дождись

Сережа скучающе крутанулся в кресле. Оно было мягким, игровым — привилегии владельца многомиллиардной компании. За окном вечерний Питер жужжал, как вечно трудящийся рой пчел, огни фонарей отражались на экране компьютера, а пальцы дрожаще смешивали очередной шот эспрессо с энергетиком. Новый патч «Вместе» горел дедлайном — быть готовым ему нужно было совсем скоро, а Сережа пусть и поспевал, решил ускоряться все равно. Тяжело вздохнув, он потер лицо и потянул вниз кожу под глазами — мешки все темнели, увеличивались, и никак не сходили. Неудивительно, конечно: с чего бы им пропадать, если Разумовский все никак не берется за отдых? Да он думал об одном только слове за последние несколько суток от силы раза два, и то в контексте награды сотрудникам. Все мысли слишком заняты работой. — Совсем себя изводишь, Сереж. Опять. Упомянутый вздрагивает и замирает, напрягаясь весь. Плечи, и до этого каменные, поползли к ушам. Противный писк заполнил черепную коробку. Этот голос принадлежал только одному человеку. Сережа сглотнул. Открыл рот. Попытался ответить. Закрыл рот. Зажмурился. За спиной послышался мягкий, нежный вздох. Ощущение могильного холода, всегда присутствовавшее при разговоре с мертвецами, помогло определить, что Олег подошёл поближе на несколько шагов. — Все ещё тяжело? — голос тихий, добрый. До одури родной и теплый, и в нем была какая-то простота, «свойскость», которой Серёже, господи, так не хватало. Мокрые щеки сводила судорога. — Я могу уйти, если хочешь, — спустя пару секунд произнес Волков. Разумовский аж вздрогнул весь и замотал головой из стороны в сторону как можно активнее. — Не смей уходить, — вырвалось сдавленное, грубоватое по краям. Призрак Олега Волкова в ответ лишь снова вздохнул. И замолчал. Ждал, когда Сережа успокоится достаточно, чтобы хотя бы на него посмотреть. Всегда такой терпеливый, такой нежный, понимающий и любящий. И мертвый. Сережа опустил плечи и прикрыл рот ладонью. Он пытался дышать через нос, а слезы все никак не прекращали течь: мочили клавиатуру, новенькую и недавно купленную, пачкали дорогую рубашку солёными разводами. Разумовский развернулся. Олег выглядел так же, как и в прошлые появления. Не изменился ни капли. Все та же фуражка, недельная щетина, военная форма и пять пуль, навсегда застрявшие в его груди. Спустя три года после заветного «Дождись, я обязательно вернусь», Сережа действительно дождался Олега. Для медиума, всю жизнь видевшего призраков и мертвецов, до Серёжи довольно долго доходило, что вернулся его лучший друг не так, как Разумовскому хотелось бы. Волков всегда выполняет клятвы и обещания. Никогда ещё его не подводил. Все, что угодно мог сделать, но не стерпеть предательство, а нарушенное слово Олег считал именно за него. Поэтому вернулся. В этом не было никаких сомнений изначально. Проблема была в том, что вернулся он мертвым. Первое время после осознания Сережа не мог функционировать. Не ощущал ни холодного пола под ногами, ни осколков разбившейся кружки. Даже голоса Олега не слышал — тот, впрочем, молчал. Прекрасно знал, что никакие слова не помогут. Олег продолжал появляться. Напоминал про еду, про душ, про встречи, работу. Мягко будил после четырнадцатичасовой около-комы, отрывал взгляд Серёжи от таблеток и ножей. А дотронуться не мог. Мертвецы не могли взаимодействовать с окружающим миром. Частью которого и являлся Сережа. Голоса не хватало. Призрачной фигуры без плоти тоже не хватало. Сережа ненавидел Олега в те моменты. Бросил, бросилбросилбросил, ушел, а он же говорил, что никогда не бросит, говорил, что всегда будет рядом, говорил... Сережа в такие моменты затыкал уши и начинал выть на одной ноте. Все, чтобы перекрыть внутренний голос. Ненавистный и злобный. Преданный и раненый. — Отдохни немного, Серый. Разумовский рвано дёрнул плечом. От его публичной кокетливой и надменной персоны не осталось и следа. Вся напускная театральность, весь задор — все исчезло под напором ошеломляющей честности черных теплых глаз. — Не могу я, сам знаешь. Скоро обновление, если просру — рейтинги упадут, а вместе с ними и... Сережа проглотил дальнейшие слова, потому что Олег улыбнулся. Как раньше ему улыбался. С небольшой ямочкой на щеке, несмело так, с таким обожанием в изгибе губ, что Сережа тоже улыбнулся. Слабо и с дрожью, а потом шмыгнул носом и всхлипнул вслух, но эта пара секунд стоила всего. — Я так скучаю, — срывающимся голосом прохрипел он. Олег помолчал. Его пальцы дернулись, будто он хотел подойти поближе и хоть как-то дотронуться, дотянуться, приласкать — и не мог. — Я знаю, Серый. Я знаю. А голос у него был все такой же тихий. Хриплый слегка — пять пуль не прошли даром. Сережа был одновременно опустошен и до краев наполнен чем-то. Он чувствовал себя на грани, ощущал некрасивый надлом, и ему казалось, что только дотронься до него — сразу же потрескается, а осколки посыпятся во все стороны, пока мраморная пыль медленно оседала бы на пол. И Олег не поддержит, не соберёт все вместе, не освоит кинцуги — потому что Олега нет. И никогда не будет. Брошенность, бесполезность, тотальное одиночество — все эти чувства червиво извивались в животе Серёжи, но тяжелее всех переживалась ошеломляющая потеря. Такое горе, которое до сих пор словно удар поддых. Врачи говорят, что если спустя несколько лет после потери человек продолжает скорбить, эта самая скорбь становится хронической. У Серёжи все хроническое. Недосып, недоедание, боль в коленках от дождя. Теперь вот, кажется, и горе. Ну почему ты ушел? Мы должны были быть вместе. Всегда. Мы же обещали друг другу, помнишь? Та клятва на крови, смешная такая, потом пластыри воровали у Евгении Алексеевны, чтобы порезы зажили. А главное — шрам, небольшой совсем, остался до сих пор. Вот он, видишь, Олег? На ладони серебрится, особенно когда под солнце руку подставляешь. Мы же всегда вдвоем. Олег, у меня кроме тебя никого нет, никогда не было и не будет. Ты же один такой. Я не могу без тебя. Олег, почему ты меня оставил? Я же говорил, предупреждал. Я же— — Серёж. Отдохни. Сережа моргнул и понял, что сжимает ладони в кулаки до побелевших костяшек. Тут же их выпрямил, всплеснув, чтобы расслабить напряжённые мышцы, и, сам того не желая, зацепился взглядом за шрам. Тот самый. Затем снова посмотрел на Олега. Тот смотрел на него с лёгкой грустью и вечным спокойствием. Разумовский коротко кивнул и выключил компьютер. Когда он снова повернулся к лучшему другу, никого там уже не было.

***

Сережа Разумовский с детства видел то, чего никто другой видеть не мог. Мама называла его особенным, но папа терпеть не мог эти его «закидоны». Мальчик научился молчать о своем даре слишком поздно — папа вечно пил и доводил маму до слез, бил и кидал в нее бутылки, а потом она умерла. Вместе с ней умерла Сережина вера в человечество. Дядя Витя, старик из третьего подъезда, который был убит при Сталине, — сбит насмерть — часто рассказывал смешные исторические байки. Тетя Мила, молчаливая девушка с раскрытой грудной клеткой, вечно порывалась потрепать Серёже волосы, пусть и не получалось, конечно. В «Радуге» Серёжу все невзлюбили. Вроде бы тощий, ещё и с волосами длинными, да и рыжий, а все равно огрызается в ответ. Заумные книжки читает, так ещё и рисовать любит. Ну точно лопух! Сережа надеялся, что в посмертии им будет тяжело, и пообещал себе, что никогда с ними не поговорит и даже внимания не обратит, когда те умрут — слишком много чести. Нет, пусть страдают от вечного холодного одиночества. А потом пришел Олег. Отогнал хулиганов, хвалил Сережины рисунки, касался тёплыми, как печка, руками, вечно волосы ерошил. Потом, когда они подросли — целовал в неожиданные моменты, нежно натягивал пряди на кулак, смотрел проникновенно и щекотал, пусть потом касания часто переходили во что-то ненавязчиво эротическое. Им было семнадцать, весь мир, казалось, находился у их ног. Переехали в общежитие. Олег давно знал о Сережином секрете — и верил же. Всегда верил, с самого первого дня. Даже доказать не просил. Потому что знал, что Разумовский, этот тощий, нескладный рыжий, свой. Навсегда свой человек. «Дождись меня, Серёж», — сказал ему Олег, когда им стукнуло девятнадцать. Поцеловал крепко, прижался весь, вытер слезы на веснушчатых щеках напротив, долго всматривался в умоляющее лицо Разумовского — и ушел. «Совсем себя изводишь, Серёж. Опять», — сказал он, когда вернулся. «Олег?» — были тогда первые слова Серёжи. Дождался. Наконец, дождался. Грудь у Олега не вздымалась, на пол кровь не капала, но разорванная на груди рубашка и хрип в лёгких говорили обо всем громче любых слов. Сережа открыл рот. Попытался заговорить. Закрыл рот. Воздуха в груди Серёже больше никогда не хватало.