Перламутровый ночной

Дни на борту проходят быстро. Честно признаться, я ожидал, что привыкание к новой обстановке займёт у меня хотя бы в два раза больше времени, чем оказалось на деле. Может, причина в пассажирах? Члены Звёздного Экспресса – семья; такие непринуждённо-тёплые отношения, взаимоуважение, своего рода исписанный нотный лист с уже гармоничной мелодией, куда радушно вписали и меня. Я невыразимо благодарен за доброту, оказанную мне вопреки деяниям, и одновременно с тем чувствую себя неудобно. Мне бы хотелось делать чуть больше, чем сейчас, ведь я чувствую, словно вкладываюсь недостаточно. Невзирая на то, что с меня не требуют определённых действий и я прощён с момента, как вошёл в поезд, мне нелегко это осознать. Будто бы, ничего не делая, у них может появиться причина выставить меня за двери состава, потому я хочу быть незаменимо полезен. Не в характер себе, я высказал эту мысль мистеру Янгу. Я бы молчал, но он заметил, как сказал сам, что я выгляжу удручённо, словно меня стесняют определённого рода беспокойства. Диалог развернулся в сторону правды, и мы урегулировали внутренний диссонанс. По крайней мере, предприняли воздействующие на данный этап меры. И мне стало лучше. Удивительно, но так просто. Конечно, дело и в самом Вельте, в его мудрости, широком сердце, доброте и умении подбирать слова. Если вспомнить, мы так часто пересекались с ним, и каждая встречала оставляла на моей душе пигментный след, всё ярче и плотнее. Мне никогда не симпатизировали погодки, в равной степени и люди средних лет. Я не знаю, что значит любить, потому принял свою заинтересованность в Вельте, как стремление «осваивать» новую сторону нынешней жизни. Кто даст более дельный совет, чем мистер Янг? И, честно признать, в наших разговорах я находил взаимную симпатию. Мне кажется, по крайней мере, судя по тону голоса и частоте бесед, я ему интересен не меньше… «Вы тоже являетесь одним из объектов моего Освоения» — вспоминаю подчас с непонятной паузой в стуке сердца. Я заметил за собой, что начинаю интересоваться его персоной больше, чем остальными. Поглядываю, подмечаю детали. Мне стыдно. Стыдно говорить, что первый и последний, на кого я брошу взгляд в коллективе, будет Вельт Янг. Чувствую, словно мои наблюдения… немного ненормальны? Что до другого, оказывается, он гораздо более простодушен, чем кажется по первой. Чего стоит заметить, с каким озорным воодушевлением он сжимает кулаки, намереваясь нарядить Пом-Пом в поварской наряд. Улыбка проскальзывает по моему лицу и забываются всякие заботы. Но я бросил попытки сблизиться с ним. Тому был до горечи неприятный инцидент, случившийся в «тусовочном вагоне». Пили мы безалкогольные напитки, конечно же, посему непонятно, что ударило мне в голову: смелея, я потянулся оставить поцелуй на его губах, таких аккуратных и красивых. Он отвернулся. Я мазнул по щеке. Полушёпотом он выразил неодобрение этой затеи, так, словно ему неудобно вообще об этом говорить, но я вынудил. Боже, я был готов закатать себя под плинтус, страшный стыд… Помню, как извинился и торопливо встал; помню, как он попросил не думать слишком долго, выражая беспокойство о комфорте будущих пересечений. А я думаю. Каждый день. Каждое утро, в первой и второй половине дня, вечером и особенно – ночью, перед сном. Видя его, я первым делом с неприятным зудом под кожей вспоминаю эту нелепую сцену. И каждый раз мне хочется рвать себе волосы на голове. Что я сделаю? Мысли лезут сами. Единственное, что мне подвластно – не впадать в открытую панику. Но он ведь видит, что я неспокоен. — Сандей, вы не заняты? — появившись будто бы из неоткуда. — Мистер Янг, — я закрыл книгу, провел ладонью по твёрдой корке, — до пятницы я совершенно свободен. — Я обеспокоен нашими взаимоотношениями. Понимаю, отчего встречи сильно сократились. Мне хочется верить, что с вашим самочувствием всё в порядке. — Я в порядке. Благодарю вас за беспокойство обо мне даже в таких мелочах, — ладонь упала на сердце, говорил неправду от начала до конца. — Простите, но я не верю вам, — здесь мои глаза невольно опустились, словно ребёнка за пакостью застал взрослый. Он продолжил с той же ровной, отцовской теплотой в голосе, раз я молчал. — Сандей, я прожил достаточно много, чтобы понимать – это не мелочи, особливо для таких молодых и ранимых, как вы. — И что же? — чёлка запала на глаза, а я всё смотрел на рисунок синей книги. — Я не хочу, чтобы между нами были недоговорённости. — Вы же понимаете, что некоторые вещи должны оставаться несказанными? — Это отравляет и вас, и наши отношения. — А какие у нас отношения? — я поднял голову, вцепился взглядом в карий отлив его глаз. Какая пелена скорби их покрыла. — Вы видите во мне ребёнка? Сына? — Я не то, что в отцы – в деды вам гожусь. От этих слов мне стало не по себе. Сдавило около гортани, и я сглотнул слюну будто бы комом. — Издеваетесь? — вновь понурил нос. — Внука во мне увидели... — Нет, вовсе не так, — вздох столь тяжёлый, с примесью вины. И ладонь, упавшая мне на плечо. — Сандей, поймите меня правильно. Вы мне симпатичен, но… — Не нужно утешать меня, словно дело в возрасте. Я не посмотрю на ситуацию через призму лет, что вы прожили. Я не сравню вас с народом долгожителей, — уголки губ дрогнули вниз, а глаза не к месту защипало. — Я вас не виню. И вы не вините меня. Давайте оставим как есть? Неудобно лишь то, что вы в курсе. Я очень жалею, что позволил себе вольность тогда. — В вас было слишком много чувств, раз такой человек, как вы, прибегнул к действиям. Я хочу облегчить груз, что вы несёте. — Вы донимаете меня. — Возможно, это так, — тяжесть с моего плеча исчезла, а Вельт снял оправу очков, потирая красные следы носовичков на переносице. — Простите. Мне самому неспокойно, потому и решил урегулировать конфликт. Я скучаю по нашим встречам, — измученный вид и руки, упавшие на колени. — Довольно эгоистично. Я пытаюсь убедить, что моя фигура должна вызывать у вас отвращение, если говорить о любви, поскольку сам я… не то, чтобы могу сказать себе, что вы мне не интересен. Это ощущается ужасно. Совестно, он хотел сказать. Я понял. По чертам его лица и тоске в глазах. Измотанный измышлениями, порицающий себя за неправильные чувства к молодому юноше. Я совру, если скажу, что не был рад – узнать, что он ко мне небезразличен и, немаловажно, открыт к опыту с мужчинами. Этого некогда боялся я сам, но речь не о моих сомнениях с принятием себя, своих предпочтений. Моя благодетель в том, чтобы помочь Вельту принять свою любовь. Говоря проще, я нашёл оправдание. — Может… — протянул, несколько сомневаясь поначалу, как с белым шумом в голове со фразой «благодетель» возникла смесь титанической нахальности с бестактной смелостью. — Свидание? Сходим на чашечку кофе. — Сандей, мы ведь об этом и говорим. Вы и я разных возрастных категорий. — Я также скучаю по «нашим встречам». Так сделайте мне одолжение – поделитесь своим гением в ещё более примитивной обстановке, чем эта. Я не прошу ничего сверхъестественного, только вас. Впрочем, это уже неисчислимо огромный запрос… Прошу прощения, но я настаиваю. Вы в праве только согласиться, мистер Янг. Он вздохнул так тяжело, но я почувствовал нотку облегчения на выходе. — Вы не оставляете мне выбора. Как только мы распрощались, в моей помешанной на рискованных идеях голове не возникло ни единой святой мысли: вот мы идём в ресторан под предлогом «свистнуть с ужина Химеко», я затрагиваю чувственные мистеру Янгу темы, например, комиксы или мультфильмы, разговор идёт, как и всегда, невероятно долго, настолько, что мы успеваем «случайным образом» напиться… А дальше всё идёт по своему естеству. Да, неидеальная стратегия, но до дня встречи я её ещё доработаю. Вместо сна, естественно. Этот самый «день» подкрался незаметно. Я поправлял чёлку, смотрел на секущиеся концы и встопорщенные перья. Мне всё казалось, словно что-то не так. Пришлось несколько раз убедиться: форма сидит хорошо, а сам я не выгляжу нелепо. Давно меня не накрывало тревогой, и я даже успел поверить, что почти избавился от своего педантизма и мании к идеализму, но… это ведь моё первое свидание. Как не нервничать? Конечно, я спрашивал себя, сколько смысла в моих переживаниях, Вельт Янг видел каждую мелочь не в самом лучшем её проявлении, чем я его ещё удивлю? Но впечатлить хотелось. Произвести хороший тон, слегка обмануть. *** Состав остановился на извечно бушующем штормом планете, это была переходная точка в маршруте Звёздого Экспресса. Помимо ливней, здесь самое развитое железнодорожное дело. Пути проложены так, что колёсная пара поездов буквально прорезает толщу воды. Я не особо вдавался в подробности, но как сказал между делом Дань Хэн, рельсы здесь структурой почти сравнимы с Серебряными, только функционал у них иной. Можно сказать, пункт назначения Химеко обуславливался техосмотром, который она провела днями ранее, и ей потребовалось обновить определённые сегменты в головном вагоне. Ничего критического, просто предусмотрительность. Так как это техническая поездка, а не полноправное путешествие, членами экипажа развязали руки на 48 часов перед отправлением состава. Грозы, тучи, сырость – вот, что встретило нас в первую очередь. Лишь изредка лучи пробивались через кучевые облака, лёгкая влажность оседала на коже приятной прохладой. Я не имел понятия, куда мы идём, но доверял Вельту всецело. Март 7, Стелла и Дань Хэн, особенно Дань Хэн, охотно составили компанию Химеко, им показалось интересным углубиться в инженерию, судя по всему. Впрочем, Стелла и Март попросту услышали, что в той стороне проводится конкурс юных машинистов. Пожелав удачи, Вельт сообщил, что знает неплохое место и мы вполне способны сегодня организовать договорённую встречу. Здесь он также проявил властную черту своего характера, когда взял всё в свои руки, и от того, какой он мужественный, меня бросало в слабую дрожь. Нет, дело не в погоде. Мистер Янг красиво вырисовывался на фоне архитектуры депо с витиеватыми железнодорожными путями своей изысканной простотой. Мне нравилось ехать с ним в одном вагоне, прислушиваться, когда своим мягким тоном он говорит: «Наша станция», и мы выходим, я первый, он – за мной. Меня привлекала непримечательная стать, редкая седина, едва заметные морщинки у глаз, выдающие в нём ни то зрелость, ни то усталость. Мы остановились в кафе в портовом стиле, сели в лаунж-зону на веранде под открытым небом, поскольку погода позволяла. Пейзаж простирался вдаль по безбрежным волнам, таким бездонно-синим, завораживающим. — Ваши крылья такого же оттенка, — заметил Янг, стукнув дном керамической чашки о блюдце, — насколько я помню. — Полагаю, что так. Вам нравится синий цвет? — Ванвик внутри только что меня придушил. Цвет? Нравится? Какие глупые вопросы, неужели эта примитивщина единственное, до чего ты додумался? Разучился поддерживать беседу? Ты хотел впечатлить его, а только показал свою недалёкость! Расслабься! — Ох, простите… — посмеялся несколько неловко, пытаясь облегчить своё напряжение. — Я взволнован. Возможно, это не самый любопытный вопрос. — Что вы. Для меня, как художника, вполне подходящий. Мне нравится синий и его оттенки, но я не скажу, что часто использую его в своих эскизах. — Вы разношёрстный человек, мистер Янг, — поправляю столовые приборы на салфетке. — У вас столько талантов и познаний. Я восхищаюсь вашим укладом жизни и стремлением к новому. По первой вы представлялись мне заурядным мужчиной с хронической тоской, но в вас столько энтузиазма. — Надо же, — он усмехнулся. — Немудрено. Возможно, в какой-то период своей жизни я и впрямь был зауряден? Кто знает. Я придерживаюсь мысли, что во всех нас есть детское начало, изломанное временем и моралью, а с преклонным возрастом оно проявляется сильнее лишь потому, что юношеский драматизм уже не имеет такой важности. Знаете, с годами вещи, некогда представляющие ценность, становятся безразличны, и ты бережёшь то, что есть сейчас. А у меня есть члены Экспресса и желание двигаться дальше. Несколько секунд зрительного контакта и Вельт опускает глаза, едва слышно прочищая горло, будто бы от горького кофе. Понял, чего я ожидал? Фразы «У меня есть вы». Я закусил губу и также метнул взгляд по палубному настилу. Я сделал что-то странное? Моя голова качнулась. Слишком открытые эмоции, на моём лице всё написано. Нужно держать образ, иначе он меня снова оттолкнёт. — В разговоре с вами мне больше всего симпатизирует отдача, с которой вы вникаете в диалог. Такая включённость в практически любую тему, как у вас, меня искренне восхищает, — улыбаюсь, берясь за керамическую ручку, делаю два мелких глотка горячего чая и ставлю на блюдце, придержав мизинцем. Переставляю чашку с напитком чуть правее. — Я люблю поговорить, — Вельт разрезает мясо ножом, кладёт обжаренный кусочек стейка в рот. Стараюсь не смотреть на его губы. Тогда я замечаю, что стол стоить чуть-чуть неровно. Не сам по себе, ножка в порядке, но, видимо, половая доска выложена несимметрично. Ладно, надо не думать об этом. Пустяки. — Полагаю, вы были бы недурным педагогом. Как вам блюдо? — праздно интересуюсь, вытирая вилку салфеткой. — Благодарю, для меня это большой комплимент, — его глаза цепляются за движение моих кистей. — Вполне сносно. Как ваш суп? Не остыл? — Нет, всё в порядке. Однако нервничаю. Он торопится? Надо есть быстрее? А может, хочет, чтобы я помолчал? Нет у меня аппетита, смотрю на бульон и даже тошно. Вдруг замечаю мясо у своего рта. Поднимаю взгляд, мистер Янг предлагает: «Попробуете?». Пробую, конечно же, не без болезненного удара сердца о рёбра. Говорить о том, что вкуса блюда я не чувствовал не стану, все мои рецепторы притупились от внезапного появления обслуживающего персонала, которая забрала бумажные салфетки со столика. — Что-то стряслось? — поднимает он бровь. — Не беспокойтесь. Расскажите что-нибудь из своего путешествия. Я прислушиваюсь к Вельту. На фоне также стоит гул из голосов посетителей. Официантки убирают пустые столы, стекло стаканов стучит друг о друга. Ветер разгоняет волны, вода шумит наперебой крикам чаек. Пальцем я отодвигаю ворот рубахи. Вилка. Она лежит криво. Я быстро провожу пальцами по зубцам, будто бы проверяя, нет ли пятен, а сам незаметно возвращаю её в нужное положение – параллельно тарелке, чтобы ручка совпадала с краем тканевой салфетки. — … гипс, в котором он переносил бриллианты. Его так и прозвали — Бриллиантовая Рука. Я кивнул, улыбаясь, не слыша половины слов. Речь шла мимо, как вода по стеклу. — Вы в порядке? — повторяет наводящий вопрос вновь. — Простите, мне нужно отойти, — скидываю нервознее, чем планировал, поднимаясь из-за стола. Меня бросало то в холод, то в жар, к горлу подступало удушье. Это чувство мне знакомо, но я не думал, что паника возникнет в такой чудесной обстановке. Вельт ведь пошёл мне навстречу, согласился отобедать, а я строил планы, как вечером ненавязчиво позову его в бар. Он не проявил безразличия, не смотрел с осуждением, даже угостил меня, причём со своих рук. Почему я сорвался, как ошпаренный, и убежал в туалет? Эта чёртова вилка, чёртов кривой стол, чёртова чашка пульсировали в моём мозгу, словно должна произойти трагедия, сам стелларон образоваться из воздуха и уничтожить ресторанчик. Подобное нагнетание возникало в те времена, когда я был главой клана, когда просчитывал множество событий, боялся непредвиденных обстоятельств и потому из раза в раз ловил поганую обсессию. Неужели у меня… рецидив? Я был готов на многое, лишь бы Вельт проникся мной. Смотря в отражение, я спросил себя: «Почему?». Как полагается, правда уколола глаз. Я помешался на Вельте, как некогда был помешан на Зарянке. Нет, к сестре я не испытывал никаких романтических влечений, но нездоровая привязанность присутствовала. И вот, отпустив её, собираясь начать по-другому, я выписываю новые строки старым почерком. Продумываю план, делаю его вариативным, натягиваю образ, и всё под предлогом «помочь» мистеру Янгу принять свою… любовь? Нет. Раньше. Это случилось в тусовочном вагоне, помню потрясение, возникшее тем вечером, помню, как порвалась струна, и кольнуло ощущение: фоновое, докучное, неприятно зудящее под скальпом. Контакт с мистером Янгом лишь углубил во мне возвращение болезни. Я так боялся вновь почувствовать себя отвергнутым. Кровь словно оттекла от головы, перед глазами плыли стыки кафеля. Я накрыл лицо столько же холодной ладонью, в моих мыслях роился переплетённый ком сомнений. Что я за человек такой? Неисправимый. Узколобый. Из всех слов, что Вельт сказал в вагоне, я зацепился лишь за те, что временно утешили мою тревогу. За те, которые казались мне надеждой, даже не являясь таковыми. Мне не удастся всё переиначить, и не удастся его переубедить. Он взрослый мужчина. Он знает, чего хочет. И если бы он хотел меня, то не отвернулся бы. Холодная вода из-под крана становится тише, шум в ушах – чётче. В глазах мутнеет. Я дышу полной грудью, но вместо воздуха глотаю густой сироп. Меня тошнит. Пальцы впились в раковину, не могу их разжать. Руки сводит. Перенасыщение кислородом? Всё становится слишком белым. У меня что, паника? Это начинается. Твою мать... Только не здесь, не сейчас. Он заметил? Он ведь заметил это, ещё тогда, когда спросил про суп. Мне нужно уйти. Я не могу продолжать так, если вернусь, всё повторится. Нет. Всё станет хуже. Я не контролирую себя. Я веду себя странно. Я всё испорчу, если останусь. Я уже всё испортил. Уведомление. Беги. Уведомление. Беги! Буквально выбив дверь, я вылетел из помещения. В глазах рябило. Вельт стоял с телефоном в руке, объектив моего зрения сузился на нём, края потемнели, мир поблек, но когда он обернулся на громыхающий звук… когда пошёл в мою сторону тяжёлым шагом, я ощутил себя ягнёнком на прицеле хищника. Я испугался. Я сбежал. Толкая прохожих, несчастного официанта с подносом, я оставляю позади себя звук разбитой посуды и крики сотрудников. Наплевать. Это лучше, чем разоблачение, чем объясняться, что случилось. Лучше, чем признавать, что я сорвался. Зря Вельт согласился. Он ведь не хотел этого, я настоял. Остолоп. Я заставил его. Он терпел меня. Мне казалось это выходом. Я сказал себе, что нам двоим лучше держаться на расстоянии. Но когда я убежал достаточно далеко, когда сел в пустой вагон и занял крайнее сиденье, держась за стольной поручень, и подумал, что наконец-то в безопасности, что всё сделал правильно… меня накрыло по новой. Теперь он будет думать, что я ненормальный. Всё кончено. *** Сумрак привёл меня в чувства. Темнело здесь гораздо раньше, и холод морского бриза к вечеру уже пробирал до костей. В девятнадцать сорок я соизволил прочесть сообщения: «Вы задерживаетесь», «С вами всё в порядке?». Хотел ли я отвечать? Определённо нет. И за это «нет» у меня чесались руки ударить себя по лицу, за свою незрелость. Вот, что подразумевал господин Янг. Я действительно незрел, и дело не в биологическом возрасте, ведь мне уже за двадцать. Хотя, что такое двадцать с хвостиком лет? Всё те же восемнадцать, только с кризисом. Дело в том, что мне стыдно ему отвечать. С полчаса я смотрел в экран смартфона, надеясь, что слова найдутся сами, но стирал одно за другим, всё казалось лишним. Банальные извинения казались лишними. Но сколько это может продолжаться? Сколько я ещё буду позволять себе подобные спуски? Возьми себя в руки. Напиши. Палец нажимает на экран клавиатуры: «Мне жаль, я показал себя не в лучшем свете. Если вы захотите поговорить, или наоборот предпочтёте не видеться со мной некоторое время, я пойму. Напишите сумму штрафа и чека, простите что оставил вас в неловкой ситуации». Отправить. Заходил в 16:03. На экран падает капля. Я задираю голову, небо заслонило тучами. Кажется, надвигается гроза. Пора возвращаться в экспресс. Мою голову, естественно, посетила мысль снять номер, но, опять же, сколько можно бежать? К тому же, мне не хочется писать в общий чат оповещение. Меня ведь не выгонят за этот инцидент? Навряд ли. Сжимаю ткань пальто. Убеждаю себя несмотря ни на что – навряд ли. Приближаясь к составу, я уже промок насквозь. Ливень шёл словно из ведра, буйный ветер усугублял пребывание на улице. Зайдя в вагон, сердце обволокло уютом: тёплый свет заливал помещение, горели торшеры и бра, цвели растения, а проводник вместо метлы на сей раз бегала со шваброй. — Ты что, в море упал, пом?! — подпрыгнула крольчиха. — Недооценил здешний климат. Простите, вы, должно быть, только убрались. — А-а-а! — разгневалась, да так, что клубы дыма повалили с ушей. — На первый раз прощаю, но в следующий будешь отмывать пол сам! Тебе следует принять горячий душ, чтобы не простудиться. — Вы правы. Спасибо, — я кивнул в знак благодарности. — Все Безымянные прибыли? — мой вопрос звучал несколько неловко, в самом деле, ясно как день, что интересовал меня один конкретный пассажир, но не спрашивать же в лоб. Вдруг последуют ответные вопросы. — Да, они в ресторан-вагоне. Я оповещу их, что ты пришёл. Пом-Пом сразу же приступает вытирать образовавшуюся лужу, а я иду в своё купе за сменной одеждой. В вагоне из четырёх мест комнату занимал только я один, и нередко чувствовал приятное уединение, не беспокоясь потревожить соседа через тонкие стены или наоборот – встревожиться сам. Так и сейчас, меня расслабляла мысль, что я не пересекусь ни с кем даже случайно. Вытаскивая из комода аккуратно сложенную стопку вещей, я снимаю с себя украшения и верх, вместе с тем достаю телефон. Уведомления не приходили, но что-то вынудило меня разблокировать экран, словно я мог его не услышать или пропустить. Прочитано. Заходил в 20:17. Время 20:52. Зря я это сделал. Отложив телефон на тумбу рядом с дневником, я направился в душевую. Раздевался, мылся, стоял под струями горячей воды с навязчивым голосом, говорящий мне одно и то же слово: «Ошибся». Словно свалившись в океан, меня обволокла глубокая досада. Все неудачи, включая этой, собрались в одно и хлынули от последней трещины в эмоциональной дамбе. Не знаю, как мне хватило сил одеться и дойти до койки, но я сразу же рухнул камнем на постель. Сердце саднило. В гортани зудело. Слёзы безостановочно текли к вискам. Сминая покрывало, беспокойно ворочаясь и плача, я накручивал себя разными мыслями, в основном – отвращением к себе. И что мне делать? Как смотреть ему в глаза? Он ведь остался там один, люди смотрели на него с осуждением или состраданием за компаньона-психа. Глупая была идея. Думать, что свидание чем-то поможет, рассчитывать, что таким, как я, в принципе положено влюбляться. Мне следовало потерпеть, всего час. Какая упущенная возможность. Я потерял шанс. Отдал его. Может, мне нужно объясниться? Или нет. Объяснения ничего не изменят. Вельт не хочет со мной говорить. Даже слушать меня не хочет. На циферблате стукнуло десять сорок два. Быть с ним… Почему с ним? Опустошённый после истерики, но неумолимый, о чём ещё я мог спросить себя? Почему он, а не Дань Хэн или Март? Вельт крайне мало, но отдалённо напоминал мне Повелителя Грёз, рьяного философа, воспитателя, и вместе с тем отличался от него всесторонне, был лучше, добрее, мудрее. В нём было нечто уже знакомое мне, почти родное. Усовершенствованное. И даже проводя тонкую параллель со своим приёмным родителем, в мистере Янге я не видел отцовскую фигуру. Я его любил. Чувство возникло само, как сменяется сезон с зимы на весну и прорастают почки на ветвях. Не было веской причины. Не было ответа. Не было мыслей, правильных, или ошибочных, было чувство, появившееся только с ним, благодаря нему. И я знаю, нет людей на него похожих, знаю – он незаменим. Для меня незаменим. Возможно, это снова о нездоровой привязанности. Пусть так. Я не умею любить иначе. Первый час. Стук в дверь. Затворка. Скрип фурнитуры. Он открыл, заспанный, в халате, без очков, подвязывая пояс, но не прилизывая встопорщенные волосы. Молчал. Увидев, что это я, молчал, и, как мне показалось, даже слегка задрал подбородок. Правильно, пришёл ведь сам, мне и следует говорить. — Я думал, что обрету второй шанс и стану кем-то другим, но в какой-то момент ко мне пришло осознание – я ничего не добился в том, чтобы измениться. Моё ощущение… целостности, чувство прогресса, всё было ложью и брало оно свои корни на фоне чувств к вам. Я понял, что влюбился, когда захотел стать лучше. Для себя. Для вас. Для того, чтобы мне не было стыдно за себя рядом с вами и вам не приходилось стыдиться за меня перед кем-то. Мне есть чего стыдиться, ведь поэтому я здесь? Но когда вы сказали, что это невозможно, я потерял катализатор своих действий, и вновь испытал тревогу. Вы простите меня, мистер Янг, я был неправ, когда несправедливо поставил вас на эту роль. Стать лучше я должен сам, независимо от иных причин. Но, всё же… — устало склонив голову, я потёр кончик брови. — Даже с пониманием этого, мои чувства к вам не исчезнут. Как вы сказали, я молод, неопытен, стыдно признать, но абсолютно во всём. Я не претендую на многое, мистер Янг, моё место в экспрессе освободится раньше, чем у остальных, и мы это понимаем. Но если у вас есть ко мне хоть какое-то тяготение, обрести этот опыт с вами было бы… Впрочем, я ушёл не в те дебри. Я хотел сказать, что… Я… Мне совестно перед вами. Я знаю, что поступил совершенно неадекватно. В моменте мне казалось, что это правильно. Я замолкаю. Он опускает заспанные глаза, а длинными костлявыми пальцами потирает подбородок, указательный то и дело касается верхней линии губы. Это понятный жест – грузная задумчивость. Моё сердце неспособно расколоться на ещё меньшие фрагменты, но… наверняка я это заслужил. — Прошу простить, что потревожил вас в столь поздний час, мистер Янг, — разворачиваюсь на пятках и иду по ковру вагона к выходу. — Господин Сандей, — Вельт выходит из комнаты всего на шаг, прилегая о внешнюю стену рядом с дверью плечом, берёт паузу, прикрывает напряжённые веки на долю секунды, — вся эта ситуация мне не нравится. Он не находит себе покоя, сдаётся по взгляду карамельных глаз, снующих от одного угла к другому в попытке найти подходящие слова. Я ведь не дурак: потирание подушечек пальцев, беглый взгляд, пульсирующая вена на шее – тоже говорящие жесты. Они мне так знакомы. — Вся, не только кафе, — уточняет Янг. — Вы сказали, я вам небезразличен. Тишина обволокла вагон. Поправляет ворот халата, рукав задирается, освещая предплечье из сухих мышц и выступающих вен, затем Янг складывает руки у груди. На меня всегда смотрели с восхищением или вожделением, я знаю, какая патока в глазах, обращённых в сторону запретного плода, и у Вельта Янга сейчас именно такой взгляд. Он не хочет, чтобы я уходил, и вместе с тем старается себя осечь? — Так и есть. — Я вас не понимаю, — внутри что-то точно надорвалось, — вы то ласкаете меня, то отталкиваете. Дразните, но не позволяете приблизиться. Я не знаю, как мне поступать, я не чувствую уверенности. Действовать или бежать, что мне делать? Я действительно не знаю, как вести себя в таких обстоятельствах, и даже не допускаю мысли, что дело не во мне, не в моей юношеской глупости. Ведь Вельт Янг взрослый, мудрый, правильный. Но взрослый, мудрый и правильный Вельт Янг молчит. Наказывает? Почему сейчас? Я был готов уйти, но он продолжил разговор, и когда ему поставили прямой вопрос, как воды в рот набрал. Я не выдерживаю давления. Срываюсь. Сокращаю дистанцию. Он как стоял, так и стоит, и выглядел иначе, чем всегда. В то время как мне приходится задирать голову, он едва ли опускает свою. — Скажите уже что-нибудь. — Что вы хотите приобрести из наших отношений? Один ли опыт. — Нет, — сознаюсь, слегка покачнув головой. — Я не хочу стеснять вас своими намерениями. — Они серьёзны? — Серьёзнее некуда. Но я готов опустить планку, если вам это неугодно. — Вы уступчив. — Я ведь сказал, что люблю вас. Я на всё готов, — вылетает из моего рта как патрон из пистолета, снятого с предохранителя. Вопрос в том, в какой конкретно момент я стёр грани своей гордости и морали. «Всё» – гораздо больше «многого», что я говорил себе у зеркала. — Вы должны понимать, что подобная жертвенность идеалистична. Так какие у вас устремления? — Это не бизнес, чтобы измерять кто кому сколько должен, и я готов отдать вам всё не из слепого милосердия. Ваш вопрос… он ведь не о своде правил. Он о целях. Насколько долог наш совместный путь и где он оборвётся. Слабый шок нагоняет меня сам. Он поправляет прядь моей чёлки, а затем говорит: «Вы очень умный». Не знаю, какую эмоцию следовало бы испытать от такого телодвижения, но в моменте ко мне накатил клокочущий гнев. Почему гнев? Царапаю ногтем кожу на подушечке большого пальца. Видимо от того, насколько, как мне показалось, наплевательски это было сделано. — Сколько можно это обсуждать? Да или нет. — Ультиматум? — упирается виском о стенку, равнодушно, словно всему этому учтивый, заботливый, внимательный Вельт предпочёл бы сон или… Да что с ним? — Разве я не могу требовать конкретики? Даже после того, что сделал. Молчит. Обида? Похоже на обиду. С другой стороны, чего я хотел? Сбежал со свидания, разбудил глубокой ночью, с порога заваливаю длинными речами. Слушать меня, должно быть, утомительно. Не чувствует ли мистер Янг себя нянькой в потоке драматизма? Надоел ли я ему? Вдруг замечаю, что скриплю зубами. У меня кривится бровь. Я упускал из виду факт того, что вёл Вельт себя нетипично, что аромат, исходящий от его одежд, это запах спирта. — Вы пьяны? Запоздало реагирует, вскидывает брови. Веки кажутся покрасневшими, под глазами пролегла измождённая тень. — Беседа определённо не ко времени, — опускаю тотчас голову, входя в положение. — Прошу прощения, я был импульсивен, всё-таки, ночью не беспокоят. Оставлю вас. Ощущение грубой кожи пальцев на лице перебивает всякое прочее чувство. Скользящим движением те прокатываются по линии моего подбородка. Вдоль позвоночника пробегает щекотливый холодок. — Порой я хочу, чтобы мной овладела импульсивность. Вельт смотрит так, что в глазу не проскакивает даже тень стеснения. И сам я не способен отвести пристального взгляда от пленительного кофейного цвета с золотым ободом. Зрачок расширяется. Мы впервые не разрываем зрительный контакт настолько долго. Напряжение. Я испытываю напряжение. Паника отходит в сторону, только тогда я понимаю, что, оказывается, не дышал. Вот оно. Нет мыслей, есть чувство. — Должно быть, необходимо допустить нечто «из ряда вон», — предполагаю, рука сама тянется на пояс халата. — Перейти грань. Опускает взгляд. Он первым разрывает гипнотический момент, от которого я, буду откровенен, не отойду ещё долго. Чужие губы кривятся в слабой улыбке. — Здесь? — Ко мне? — У меня давно не было секса. Не уверен, что для первого позитивного опыта сейчас подходящее время. — Не думаю, что вы что-то забыли. — Дело далеко не в том, что я забыл, — внезапно говорит Янг. Смысл сказанного до меня доходит спустя пару секунд, и тогда мои ноги проваливаются сквозь пол вагона. Видимо, вместе с языком, ведь я не нахожу ответа, задохнувшись полыхающим стеснением. — Через сорок минут встретимся у вашего купе. Наконец отстраняется от стенки высокая фигура, моя расслабленная кисть слетает с пояса, а Вельт пропадает за закрытой дверью. *** Я не нахожу покоя. Но Вельт Янг находит меня. Впрочем, не сказать, чтобы я прятался… ай, к чёрту. Я предельно взволнован. А он спокоен, словно удав, и, будто бы, доволен, пусть лицо его не выражает пёстрых эмоций. И ведь мы пока не приступили. Что будет дальше? Непрерывный поток предположений не успевает начаться, как ответ к вопросу стремительно сам впадает мне в руки. Он проходит, не дожидаясь приглашения (я потерял дар речи), усаживается на край полуторки. Под весом мистера Янга сминается идеально заправленное покрывало. Мне не хочется его поправить. Разве что, совсем слегка. Вельт что-то коротко говорит, смотря на меня, и, честно говоря, я не слышу его слов, но тело реагирует так, что я подхожу ближе, сажусь… Эоны. Я сажусь ему на колени. Дальше… всё пошло слишком стремительно. Я вроде бы сидел стеснённо, боком, сведя ноги вместе, предпринимал попытки не реагировать ярко на жаркое ощущении руки в районе моего бедра, не смотреть, как его пальцы проскальзывают ко внутренней части. Убегал от взгляда, но подставлял шею, когда Вельт щекотно ткнулся кончиком носа. Дух захватывает. Мне следовало выпить. И, словно прочитав мои мысли, Первопроходец достаёт чекушку. О, с каким осуждением я принял фляжку – зря подумал, пить я не мастак, а вот напиться только дай. А когда поднёс к губам сделать несмелый глоток, мистер Янг бесцеремонно приподнял дно, вынуждая выпить больше, чем я планировал в принципе за ближайшие недели. Проглотил: вкус горчил и жёг пищевод, в теле сразу же растёкся жар. Однако о раскрепощении речи не шло. До поры до времени. Его ладонь скользила по моей шее, пальцы вплетались в волосы на затылке, я ощущал приятное натяжение, мои же руки гладили его плечи, грудь, и я случайно проронил первый полустон в наш поцелуй. Влажный. Сладко-медовый. Кажется, я упустил момент, когда мы приступили непосредственно к действиям. И в подобные вспышки прояснения рассудка мне, конечно же, становилось откровенно стеснённо, но смелость Вельта, как бы экстравагантно не звучало, придавала сил. Точнее, его касания, губы, запах, всё в нём возбуждало меня до одурения, и я сам… сам неминуемо тонул в трясине вожделения к нему, желая испробовать с ним всё, что только способен дать этот вечер. Одежда быстро начала стеснять, я хотел задыхаться от Вельта, а не узкого ворота рубахи. И, как бы мне не хотелось снять с себя поскорее вещи, моё тело содрогнулось, когда кожа коснулась прохладного воздуха. Жаркие поцелуи отпечатывались на ключице и груди, мистер Янг мазнул языком по соску, а я так жалко не сдержал голоса. Нет, я никогда не был чувствителен в этих зонах. Со мной что-то не то. Лишь бы это не заканчивалось. Вельт роняет меня на кровать, стягивает брюки с бельём, я рефлекторно свожу колени вместе. Он их разводит. Боже. Устраивается меж них. Боже… Запрокидывает, и я держу те под изгибом. Боже! Я сейчас расплачусь. Он же всё видит! С другой стороны, так и должно быть, верно? Я нормально лежу? Красиво? Я выгляжу нелепо? Его это волнует? Правда волнует? Закусывая губу, роняя взгляд на потолок, лишь бы не на мужчину, бегаю по плинтусам, безуспешно прогоняя волнение собственными силами. У Вельта получается гораздо эффективнее сбить со здравого смысла, и я дёргаюсь, как напуганный, хватая копну каштановых волос. Сипло сбрасываю: «Что вы…», а Вельт низковато посмеивается, всё так же будучи меж моих ног, а затем, я проклинаю всё святое что есть на этом свете, мажет языком по ложбинке. Чувствую лёгкую шероховатость языка, его кончик, надавливающий на вход; палец, что он ввёл параллельно влажным ласкам, поднявшись губами к мошонке, вбирая яичко в рот. Кажется, в какой-то момент я начинаю именно ныть – иначе не опишешь тот звук, что издают мои связки. К первому приставляется второй, движения неторопливые, чуть сбитые, и он задевает что-то, от чего меня всего тряхнуло. Всей своей природой жажду, чтобы это повторилось. Я не понял, когда именно был готов принять его самого. Может, когда пальцы растянули колечко мышц достаточно для языка, и тот мог беспрепятственно вскользнуть внутрь. Когда заместо прелюдий Вельт начал кусать мне ягодицы и бёдра. Может, когда перевернул меня на живот. Время неумолимо бежало мимо, мгновения отпечатывались одним лишь беглым мигом, и я боялся упустить вообще всё, согласившись выпить крепкого напитка. В своих переживаниях «какого это», схватился за подушку, словно утопающий за спасательный круг, весь напряжённый, тронь – лопнет струна. Я буквально чувствовал, как надо мной нависает рослая фигура, слыша открытие флакончика смазки, и отсчитывал секунды до начала неизбежного. Но первым я почувствовал поцелуи в спину, вторым – пальцы, скользящие по бокам, и только после – горячий конец, приставленный ко входу. Одно движение. Он внутри. Полностью. Я… я чуть не помер. Вскрикнул в подушку. Задрожал. Сжался. Блять, я всё же не был готов! Больно. Неприятно. Он двигается, а мне кажется, что в меня ввели лезвия. Толчок. Сдавленный стон, скорее, напоминающий муку, чем наслаждение. «Заткнись», — говорю я себе, и терплю, прикрыв веки, нахмурившись. Ещё толчок. За ним следующий. Вельт кусает загривок, кожу покрывает мурашками, возле лопаток сводит мышцы. Я изгибаюсь… навстречу? Он совершает какое-то точное движение, после которого мне на мгновение кажется, что это может быть приятным. И снова. Опять. Болезненное жжение притупляется под более очевидным чувством – удовольствием. Дальше… Я не подберу другого слова – дальше он ебал меня. Втрахивал в койку. Со звонкими, влажными шлепками, натруженным дыханием, скрипом кровати и моим щебетаньем про то, какой он «восхитительно-горячий-сексуальный-умоляю-продолжайте-я-весь-ваш». Придавливал меня, оперевшись о спину рукой, или наваливался тяжёлым телом так, что я не мог вдохнуть. Меня носило по кровати, а то, что я с неё не слетел, сугубо заслуга цепкого хвата мистера Янга – до белых отметин, постепенно превращающихся в синие. Не знаю, сколько времени это длилось, но он выжал из меня все соки, и, отталкиваясь от ощущений, к концу я превратился в живые мощи. Сил во мне не оставалось ни на что, ни даже на то, чтобы перевернуться. А умостившийся с краю Вельт только раззадоривал сонливость. От него исходило тепло. Пахло яблочным мылом и спиртом. От меня, наверное, тоже пахло спиртом. Неважно. Неважно, что я растрёпан, вспотел, лежу на смятом покрывале, пропитанном нашими выделениями. Неважно, что наутро у меня будут ломить и кости, и мышцы. Лишь бы открыть глаза, а он – рядом. Картинка плывёт. Я засыпаю. *** Как и было говорено, проснулся я так, что лучше бы не просыпался. Радовать в гамме гудящей и ноющей боли могло лишь одно – понимание, что всё случилось. Мне не приснилось, это не извращённая грёза о том, чему не суждено произойти. Только вот Вельта рядом не было. Досадно. Отчего-то мне стало тоскливо, настолько, что горечь по нему перебивала смущение перед ним. Увидеться стало первым пунктом дел… Ладно, возможно вторым после душа. Выйти на след мистера Янга особого труда не составило, осведомлённый обо всех мелочах проводник сообщила, что он точно не в экспрессе. Что-ж. Чудненько. Теперь круг поисков сузился до целой штормовой планеты. Бегает, значит. Пусть побегает, выходить в такую погоду я не собирался точно. Нам двоим, судя по всему, требовалось время подумать. Правда, я для себя всё решил уже давно, но вот Вельт… Согласен, ему необходимо кое-что осознать. И, признаю, мне – заготовить извинительную речь. Часы тикали мучительно долго, но стрелка не могла остановиться, и вечер, так или иначе, наступил. Мистер Янг вернулся в компании Химеко, Стеллы и Март, что до Дань Хэна – он всё время находился в архиве. Присоединяясь к коллективу, я заметил, как Вельт избегает прямых разговоров со мной, совсем не смотрит. Печально. Печальнее то, что во мне есть характер, если он забыл, и я не постыдился при всех тактично обратиться: «Можем ли мы отойти на личную беседу? Это важно». Что ему оставалось делать? Только согласиться. — Вы меня избегаете? — начинаю первый с нападения, последний раз кинув взгляд в сторону поодаль стоящих компаньонов, явно не различающих то, о чём мы собираемся вести диалог. — Впрочем, не думаю, что это действительно так. Но я обеспокоен. Что между нами? — Я задавался тем же вопросом, отсюда моё… в некотором роде «избегание». — Вы помните события прошлой ночи? — Такое не забудешь даже под водкой. — А как к этому дошло? — уточняю, на что получаю короткое «Смутно». — Это моя вина. Я пришёл к вам, пока вы пили, и воспользовался вашим уязвлённым состоянием. — Неужели? Потому я проснулся в вашем купе, на вашей койке, подмяв вас под себя? Звучит нелепо, согласитесь. Я сам пришёл к вам. Воспользовался ли я вами – это меня волнует. — Нет! Нет, что вы. Всё было по обоюдному согласию и, если вас интересует, то… вполне недурно. У меня остались неплохие воспоминания, что говорить до самочувствия – вы меня не пожалели. Я бы хотел сказать, что, надеюсь, в следующий раз вы были бы чуть обходительнее, но ввиду некоторых событий… Незачем оттягивать, да? Я спрошу, как есть: вы бы хотели чего-то серьёзного со мной? Между нами нависла тишина. Надо же, никогда не думал, что займусь любовью с кем-то первее, чем вступлю в отношения. Раньше мне казалось, я человек идейный, категоричный. Все эти правила, установки: сначала партнёр/-ша, затем поцелуи, опционально брак, точнее, лучше бы свадьба, а уже потом – интим. Теперь же я стою, кусая губы, потому что переспал с пьяным мужчиной, и задаю ему вопрос, есть ли у этого события прозаичное будущее в виде посиделок наедине, сна вдвоём, просмотров фильмов вместе и обсуждения обиходовых вещей. Как только Вельт подаёт голос, напрягаюсь, внимательно вслушиваясь в то, что он скажет. — Я хочу этого не в меньшей мере, чем вы, Сандей. И даже если отодвинуть наш возрастной пробел, — здесь он поднимает ладони, — что, конечно же, немыслимо, но грешить, так с удовольствием, — завершает примечание, — мы возводим эти отношения на зыбкой почве. Я предугадываю трудности, с которыми мы рано или поздно будем вынуждены столкнуться, но как самый взрослый и по совместительству стрессоустойчивый член экипажа, я также не мог не позаботиться о вашем ментальном здоровье. И будь это простой юношеской прихотью, я бы держал с вами дистанцию, но столько времени прошло с того случая в баре… — Вельт прикладывает руку ко лбу. Кажется, котелок вскипает. — Я хотел убедиться, что вы разочаровались в моём отказе и сменили фокус, но вам не становилось легче. А после я пытался оттолкнуть вас тем единственным, что могло казаться неестественным. Пусть таковым и не являлось, — качает Янг головой. — Но ресторан и вчерашняя переменная похоронили весь сценарий. — Вы напились из-за?.. — Тебя. Я волновался за тебя. И в то же время не мог ничего сделать. Это напрямую затрагивало мой запрет. Но ты пришёл. Находясь с тобой в одном помещении практически ежедневно, я вижу, как ты нежен и робок, особенно со мной, что забываю, насколько в большей доле смел. — В вопросе любви я очевидно смелее вас. — Не в бровь, а в глаз. Это мне в пору извиняться. — Мне не нужны ваши извинения, не за это. Скажите, между нами есть возможность стать партнёрами? — Если продолжишь на «вы», то нет, — стирает подчистую все границы, кроме этой смехотворной черты. — Я тебя понял.