Библиотека

      Тишина в библиотеке была особого рода — не мертвой, а живой и насыщенной. Ее нарушал лишь шелест пергамента да отдаленное эхо шагов где-то под сводами готических потолков. Воздух, густой от запаха старой бумаги, кожи переплетов и воска свечей, казалось, замедлял само время.       За одним из массивных дубовых столов, заваленным фолиантами с картами звездного неба, сидел Лололошка. Очки сползли на кончик его носа, отчего он время от времени нервно их поправлял. Каштановые локоны падали на лоб, и он нетерпеливо откидывал их назад. Его бледное лицо было сосредоточено, тонкие губы плотно сжаты. Он был погружен в расчеты, и весь мир для него сузился до линий координат и таинственных астрономических символов.       Эта сосредоточенность была так глубока, что он не сразу услышал мягкие шаги. Только когда тень упала на его развернутый свиток, он вздрогнул и поднял глаза.       Перед ним стоял Эграссель. Высокий, почти воздушный, он казался порождением самой библиотеки — существом из легенд, сошедшим с пожелтевших страниц. Длинные белоснежные волосы, похожие на шелк, струились по его плечам, оттеняя бледность идеального лица. Длинные, изящные уши чуть вздрагивали от каждого звука. Но больше всего Лололошку всегда поражали его глаза — цвета молодой весенней листвы, чистые и бездонные. В них читалась доброта и спокойная, неизменная мудрость. — Ты снова забыл о еде, мой друг, — голос эльфа был тихим, как шелест листьев, и мелодичным. В руке он держал деревянную тарелку с виноградом, сыром и ломтем еще теплого хлеба.       Лололошка смущенно потупился. — Прости. Эти карты… они не сходятся. Я чувствую, что здесь ошибка, но не могу найти её.       Эграссель поставил тарелку на край стола и склонился над картами. Его длинные пальцы с изящными ногтями легли на пергамент рядом с рукой Лололошки. Их ладони едва коснулись, и парень почувствовал странный трепет — будто от легкого разряда статического электричества. Он отдернул руку, надеясь, что эльф этого не заметил. — Позволь мне помочь, — Эграссель улыбнулся, и в уголках его изумрудных глаз собрались лучики морщинок.       Он был не просто добр — он был воплощением терпения. Их дружба, странный союз между замкнутым человеческим ученым и древним эльфийским мудрецом, зародилась именно здесь, среди книжных стеллажей. Эграссель ценил ясный, аналитический ум Лололошки, а тот, в свою очередь, находил покой в безмятежности эльфа.       Они просидели бок о бок несколько часов. Эграссель мягко направлял, задавая вопросы, а Лололошка, оживляясь, строил гипотезы и проверял их. Постепенно начальная скованность парня улетучилась. Он забыл о стеснении, жестикулируя и объясняя свои догадки. Их плечи иногда соприкасались, и на этот раз Лололошка не отстранялся. Это прикосновение стало казаться ему не странным, а… естественным. Обжигающе теплым.       Когда ошибка была наконец найдена, а именно опечатка переписчика в столетней рукописи, Лололошка расхохотался — коротко, счастливо. Он снял очки и протер глаза. — Я слепой крот, — выдохнул он, глядя на Эграсселя с непривычной для себя открытостью.       Эльф смотрел на него, и его взгляд был непривычно пристальным. Он видел не просто коллегу-ученого. Он видел уставшее, бледное лицо, синяки под глазами, но в этих синих, без очков, глазах — огонь интеллекта и внезапную, детскую радость. — Нет, — тихо сказал Эграссель. Его пальцы, будто сами собой, потянулись к лицу Лололошки и отодвинули непослушную прядь. Прикосновение было намеренным, медленным. —Ты — упорный искатель истины. И это прекрасно.       Воздух между ними изменился. Густота библиотечной атмосферы наполнилась новым, тревожным и сладким напряжением. Лололошка замер. Его рассудительный ум лихорадочно искал логическое объяснение этому жесту, но тело реагировало раньше мысли. По коже пробежали мурашки, а в груди что-то защемило. — Эграссель… — прошептал он, и его голос дрогнул.       Эльф не убрал руку. Его пальцы скользнули по щеке Лололошки к линии подбородка, заставляя того вздрогнуть. Зеленые глаза изучали каждую черту, каждый оттенок чувства, проступавший на обычно сдержанном лице. — Я наблюдаю за тобой долгое время, Лололошка, — заговорил Эграссель, и его тихий голос обрел новую, бархатную глубину. — Наблюдаю за твоей преданностью знанию, за твоей тихой силой. И эта преданность… эта сила… стали для меня светом в этих старых стенах.       Лололошка не мог отвести взгляд. Доверчивая часть его натуры верила каждому слову, в то время как рассудительная трещала по швам. Он видел искренность в изумрудных глазах, чувствовал ее в нежном прикосновении. И он хотел этому верить. Больше, чем чему-либо.       Он медленно, почти неверя сам себе, поднял свою руку и накрыл ею ладонь эльфа, прижатую к его щеке. Это было ответом. Немым, но красноречивым.       Эграссель наклонился. Движение было плавным, как танец. Его длинные золотистые волосы опали лицо Лололошки, и тот зажмурился, почувствовав головокружительный аромат летнего леса и старых книг. Их губы встретились.       Первый поцелуй был робким, вопросительным. Словно прикосновение лепестков. Лололошка, никогда не позволявший себе такой близости, замер, парализованный потоком новых ощущений. Нежность эльфа была безграничной. Он не торопил, давая парню привыкнуть, позволить чувству расцвести. Поцелуй углубился, когда Лололошка ответил ему, его собственная сдержанность растворилась в волне тепла, хлынувшей из глубины души.       Эграссель оторвался, чтобы перевести дух, и его зеленые глаза пылали. — Я хочу тебя. Не только твой ум. Всего тебя. Позволь мне показать тебе…       Лололошка мог только кивнуть, слова застряли в горле. Эграссель взял его за руку и поднял с места. Он потушил свечу на столе, и их окутала мягкая темнота, нарушаемая лишь лунным светом, льющимся из высокого окна. Эльф повел его вглубь библиотеки, в свою личную келью, скрытую за тяжелым занавесом.       Комната была аскетичной: кровать с шерстяным покрывалом, письменный стол, несколько свитков. Эграссель остановился посреди комнаты и снова привлек Лололошку к себе. На этот раз его поцелуй был страстнее, увереннее. Его руки скользнули под простую льняную рубашку парня, касаясь горячей кожи. Лололошка вздохнул в его губы, его собственные пальцы вцепились в шелковистые волосы эльфа, притягивая его ближе.       Они раздевались медленно, слой за слоем, и каждый новый открытый участок кожи встречался с ласками и тихими словами на ушко. Эграссель был терпелив, как сама природа. Он исследовал тело Лололошки — его хрупкие плечи, узкую талию, бледную кожу, покрытую веснушками, — с благоговением археолога, нашедшего бесценный артефакт. Его губы и язык следовали за пальцами, оставляя на коже невидимые руны желания.       Лололошка, обычно такой сдержанный и немногословный, терял контроль. Тихие стоны вырывались из его губ, когда эльф находил особо чувствительные места. Он доверчиво отдавался каждой ласке, его разум, всегда полный мыслей, наконец-то очистился, уступив место чистой, животворящей чувственности. Он отвечал тем же, робко, а потом все смелее, касаясь высокого, стройного тела Эграсселя, ощущая под пальцами упругие мышцы и гладкую, почти фарфоровую кожу.       Когда они оказались на кровати, сплетенные воедино, казалось, сама ночь затаила дыхание. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву за окном, струился по их телам, отливая жемчугом на бледной коже эльфа и ложась жидким серебром на напряженные мускулы Лололошки. Воздух был густым и сладким, наполненным ароматом ночных цветов и масла, которое Эграссель только что нанес на свои длинные, умелые пальцы.       Эграссель не сводил глаз с Лололошки, его синие глаза, казалось, светились изнутри собственным магическим сиянием, таким же бездонным, как океанские глубины. В них читалось не только желание, но и бесконечная нежность, обещание безопасности. — Не бойся,— прошептал он, и его голос был похож на шелест листьев в тишине. — Я не боюсь, — выдохнул Лололошка, и это была самая чистая правда. В его взгляде не было и тени сомнения, только полное доверие и предвкушение.       Первое прикосновение, смазанных маслом пальцев эльфа, было прохладным и плавным, словно прикосновение шелковой ткани. Лололошка вздрогнул, но не от страха, а от новизны ощущений. Эграссель был невероятно терпелив, его движения — гипнотическим ритуалом подготовки, размягчения, уговаривания каждую клеточку тела открыться ему. Он склонялся, и его губы, горячие и влажные, находили чувствительные точки на шее, ключицах, груди парня, заставляя того глухо стонать и впиваться пальцами в простыни.       Их соединение было не просто медленным и глубоким. Это было церемонией. Эграссель входил в него с почти невыносимой нежностью, давая телу Лололошки приспособиться, принять его. Преодоление легкой, тупой боли было мгновенным, словно разрыв последней тонкой перегородки между ними. И тут же ее сменила волна — сначала робкая, а потом все более мощная, нарастающая.       Он двигался с древним, врожденным знанием ритма, который был сродни музыке сфер или биению сердца самой земли. Каждое движение было выверенным, каждое касание — целенаправленным. Он находил такие глубины внутри Лололошки, о которых тот и не подозревал. Парень не мог сдержать стонов, его тело больше ему не принадлежало — оно было инструментом в руках мастера, извлекающего из него симфонию наслаждения.       Лололошка выгибался, его спина образовывала тугую дугу, голова была запрокинута, а глаза закатились под веки. В висках стучало, в глазах темнело от нахлынувших чувств. Мир сузился до лунного света, до запаха их тел, до горячей кожи эльфа под его ладонями и до этого пронзительного, сладкого трения внутри, которое с каждой секундой становилось все нестерпимее и желаннее.       Шепот Эграсселя на его родном, певучем языке лился непрерывным потоком. Это были не слова, а сама плоть магии — мелодичные, шипящие и звонкие звуки, которые обволакивали сознание Лололошки, как бархат, и опутывали его душу, как шелковые путы. В них слышались и хвалы, и обещания, и древние заклинания, призванные умножить наслаждение, связать их в эту секунду не только физически, но и духовно.       Эграссель наклонился еще ближе, его длинные золотистые волосы занавесой окружили их лица, создавая интимный мирок, в котором не существовало никого, кроме них двоих. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — горячее и прерывистое у Лололошки, ровное и глубокое, как океанский прилив, у эльфа. — Ты видишь? — прошептал Эграссель, уже на языке Лололошки, его голос был низким и густым от страсти. — Ты чувствуешь это? Мы — одно целое.       И Лололошка чувствовал. Он чувствовал, как тает граница между его «я» и этим великолепным существом. Это было больше, чем физическое соединение; это было слияние, растворение, странствие по звездам, которое направлял его эльф. Волна удовольствия достигла своего пика, и она прорвалась, сметая все на своем пути, заставляя его кричать, цепляться за плечи Эграсселя и бессильно тонуть в объятиях, которые были ему единственным якорем в этом бушующем море экстаза.              Лололошка забыл о книгах, о звездах, о всем на свете. Существовал только этот момент, только этот эльф, только это всепоглощающее чувство единения. Его оргазм накатил волной, сметающей все преграды, тихий крик застрял в горле и вырвался сдавленным стоном. Эграссель последовал за ним вскоре после, его стройное тело напряглось, а потом обмякло на Лололошке.       В наступившей тишине было слышно только их учащенное дыхание. Эльф мягко перекатился на бок, не отпуская парня из объятий, и притянул его к себе. Лололошка прижался лицом к его шее, вдыхая знакомый запах. Его разум, обычно неугомонный, был безмолвен и умиротворен.       Эграссель провел рукой по его спине, по спутанным каштановым кудрям. — Спи,мой ученый, — прошептал он. — Звезды подождут.       И Лололошка, всегда такой рассудительный и недоверчивый, поверил. Закрыв глаза, он погрузился в первый по-настоящему спокойный сон за многие годы, чувствуя на своей коже тепло другого сердца, бьющегося в унисон с его собственным. Их миры, столь разные, нашли точку соприкосновения — не в звездных картах, а в тихой комнате, в темноте, наполненной дыханием и доверием.