Рабыня по любви

      Апрель на севере Венуса выдался холодноватым, но весна всё же пробивалась сквозь стылую землю и ещё влажные тропинки. В садах особняка робко распускались первые фиолетовые крокусы, а ветки деревьев с набухающими почками озарял уже чуть тёплый солнечный свет.       Лесси стояла перед зеркалом, морща лоб. На ней — её привычная и аккуратно выглаженная униформа. Она попыталась застегнуть её, но ткань натянулась на животе, не давая даже половине пуговиц сомкнуться.       — Прекрасно… — пробормотала ежиха, чуть раздражённо опуская руки. — Теперь в неё я больше не влезаю.       В это утро её всё раздражало — без причины и сразу. Подушка была слишком мягкой. Тишина в коридоре слишком давила. Она не привыкла сидеть сложа руки. И пусть из-за живота становилось всё тяжелее нагибаться — душа требовала хоть какой-то пользы.       — Не обязательно же бегать по всему особняку… — прошептала Лесси, потирая рукой бок. — Хозяйское крыло… или просто порядок в спальне… хоть что-то.       Морфин, одетый лишь в брюки и рубашку, подошёл бесшумно, как всегда, и оказался у неё за спиной. Он встретился с её взглядом в зеркале, мягко улыбнулся.       — Прятать уже ничего не выйдет, — заметил он, разглядывая с явным удовлетворением живот, который чуть больше округлился со дня последнего осмотра. — Ты цветёшь, Лесси. Весна на тебе раньше началась, чем в саду.       — Не смешно, — проворчала ежиха. В её зелёных глазах промелькнула укоризна. — Мне просто тяжело сидеть без дела. Я всё ещё могу что-то делать. Хоть пыль вытереть в спальне, если ты уж так боишься выпускать меня дальше.       Морфин подошёл ближе, провёл пальцами по краю ткани её униформы и покачал головой.       — После того, как тебя подставили с химией, и могли пострадать и ты, и наша дочь, — тихо сказал он, — я не рискую. Особенно сейчас. Даже пыль может оказаться оружием — если за ней стоят чьи-то намерения.       — Но я с ума сойду в четырёх стенах…       Она опустила плечи, взгляд стал грустным, упрямым. Морфин чувствовал через метку заботы лёгкое, но нарастающее напряжение внутри неё. Его пальцы мягко коснулись её щеки.       — Тогда давай договоримся, — примирительно сказал он. — Ты можешь заниматься уборкой, если хочешь, под присмотром Элли. Только здесь, в нашем крыле. Без химии. И ты не перетруждаешься. Хорошо?       Лесси колебалась, но в итоге кивнула. Всё было лучше, чем бездействие.       — И ещё… — добавил Морфин, оглядев её задумчиво. — Пожалуй, стоит заказать тебе новую одежду. И удобную. Чтобы не сдавливала живот и… позволяла тебе оставаться самой собой. Не рабыней, не служанкой. Лесси.       Она чуть покраснела, взгляд потеплел.       — Даже если я с тряпкой в руке?       — Даже тогда, — усмехнулся Морфин, целуя её в лоб. — Особенно тогда.

***

      Снег медленно отступал, обнажая влажную землю и пробуждённые корни. Во дворе особняка начиналась та весна, которую Лесси ждала с нетерпением. Лёгкий ветерок всё ещё носил в себе пронизывающий холод северного края, но солнце — редкий и драгоценный гость — ласково касалось щёк, поднимая настроение.       Элли шагала рядом, не забывая бросать внимательные взгляды на Лесси. Та же, закутавшись в тёплый плащ, с удовольствием разглядывала каждую набухающую почку, каждый ствол, у основания которого робко тянулись вверх зелёные ростки.       — Смотрите, госпожа, — шепнула мышка, указав на садовника, осторожно пригибающего ветви роз. — Уже приводят их в порядок. Значит, лето и правда близко.       Ежиха улыбнулась. Тепло расползлось по груди.       — Как будто сам особняк оживает, — сказала она. — И я оживаю вместе с ним.       Но это ощущение длилось недолго.       — Леди, — раздался бархатный, слишком учтивый голос. — Какое утро… и какая встреча.       Лесси замерла, как и Элли. Из-за живой изгороди вышел высокий кот с сияющей чёрной шерстью. Тёмно-синий костюм, расшитый серебристой нитью, переливался, словно с ним двигалась сама звёздная ночь. Его обсидиановые глаза были спокойными — слишком спокойными.       Лесси сразу узнала его. Она постаралась скрыть напряжение и вежливо кивнула.       — Доброе утро, ваше высочество.       — Рад видеть вас в здравии… и радости, — вкрадчиво сказал Астарот, сделав размеренный шаг вперёд. — Говорят, вы ждёте девочку. Что ж, это редкий дар — благословение новой жизни. Особенно… если она родится с достойным потенциалом.       Лесси почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок от его взгляда, задержавшегося на её чуть заметном под плащом животе. В этом взгляде было что-то большее, чем простое любопытство. Что-то... хищное, скрытое под вуалью светской маски.       — Маркиз де Маркс наверняка несказанно счастлив, — продолжил Астарот, будто невзначай. — Что большая редкость для него.       Он говорил спокойно, с почти ласковой ноткой, но каждое слово отзывалось в груди Лесси тревожным эхом.       — Не ожидал тебя сегодня увидеть, Астарот, — раздался голос Морфина.       Он подошёл бесшумно, как и положено некромагу. Холод исходил от его фигуры, но в голосе была скрытая твёрдость.       Герцог плавно обернулся, безупречно улыбаясь.       — Морфин. Я лишь проведал твою… спутницу. Поприветствовал, так сказать. Примите мои поздравления. Оба.       — Мы благодарим, — ровно ответил Морфин, не отводя взгляда.       Астарот чуть поклонился, почти не сгибаясь, и, всё так же невозмутимо улыбаясь, удалился в сторону аллеи, залитой солнцем.       Напряжённая тишина повисла в воздухе.       — Он… — начала Лесси, не договорив. Она приложила ладони к животу, словно пыталась спрятаться от липкой тени, оставшейся от взгляда герцога.       Морфин положил свои руки поверх её.       — Не верь ему, — прошептал он. — Каким бы вежливым он ни казался… это лишь ширма. Он не друг. Не для меня. И уж точно не для тебя.       Лесси медленно кивнула, чувствуя, как внутри шевелится не только тревога, но и то чувство, будто ещё кто-то наблюдает — даже когда солнце высоко. И Элли, всё ещё стоявшая рядом с ней, бросила быстрый взгляд в сторону сада, где исчез Астарот.

***

      В кабинете стояла почти полная тишина. Только редкий треск поленьев в камине да шелест страниц, перелистываемых сухими пальцами Морфина, нарушали её.       Стол был завален манускриптами — древними, исписанными от руки и более современными сборниками. Схемы душ и наложений эмоций. Редкие упоминания о душевной связи матери и ребёнка. Всё это некромаг перечитывал снова и снова, как молитву, в надежде найти хоть намёк, хоть крошечную подсказку.       Но с каждой страницей пустота росла — плотная, вязкая, как трясина. Случаев успешного исцеления трещин на душе, как у Лесси — единицы. А если речь шла о связке с формирующейся новой жизнью внутри… Всё становилось на грани невозможного. Или запретного.       Морфин откинулся в кресле, сжал переносицу. Усталость залегла в груди. Но только он прикрыл глаза — воздух в кабинете дрогнул.       — И всё же ты продолжаешь, — раздался голос, будто материализовавшийся из ниоткуда. — Упрямо и без гарантии.       Некромаг не вздрогнул. Лишь открыл глаза. В кресле напротив, удобно устроившись, сидел Люцифер.       — Удивительно… даже для тебя, — добавил он спокойно.       — Ты выбрал скверное время, — буркнул Морфин, отталкивая один из манускриптов в сторону. — Или ты тоже пришёл выразить участие будущей матери и моей дочери?       Король усмехнулся и небрежно закинул ногу на ногу.       — Значит, заходил Астарот.       Ответом было молчание.       — Он уже успел прибрать к рукам некоторое имущество Присциллы, — продолжил Люцифер, словно ведя беседу сам с собой. — Грамотно. Без шума. Часть ушла его доверенным, часть влилась в семейный фонд. А ты знаешь, как Астарот умеет располагать к себе тех, кто боится остаться не у дел.       — Он знает, как пахнет власть.       — И как её добывают, — король кивнул. — Он наблюдает за тобой. За ней. Это очевидно.       — Уже не просто наблюдает, — руки некромага сжались в кулаки, в голосе сквозил лёд. — И если бы не сделка…       — Тебя бесит, что выбирать особо не из кого, — спокойно догадался Люцифер. — А тот, кто подошёл бы... Он даже от меня умеет скрываться.       Некоторое время они молчали.       — Я в тупике, — признался Морфин негромко. Он перевёл взгляд обратно на книги. — Всё, что не связано напрямую с эмбриональной аурой — слишком поверхностно. А трещина идёт слишком глубоко. Любая неосторожность может отозваться в ней… и в ребёнке.       Люцифер внимательно глядел будто сквозь него.       — Не часто слышу от тебя такие слова, Морфин, — наконец сказал он. — Но, знаешь… это делает тебя живым. Даже несмотря на твою смерть.       Морфин чуть скривился.       — Ты пришёл за этим? Чтобы сказать, как я стал трогателен?       — Нет. Я пришёл, чтобы напомнить: если ты потеряешь себя в этом тупике… она потеряет тебя. И ничто уже не остановит трещину в её душе.       Король поднялся. Тень скользнула за ним по полу, и в следующий миг он уже стоял у двери.       — Спи, Морфин. Или хотя бы закрой глаза. Завтра будет длинный день. А звёзды над вами уже шепчутся.       Он исчез так же бесшумно, как и появился.       Морфин долго смотрел в пустоту, прежде чем снова склонился над бумагами.       Но глаза его больше не читали.

***

      Ночь была тиха. Даже ветер затаился за окнами. В тёплом полумраке спальни слышалось лишь ровное дыхание Лесси. Она спала, уютно укрытая одеялом, с расслабленным лицом. Морфин, сидевший на краю кровати, задержал взгляд на ней чуть дольше, чем собирался.       Он нежно провёл пальцами по её щеке. Где-то глубоко внутри стягивалась тугая боль — страх потерять то, что стало для него смыслом. Потом медленно поднялся, стараясь не потревожить её. Накинул длинную тёмную мантию прямо поверх брюк и, босой, вышел в коридор.       Особняк был погружён в полумрак. Лишь редкие светильники мерцали на стенах, отбрасывая бледные, почти лунные отсветы. Морфин шёл быстро, но беззвучно, как призрак.       Ритуальный зал встретил холодом и неподвижностью. Воздух был сухим, насыщенным запахами мела и пепла.       Морфин разложил пучок горькой полыни и теневой лаванды в курильнице. Щелчок пальцев — и пламя разгорелось в ней, мягкое, синее. Трава задымила, заполняя зал резким ароматом.       Некромаг опустился в центр начерченного круга, символы которого вспыхнули синеватым светом. Он закрыл глаза. Глубоко вдохнул и проговорил шёпотом древние слова, позволяя магии поглотить его.       В тот же миг его облик начал меняться.       Кожа приобрела мёртвенно-бледный оттенок. Цвет жизни стекал с него, как краска с холста. Узоры — тёмно-синие, почти чёрные — поползли по его телу: контур глаз, вдоль шеи, груди, плеч. Глаза потускнели, словно в них погасли все звёзды, оставив только хрупкое пламя концентрации. Он больше не выглядел живым.       Когда медитация накрыла — всё исчезло. Зал. Тело. Даже мысли.       Он оказался во тьме.       Глухой, вязкой, бесконечной. И в этой тьме — одинокая фигура. Лесси. Хрупкая, маленькая. Она стояла, обхватив себя за плечи, и в груди у неё зияла пустота — словно вырван кусок души. Глаза её были расширены. Она не кричала — даже страх замер в ней.       Морфин попытался сделать шаг к ней, но ноги не слушались. Он только смотрел беспомощно.       А метки на теле Лесси — заботы и беременности — трепетали, как свечи на ветру. И начали плавиться. Вначале медленно, потом быстрее. Жар искажённой магии заполнил пространство. Символы стекали с её тела, превращаясь в безобразную массу, которая с шипением таяла в воздухе.       И вдруг раздался крик.       Детский, пронзительный, беспомощный.       Такой, от которого кровь застывает в жилах.       — Нет… — вырвалось у Морфина, но слова исчезли в пустоте.       В следующую секунду его отбросило назад, прочь из видения, из круга. Он резко распахнул глаза, хватая воздух ртом, как утопающий. Всё тело дрожало, на висках выступил пот. Сердце глухо колотилось. Некромагическая маска отступила: узоры померкли, кожа медленно возвращала свой прежний цвет, но холод внутри не уходил.       Морфин не мог понять, что именно он видел. И впервые за долгое время не чувствовал уверенности. Только ужас. Только безысходность.       Он прижался ладонью к полу, всё ещё пытаясь отдышаться.       «Если я ошибусь… я потеряю её. Обеих.»