Рабыня по любви

      Утро ещё только касалось окон своими холодными, бесцветными пальцами. Серые тени медленно растекались по спальне, и в этом мягком полумраке Морфин лежал молча, не двигаясь, словно боясь разрушить хрупкую тишину.       Лесси спала рядом. Её лицо было повернуто к нему, дыхание едва уловимо касалось его плеча — лёгкое, как прикосновение крыла. Она выглядела такой… настоящей. Не той, какой её знали другие — не робкой рабыней, не девочкой, попавшей в иной мир, — а той, какой она стала рядом с ним. Той, кто принял его сердце — и отдал своё.       Тонкое одеяло еле прикрывало её обнажённые плечи, оставляя видимыми хрупкую линию ключиц и плавный изгиб талии. Нежная кожа, чуть покрасневшая от ночной близости, казалась почти эфемерной. Лесси была тиха и беззащитна, но в этой тишине чувствовалась сила — та, которую она доверила именно ему.       Морфин опустил взгляд чуть ниже, задержавшись на едва заметной улыбке, тронувшей её губы во сне. Как будто где-то глубоко внутри она тоже чувствовала этот покой. Этот новый мир, в котором она была любимой.       Он вдохнул — тонкий, чуть сладковатый аромат её тела уже смешался с его собственным: терпким, древесным, будто впитавшим в себя туман и пепел. Это сочетание стало родным. Интимным. Как дыхание дома.       За окном всё ещё стоял ноябрь — серый, промозглый, беспощадный. В такие утра душа обычно замирала, будто ожидая новой борьбы. Но сегодня… сегодня было иначе.       На душе у Морфина было тепло. По-настоящему. Так, как не бывало с ним много лет. Ни после побед, ни после ритуалов, ни после демонстраций силы. Это утро не требовало власти. Оно требовало тишины, в которой он мог просто быть рядом с ней.       Он не хотел вставать. Не хотел думать о днях, делах, врагах. Не хотел отпускать эту хрупкую тёплую реальность, где она дышит рядом. Где он больше не тень, а мужчина, которого ждут не из страха, а с любовью.       Морфин наклонился и едва коснулся виска Лесси поцелуем.       — Ещё немного… — прошептал он себе, самому утру.       И остался рядом. Потому что в этом утре было всё, что он когда-либо искал.       Лесси пошевелилась, глубоко вдохнув и медленно выдохнув сквозь приоткрытые губы. Ресницы затрепетали, и Морфин почти затаил дыхание, будто боялся спугнуть момент. Словно это утро было священным ритуалом, в котором он — не властелин, а бережный свидетель.       Она открыла глаза — сначала чуть щурясь от серого света, потом переводя взгляд на него. В этот миг в её зелёных глазах сплелись растерянность, осознание и легкое смущение. Щёки окрасились нежным румянцем, а губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не решалась.       Морфин улыбнулся уголками губ, склонился ближе и медленно, почти благоговейно, поцеловал её в лоб.       — Доброе утро, Лесси.       — Доброе… — шепнула она в ответ, отводя глаза. — Это всё… правда?       — Более чем, — с тёплой уверенностью ответил он. — Всё, что было этой ночью — настоящее. Как и ты. Как и я.       Лесси не знала, что сказать. Только прятала взгляд, трогательно натягивая одеяло повыше, от чего казалась ему ещё очаровательнее. Сонная, смущённая, невероятно красивая в своей искренности.       Морфин коснулся её руки, мягко поглаживая запястье. В его глазах мелькнула мысль — едва оформленная, но тёплая, как свет свечи.       — Лесси, — сказал он тихо, — я хочу предложить тебе одну вещь. Метку.       Она чуть напряглась, вопросительно взглянув на него.       — Не бойся. Это не рабская печать, и не клеймо, — он провёл ладонью по её щеке. — Это совсем другое. Метка заботы.       Чуть приподнявшись на локтях, Лесси вслушалась.       — Она будет незаметна, — продолжал Морфин. — Как родинка или пылинка магии. Тебе не будет больно. Но я всегда буду знать, где ты. Смогу чувствовать твоё состояние. Если ты испугаешься, заблудишься, окажешься в беде — я это узнаю. И сразу приду.       — Это как… защита? — прошептала она.       — Да, — кивнул он. — Что-то вроде магического напоминания: ты не одна. Я рядом. И всегда найду тебя, где бы ты ни была.       Лесси смотрела на него широко распахнутыми глазами. А потом она несмело улыбнулась, будто согретая этой идеей до глубины души.       — Тогда… я хочу этого. Если ты рядом — я не боюсь.       Он сжал её ладонь, благодарно и нежно.       — Спасибо за доверие, Лесси. Это для меня много значит.       Он сел на край постели и жестом пригласил её подойти ближе. Она подвинулась, кутаясь в одеяло, но его спокойствие будто снимало напряжение с каждого движения.       Морфин почти невесомо коснулся пальцами её груди — чуть выше сердца. Не требовательно, не властно, а так, будто спрашивал разрешения.       — Метка ставится здесь, — сказал он мягко. — Если ты согласна.       Лесси глубоко вдохнула и кивнула. Тогда он сам аккуратно отодвинул край одеяла — ровно настолько, чтобы обнажить нужное место. Движение было уважительным, бережным, словно он открывал доступ не к телу, а к чему-то очень хрупкому.       Он протянул ладонь, останавливая её в нескольких сантиметрах от её кожи, и прикрыл глаза.       — Custodia cordis… — прошептал он.       Магия отозвалась на его зов мягкой, тёплой волной. Бледно-синяя дымка стекала с его пальцев, тянулась к Лесси, обвивая её грудь спиральным узором. Свет собирался в точке чуть выше сердца — там, где рождаются тревоги и укрываются самые важные чувства.       Метка вспыхнула — тихо, как воспоминание. Несколько тонких, изящных линий сложились в символ заботы: стилизованное сердце в круге. Внутри метки вспыхнул едва заметный импульс, совпавший с ударом её сердца.       Раз — и всё.       Морфин открыл глаза. Он чувствовал связь. Как тёплый луч между ними. Не цепь, а мост.       — Готово.       Лесси взглянула вниз на мерцающую метку. Она не жгла и не давила — наоборот, от неё расходилось ощущение спокойствия, как от прикосновения руки любимого.       — Я… чувствую её, — прошептала она, поражённая.       — Это хорошо, — мягко ответил Морфин. — Теперь ты всегда будешь под моей защитой. Даже если меня не будет рядом физически.       Он провёл пальцами по метке, словно закрепляя её. И в этот миг она почувствовала, что её сердце стало частью чего-то большего. Чего-то, где было место не страху — а любви. И заботе, что росла из глубин, где Морфин так долго держал запертой свою привязанность.       Она положила ладонь поверх его.       — Спасибо, господин… Морфин.       Он коснулся её лба губами.       — Всегда.

***

      Весь следующий день Лесси словно светилась изнутри. Она двигалась легче обычного, голос звучал мягко, как тихая музыка, а в глазах отражалось утреннее солнце — даже несмотря на серость ноябрьского неба за окнами.       Метка под одеждой, сокрытая от чужих взглядов, тихо теплилась на груди — как пульсирующее, живое напоминание. Напоминание о нём. О ночи, после которой всё изменилось. О прикосновениях, поцелуях, словах, что остались только между ними.       Для Лесси эта метка стала тайной. Сокровищем, спрятанным у самого сердца. Она не собиралась никому рассказывать. Даже Кайли.       На кухне она порхала между полками и столами, заботясь о порядке и помогая, где нужно. Её лёгкость была заразительной: Кайли улыбалась чаще обычного, искоса посматривая на подругу. А Саманта, заметив это, хмыкнула и протянула:       — Что-то ты сегодня как весенний ветер, Лесси. Неужто влюбилась?       Лесси смутилась, спрятала глаза и занялась вытиранием блюд с видом, будто это требовало максимальной сосредоточенности. Огненная элементаль, не ожидавшая серьёзного ответа, лишь усмехнулась и вернулась к нарезке овощей.       После обеда, когда дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь шагами редких рабочих и шелестом скатертей в столовой, Саманта вдруг наклонилась к Кайли и вполголоса спросила:       — Слушай… а с Сильвией что? Она сегодня будто на всех шипит. Даже на меня!       Сиамка слегка пожала плечами, но взгляд её незаметно скользнул в сторону — туда, где Лесси стояла у окна и улыбалась, наблюдая, как в воздухе танцуют первые снежинки. Она выглядела беспечно счастливой. По-настоящему.       — У Сильвии, наверное, свои причины, — тихо ответила Кайли. И не добавила больше ни слова. Не выдала, хоть и понимала.       Сильвия действительно была не в духе. Её движения стали резкими, голос — отрывистым. Слуги старались обходить её стороной, чтобы не попасть под горячую руку. А сама лисица, казалось, видела только чью-то чужую, яркую победу. И это злило её сильнее всего.       А Лесси хранила внутри себя тёплое сияние. Метка, спрятанная под тканью, была и защитой, и обещанием. Её маленькой, тихой правдой.       И никто не мог забрать у неё это.

***

      Гостиная в южном крыле была пустынна и залита тусклым серым светом из высоких окон. В воздухе висел холод — не от погоды, а от самой Сильвии, что яростно тёрла позолоченный карниз, будто стирала не пыль, а чью-то навязчивую, горькую память.       Каждое её движение было резким, грубым. Салфетка под пальцами рвалась, мебель поскрипывала, словно жалуясь на жестокое обращение. Она сорвала со столика хрупкую фарфоровую статуэтку — амура с крылышками — и, сжав её в кулаке, едва не расколола о мраморный пол. Руки дрожали от едва сдерживаемого гнева.       Она видела.       Она прекрасно видела сегодня утром, как Лесси, тихая и взъерошенная, выходила из покоев Морфина, пытаясь пригладить подол чуть помятой униформы. Видела — и с того мгновения всё внутри неё крутилось в одну, болезненную спираль.       «Её. Её он выбрал... — пронеслось в голове. — Ту ничтожную, тихую девчонку, имени которой он не знал три месяца назад...»       Сильвия прикусила губу — до боли, до крови. Холодное дыхание сбилось.       Она уже почти год жила под крышей дома Морфина, и да, он — спас её. Она помнила. Но он так и не посмотрел. Не заметил. Не выбрал.       «Ты спас меня... разве это не значит, что я важна? — мелькнуло в ней. — Или ты просто подбираешь сломанных, как щенков на обочине?»       А теперь… теперь он был недосягаем. Спокоен. Уравновешен. Счастлив.       И это было невыносимо.       Статуэтка дрогнула в руке Сильвии. Ещё чуть-чуть — и…       — Сильвия, — раздался сдержанный голос. — Ты снова ведёшь себя неподобающе.       Ледяная элементаль вздрогнула и резко обернулась со вспышкой ярости в глазах. В дверях стоял Баррел, сложив руки за спиной. Его взгляд — строгий, холодный — встретился с её, и в нём читалось раздражение, уже не скрываемое.       — Ты не на поле боя, а в резиденции. Уронишь хоть что-то — уберёшь сама. И я сделаю запись. Вторую за месяц.       Сильвия дернулась, кулаки сжались сильнее. Внутри бурлило, как вулкан подо льдом.       — Засунь свою запись... себе в архив, старый мохнатый червь, — процедила она ледяным голосом.       Баррел, похоже, не ожидал столь открытого оскорбления. Его глаза чуть сузились, но он не ответил. Просто коротко кивнул и покинул гостиную.       Сильвия осталась одна — дрожащая от ярости. От бессилия.       К Лесси не подобраться: она либо в хозяйском крыле, окружённая защитами, либо в компании других рабов. Ни минуты уединения. Ни единого шанса — ударить, унизить, заставить почувствовать себя ничтожеством.       Холод внутри Сильвии становился всё острее, собирался кристаллами под кожей. Едва не просился наружу.       Она не знала, чего хотела больше — чтобы Морфин посмотрел на неё, или чтобы у Лесси исчез сам повод улыбаться. Навсегда.

***

      День тянулся лениво, как дым над чашей с травами. Морфин сидел за массивным письменным столом, уставленным свитками и книгами. Чернила на пергаменте уже начали подсыхать, но он давно не прикасался к перу. Его взгляд снова и снова уносился к окну, за которым раскинулся сад — туманный, по-ноябрьски хрупкий. Меж тонких ветвей дрожали слабые блики света, и в этом зыбком, холодном пейзаже он будто чувствовал её теплоту.       Лесси.       Даже на расстоянии тепло её метки отзывалось под его кожей. Мягкий, как прикосновение, поток — еле заметный, но живой. Он чувствовал, как она улыбается кому-то, смеётся над чем-то, как на мгновение замирает её сердце, когда она вспоминает о нём. Всё это грело сильнее огня в камине.       Морфин позволил себе тихо вздохнуть и прижать пальцы к груди — в том самом месте, где он наложил ответную печать. Она не была видимой, но он знал: между ними теперь — ниточка. Узы.       Дверь почти бесшумно открылась. Вошёл Баррел, сдержанный, аккуратный, как всегда.       — Господин, прошу прощения за беспокойство. Речь о Сильвии.       Морфин не обернулся.       — Что она сделала?       — Почти разбила статуэтку в южном крыле. Вела себя... вызывающе. Позволила себе прямое оскорбление. В мой адрес.       Некромаг молчал пару секунд, прикрыв глаза. Его ладонь медленно сжалась в кулак, затем разжалась.       — Ясно. Я ожидал, что она не воспримет это спокойно.       Он откинулся в кресле и снова посмотрел на сад.       — Пусть ломает перышки в своей злобе, пока не наскочит на лёд собственной души. Продолжай следить за ней, Баррел. Только без излишнего давления. Она может сорваться, а я... не намерен сегодня сдерживать бурю.       — Как прикажете, господин.       — И... если она сунется в хозяйское крыло — доложи немедленно. Без героизма.       — Разумеется.       Баррел удалился. Морфин остался наедине с тишиной, в которой больше не было одиночества. Теперь она была наполнена её дыханием — даже на расстоянии. Лесси.       Он позволил себе улыбнуться краешком губ. Мир вокруг по-прежнему был полон тьмы. Но где-то там, этажом выше, среди простых дел и шёпотов, пульсировало маленькое солнце, которое выбрало его.       И он поклялся — не даст его потушить.

***

      Гостиная утопала в тишине и мягком янтарном свете. Камин потрескивал негромко, словно шептал что-то своё, старое, но доброе. Пламя отражалось в стеклянных дверцах шкафа, бросало на стены тёплые отблески, и в этом свете казалось, что комната дышит — медленно, глубоко.       Морфин сидел на диване, слегка наклонившись вперёд, локти упирались в колени. Он смотрел в огонь — спокойно, задумчиво, будто впервые за долгий день позволил себе расслабиться. И прежде чем услышал шаги, он уже почувствовал её.       Лёгкое тепло под кожей — отклик метки. И её волнение: тихое, светлое, настолько знакомое, что уголки его губ сами смягчились.       Дверь почти неслышно приотворилась. Лесси вошла осторожно, но не боязливо. В руках — поднос с чайником и свежей выпечкой, от которой тянуло ароматом уюта и тепла. Она несла его, как что-то ценное, и в этом движении было больше заботы, чем обязанности.       Её взгляд был немного смущённым, улыбка — робкой, но искренней, а сердце — тёплым от того, что видит его.       Он поднял глаза ещё до того, как она успела поздороваться.       — Ты так тихо ходишь… — негромко сказал Морфин, и в голосе его звучала почти улыбка. — Но я всегда чувствую, когда ты рядом.       Он развернулся к ней, подался чуть ближе.       Лесси подошла ближе и поставила поднос на низкий столик, стараясь не шуметь — и всё равно то и дело посматривая на него, словно искала подтверждение тому, что он рад её видеть.       Морфин чуть наклонил голову, мягко приглашая:       — Посиди со мной. Пожалуйста.       Он протянул руку — спокойно, уверенно, без тени приказа. Просто просьба. Просто желание, чтобы она была рядом.       Лесси села. Не как раньше — чуть в стороне, будто боялась нарушить границы. А ближе. Так, что его плечо почти коснулось её — будто между ними больше не существовало прежнего расстояния.       Морфин заметил это сразу. И в его взгляде мелькнуло тихое, тёплое удовлетворение. Он обнял её — не спеша, уверенно, положив ладонь на её талию; словно говорил: здесь можно.       Лесси выдохнула, расслабила плечи и слегка сдвинулась к нему, позволяя обнять себя полностью. И в этой близости не было ни смущения, ни обязанностей. Только желание быть рядом.       Тишина легла между ними, как тёплый плед. Камин потрескивал в такт их дыханию, и казалось, что комната сама успокаивается вместе с ними.       Свободные иголки на затылке Лесси едва касались его рубашки — тонкими, мягкими прикосновениями. Прежде она бы сразу отстранилась, но теперь даже не замечала.       А он — замечал. И не отодвинулся.       Его вдох стал чуть глубже, будто он втягивал знакомый лавандовый аромат её иголок — тот, что уже ассоциировался у него с домом.       Пальцы скользнули по её талии — медленно, лениво, словно спрашивая: можно?       Лесси не ответила словами. Просто положила ладонь поверх его руки — слишком мягко, чтобы быть случайностью.       Морфин заговорил первым. Голос стал ниже, теплее, словно сам огонь говорил через него.       — Сегодня ты сияешь, — его палец коснулся её талии чуть внимательнее. — Это тебе очень идёт.       Она смутилась — нежно, почти по-девичьи, но не отвела взгляда.       — Мне просто… хорошо, — сказала она тихо, будто призналась в чём-то очень важном.       Он наклонился и коснулся её виска губами. Не поцелуй — дыхание. Короткое, лёгкое, почти невесомое. Но по её коже пробежала приятная дрожь.       Лесси вдохнула глубже и чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы видеть его лицо.       — Мне приятно быть рядом с вами, — тихо сказала она. Её пальцы на его руке едва дрогнули. — Просто… быть рядом. Не как служанка.       Комната будто стала тише. Даже огонь не прерывал момента.       Морфин смотрел на неё дольше обычного — вдумчиво, будто она стала важной без разрешения и без оговорок. Взял её руку, поднял к своим губам и поцеловал её пальцы — мягко, почти благоговейно.       — Ты и не служанка, Лесси, — сказал он так же тихо. — Не для меня.       Лесси выдохнула — спокойно, светло. И улыбнулась той самой улыбкой, где не осталось ни страха, ни сомнения.       Она мягко придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Он обнял её крепче, не задумываясь — будто так и должно быть — ладонью медленно проводя по её спине, словно рассеивая остатки тревоги.       Они сидели так, слушая потрескивание камина. За окном ветер трогал стекло холодными пальцами, коридоры давно опустели… и мир сузился до мягкого света огня и их дыхания в унисон.       Морфин наклонился чуть ближе, губами едва касаясь её чёлки.       — Оставайся ещё немного, — прошептал он.       Лесси закрыла глаза и так же тихо ответила:       — Да.

***

      Коридоры Совета тянулись, как разломанные жилы древнего организма — широкие, строгие, выточенные из тёмного мрамора, который хранил в себе тысячелетние шёпоты власти. Высокие окна пропускали бледный, почти холодный свет, а стройные колонны отбрасывали длинные тени, будто отсечённые чёрным клинком. В стенах едва слышно гудела магия — старая, вязкая, уверенная в себе.       Морфин шёл по этому коридору уверенно, ровным, неторопливым шагом. Подол парадной мантии мягко скользил по плитам, создавая лишь намёк на звук. Он направлялся к одному из кабинетов на встречу с представителем Архива, когда в потоке чужих аур почувствовал знакомую — горячую, насыщенную властью, разлетающуюся острыми всполохами.       Он даже не удивился, когда из бокового коридора вышел Люцифер.       Король словно ждал его — стоял в идеально просчитанном месте, где колонны скрывали подход до последнего. На лице — напряжённая, недовольная маска, углы рта жёсткие, взгляд холодный.       — Новости тебе не понравятся, — сказал он без приветствия, будто продолжал разговор, которого ещё не было.       Морфин чуть приподнял бровь, но ничего не ответил. Король жестом позвал его пройти чуть в сторону, дальше от редких прохожих.       — Особняк Присциллы всё же удалось распечатать, — Люцифер говорил отрывисто, отчётливо раздражённый. — И то, что там нашли…       Он вытянул тонкую папку и передал её Морфину.       — Много поломанных душ. Слишком много. И среди них — та, которую ты искал.       Некромаг пролистнул пару страниц. Лицо не изменилось, но взгляд стал тяжелее, мрачнее. Даже не требовалось произносить имя. Он уже понимал. Мелли.       Мысль о разговоре с Кайли вспыхнула резкой трещиной, но он быстро приглушил эмоцию.       Люцифер продолжал, переходя на чуть более резкий тон:       — И всё же, к её связи с делом о душах с границы мы так и не приблизились. Ни на шаг, — он раздражённо щёлкнул пальцами. — Присцилла… молчит. Упрямо. Демонстративно.       Король выглядел так, будто ему хотелось сломать ближайшую колонну.       Он задержал паузу, затем резко сменил интонацию:       — Но хоть что-то удалось.       Морфин поднял взгляд.       — Совет не будет изымать Лесси, — сказал Люцифер спокойно, но со скрытой тяжестью под словами. — Я убедил их. И Мелиною тоже. Под свою ответственность.       — Не потому что я благоволю тебе, не обольщайся. — На мгновение в его голосе мелькнула сухая усмешка. — Просто вмешательство рискует нанести ущерб её душе. А этого никто из нас не хочет.       Король посмотрел прямо, задержав взгляд чуть дольше. Намёк был тонким, но очень ясным.       Он знает больше. Гораздо больше.       Лёгкий поворот запястья — и в его руке возникла ещё одна папка. Толще, чем предыдущая, запечатанная плотным слоем магической печати высшего доступа. Та мерцала тёмно-золотым, будто под ней шевелилась сама власть Архива.       Взгляд Морфина скользнул по углу обложки.       Номер был чётким, чёрным: 57–7–I(II).       Люцифер не отводил взгляда. Он ждал.       Некромаг не подыграл — не дрогнул, не выдал ни эмоции. Но внутри что-то сжалось на долю секунды. Его глаза стали холоднее, чем мрамор вокруг.       Король тихо вздохнул, будто устал от собственных обязанностей.       — Зная тебя, — произнёс он уже мягче, чем прежде, — ты не захочешь в это влезать.       Пауза. Тяжёлая, как камень.       — Но придётся готовиться к худшему.       Он сделал шаг ближе, понижая голос:       — Весь след тянется через Завесу. Я уверен. Но мы ничего не докажем, пока Присцилла молчит… а Марсель не пойман.       Слова прозвучали почти как приговор — безысходный, но неизбежный.       Морфин опустил взгляд на папку с высшим доступом — лишь на мгновение — и ответил ровно:       — Моя связь с Лесси — не твоя забота.       Слова были ледяными, как хорошо заточенное лезвие.       Но он добавил так же спокойно, будто давал обещание самому себе:       — Мелли и Кайли я воссоединю.       Люцифер качнул головой — раздражённо, но без злобы.       — Ты невыносим, — сказал он устало, словно повторял эту фразу уже много лет. И всё же в его следующей реплике прозвучало нечто другое: — Будь осторожнее, Морфин. Совет всё ещё наблюдает. И если что-то случится… тогда это станет моей заботой.       Тишина на миг стала густой. Магия в стенах гудела, будто прислушивалась.       Морфин закрыл папку с показаниями о Мелли. Коротко кивнул.       Люцифер взглядом указал в сторону дальних помещений здания:       — Не будешь с ней говорить?       — Мне с ней не о чем разговаривать, — отрезал Морфин.       Он развернулся. Шаги гулко отозвались по мраморным плитам. Тонкая папка с делом Мелли по-прежнему лежала в его руке, будто имела собственный вес — не физический, а смысловой.       Люцифер остался стоять, провожая его взглядом — смесь злости, бессилия и той ответственности, от которой даже короли не свободны.       Коридор снова стал тихим.       Только древняя магия в стенах продолжала гудеть — словно напоминала обо всём, что ещё впереди.

***

      Кайли вошла в кабинет несмело — так она заходила всегда, когда её вызывали не по обычным обязанностям. В руках у неё всё ещё был свёрток чистых салфеток, которые она не успела отнести в столовую. Но, увидев выражение лица Морфина, сразу поняла: речь не о делах по дому.       Он стоял у окна, спиной к ней. Снег медленно ложился на чёрные ветви сада, иней поблёскивал по краю стекла, и от этой тишины в комнате становилось особенно холодно.       — Вы звали, господин? — голос сиамки был тише обычного.       Морфин не ответил сразу. Его пальцы чуть сильнее вжались в край подоконника, будто он взвешивал слова.       — Да, Кайли… — он повернулся. И в его взгляде не было ни гнева, ни хладнокровия. Лишь тяжесть — словно он держал груз, который не мог переложить на чьи-то ещё плечи.       Кайли почувствовала, как что-то болезненно сжалось у неё под рёбрами.       — Я не буду ходить кругами. Ты имеешь право знать правду.       Некромаг подошёл ближе — сдержанный, но по-своему мягкий, — посмотрел ей прямо в глаза.       — На последнем допросе Присциллы выяснилось, что среди её рабов... была и твоя сестра. Мелли.       Мир будто на секунду замолчал. Всё в ней замерло.       — Мелли?.. — выдохнула Кайли, пальцы судорожно сжали свёрток так, что тот помялся.       Морфин кивнул — медленно, тяжело.       — Она жива. Но её состояние... — он сделал короткую паузу, словно не хотел произносить вслух, — ужасающе. Графиня обращалась с ней жестоко. Бесчеловечно. Это зафиксировано. Целый список преступлений.       Он отвёл взгляд.       — Она почти не разговаривает. Сломана… очень глубоко.       Слова обрушивались один за другим, как снег с крыши. Кайли будто проваливалась под их весом. Слёзы быстро выступили на глазах, и салфетки выскользнули из её рук, тихо рассыпавшись по полу.       — Но... она… Она была… такой доброй… Она же моя сестра… — её голос сорвался, превращаясь в всхлипы. — Как она могла?.. Как эта тварь могла…       — Ты имеешь право злиться. И плакать, — мягко сказал Морфин, положив руку ей на плечо. — И знай: Присцилла ответит за всё. Уже отвечает. И будет отвечать дальше.       Кайли опустила голову, слёзы стекали по щекам без остановки.       — Я… я должна её увидеть. Обязана… хотя бы... знать, что она ещё со мной.       — Ты сможешь. Но не сейчас. Её приводят в чувство. Её забрали из дома графини, и теперь она в безопасности. Потерпи немного.       Сиамка судорожно кивнула, тяжело дыша, будто воздух стал слишком густым. Она уткнулась лицом в ладони и опустилась в кресло, чтобы не рухнуть прямо на пол.       Морфин молча остался рядом. Настолько, чтобы она знала — он здесь, чтобы удержать её, когда почва уходит из-под ног.

***

      На кухне стояла тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами. Кайли сидела на табурете у стола, сжав в руках мокрый платок. Её плечи вздрагивали, а по щекам непрерывно катились слёзы.       Лесси стояла рядом, будто потерявшись в чужой буре. Она мягко гладила подругу по спине, не находя слов. Всё, что она услышала от неё — про Мелли, про зверства Присциллы — не укладывалось в голове.       — Она… Она ведь ещё совсем ребёнок… — прошептала Лесси; голос дрогнул, будто мог сломаться в любой момент.       — И теперь она... — Кайли не договорила. Лишь покачала головой — беззвучно, отчаянно, будто не до конца ещё верила.       В этот миг на кухню вошла Саманта. Одного взгляда на девочек ей хватило, чтобы всё понять. Она нахмурилась, губы вытянулись в тонкую напряжённую линию.       — Кто?.. — спросила она низко, почти рыча.       — Графиня Присцилла… — прошептала Лесси.       Огненная элементаль резко развернулась к шкафчику и с такой злостью начала доставать банки, что одна крышка отлетела и с грохотом покатилась по полу.       — Чтоб она в котле собственного дерьма сварилась, мразь облагороженная, — процедила она сквозь зубы. — Извините, девочки, но... ну сколько можно это терпеть?! Они творят, что хотят, а мы только пыль с их сапог вытираем. Мелли… такая кроха... Суки. Настоящие суки.       Лесси вздрогнула от грубости слов, но не осудила — внутри у неё самой всё сжалось.       Саманта уже ставила кастрюлю на плиту, взбивая молоко, какао и сахар с такой силой, будто могла перемешать вместе с ними всю свою ярость.       — Выпейте. Хоть немного. Это всегда помогало мне, когда… когда всё рушилось.       Она поставила три кружки на стол. От них шёл мягкий аромат ванили и шоколада. Лесси дрожащими пальцами взяла одну и аккуратно протянула Кайли.       Но та, едва увидев тёмный напиток, вдруг застыла. Её глаза расширились, дыхание сорвалось, — и внезапно из груди вырвался низкий, душераздирающий стон. Она вцепилась руками в голову, словно пытаясь удержать боль внутри, и разрыдалась с новой силой.       — Это… это был её любимый напиток... — прохрипела она сквозь слёзы. — Я сама готовила ей его по праздникам...       Саманта побледнела. Лесси медленно опустила кружку обратно на стол.       — Прости… Мы не знали… — сказала она еле слышно.       Кайли покачала головой, словно извиняясь перед ними за свои чувства. Саманта без слов опустилась рядом и крепко обняла её — по-матерински, надёжно. Лесси тоже прижалась, осторожно, бережно.       И они сидели втроём — один клубок боли, нежности, горя и той любви, что держала их на плаву, когда всё внутри рушилось.       Шоколад остался на столе, медленно остывая. В этот вечер он был не таким важным…