; но спящий Валерий в такое время - явление редко, поэтому Щербина застает его курящим в расстегнутой рубашке у открытого окна. Погруженного в свои мысли настолько, что он даже не слышит звука открывающейся двери.  Только когда Борис тихо откашливается, привлекая к себе внимание, Валерий вздрагивает и поворачивается на него, выдыхая дым в комнату. Поняв, что это Борис, Легасов с полуулыбкой отворачивается обратно к окну.  Щербина ловит это маленькое движение губ Валерия, как и несколько десятков раз до этого, и внутри у него теплота разливается под ребрами. Ему рады, даже в этой блядкой дыре ему теперь есть к кому возвращаться. И ему улыбнутся, когда встретят.  А Валерий снова думает о том, как мог бы встречать Бориса с работы. Он сам заканчивает намного раньше, чем политик, и уже к семи часам оказывается дома. Он мог бы дожидаться Бориса, разбирая старые отчеты, расставляя книги или разбирая детально реферат какого-нибудь студента. И когда Борис вернется домой, Валера его обнимет, спросит, как прошел день. Напоит кофе, они прочтут вечернюю газету, обсудят рабочие дела или просто заведут беседу ни о чем. День закончится, и Валера уснет, уснет крепко и спокойно, уткнувшись носом Щербине между лопаток, уже очень давно перестав считать, какую ночь подряд он не видит кошмаров.  Прямо в обуви Борис пересекает комнату и останавливается за спиной Валеры, глядя на улицу через его плечо. В нос бьет сигаретный дым и еле различимый сквозь него осенний запах асфальта после дождя. Борис наблюдает, как ученый делает несколько затяжек и неплотной струей выпускает дым через штору. Наблюдения надоедают почти сразу же, и Легасов чувствует тяжесть чужой головы на своем плече. Он слегка запрокидывает собственную назад, что бы соприкоснуться щекой со лбом политика. Частные, интимные моменты, на которые Борис не скупится, а Валерий принимает с трепетом, еще непривыкший.  У него так редко получается поймать Легасова, захватить в объятия или прижать к стене, чтоб тот не сбежал по собственной стеснительности или что еще у него там роится в голове; а мысли о том, что у них могло бы быть, так разморили его, так успокоили, что он самостоятельно снимает с себя очки под пристальным взглядом Щербины и кладет их на подоконник. Щелчком отправляет сигарету в окно и теперь все его внимание приковано к лицу Бориса.  Валерий мог бы провожать Бориса на работу по утрам. Борис мог бы встречать его на вокзале или в аэропорту после какого-нибудь слета или конференции. Они могли бы праздновать Новый год, сидя за одним столом. У них могла бы быть годовщина - не свадебная, не помолвочная, - а своя, особенная.  – Я думал о том, - хрипло начинает Валерий, и несмотря на спокойное выражение его лица, в голосе его блестит грусть, – Что мог бы тебе дать. – Ты здесь, - также глухо отвечает Борис, кладя раскрытую ладонь ему на оголенную грудь в одной майке. – Это самое важное, что ты можешь мне дать.  Борису не приходится искать в полумраке комнаты губы Легасова, даже если они находятся друг от друга на расстоянии пары сантиметров; Валерий сам целует его, несильно сжимая воротник рубашки. Борис, прикрыв глаза, смакует вкус сигарет и яблок на чужих губах, ладонью полностью накрывая его щеку.  Борис в эту же секунду уводит его от окна и сажает на диван, кладет одну руку ему на грудь, а другую сбоку от его лица, на спинку, таким образом нависая. На секунду Легасов отрывается, что бы осмотреть его - при таком ракурсе плечи Щербины кажутся еще мощнее и шире. Идеально.  Он снова тянется вперед первым и уже обеими руками обнимает политика за шею, подхваченный напором, с которым Борис целует его. Он не торопится, но Валера успеть не может за его движениями; не медлит, но от плавности мозг западает; не наглеет, но стоит чужому языку слегка затронуть чужую верхнюю губу, и у того дрожат колени; не стесняется, но Легасову до одури нравится, как тот впадает в милисекундный ступор, когда он все выходки и приемы возвращает Борису, умноженные на два.  Раскрасневшийся, теплый и растрепанный, Валерий отрывается от Щербины, что бы посмотреть ему в глаза. Борис такой же - заведенный, со сверкающими глазами. Легасов запрокидывает голову. У Бориса от этого жеста рот наполняется слюной.  – Я хочу, - между вдохами говорит Валерий, – Я хочу это все, после того, как все закончится.  Вместо ответа Борис припадает к открытой шее и осторожно ведет от уха к ключицам, проворно обнимая ученого обеими руками за талию.  – Что я мог бы дать тебе? - задыхаясь от смазанных, долгих поцелуев вдоль гортани, Валерий задает вопрос почти в пустоту.  – Себя, - низко, глубоко рокочет Борис, и чужая спина под его рукой выгибается, когда вторая пересчитывает неспешно позвонки.