По-другому и быть не может

Воздух в гардеробной был прохладен и неподвижен, словно в гробнице. Его нарушал лишь шелест одежды — два противоположных шторма: один черный, как предрассветная полночь, другой — сияющий, как лезвие из полированной стали. Пространство между ними вибрировало от молчаливого напряжения, будто перед дуэлью. Их диалог был тихим, лишенным всякой теплоты, но отточенным до ядовитого совершенства. — Барклай, этот блеск слепит. Надеюсь, это не отражение твоих амбиций — яркое, но пустое. — голос Уэнсдей был ровным, как поверхность гроба. — Аддамс, как приятно видеть, что твой гардероб по-прежнему вдохновлен концепцией «траур по надежде». — Бьянка не улыбнулась, лишь холодно скользнула взглядом по ее чёрному худи и таким же чёрным джинсам. Это была их естественная среда — ритуальный обмен колкостями, где каждое слово было уколом отравленной шпильки. Они знали все слабые точки друг друга: Уэнсдей — тщеславие Бьянки, Бьянка — мрачную отстраненность Уэнсдей. Но их уважение проявлялось не в мягкости, а в качестве ударов. Они никогда не касались истинного, по-настоящему уязвимого — это было бы признаком слабости, недостойной достойного противника. Атмосфера напоминала паутину, где обе были и пауком, и мухой. Когда застежка на изысканном браслете Бьянки отказалась работать, Уэнсдей, не прерывая своей леденящей тирады о тщетности украшательства, молча взяла в свои бледные пальцы капризный замок. Один точный щелчок — и проблема решена. Ни слова благодарности, лишь оценивающий взгляд Бьянки. — Спасибо. Хоть чьи-то пальцы пригодны для чего-то, кроме игры на виолончели и ковыряния в земле. — Считай это экспериментальным интересом. Мне было любопытно, сможет ли хрупкое выдержать контакт с чем-то настоящим. Их поддержка была обратной стороной их соперничества. Поправить плащ на плече другой, бросить на полку нужный аксессуар — все это делалось с каменным лицом, но с безупречной точностью. Они были двумя одинокими вершинами, вынужденными делить одну горную цепь. Победа одной теряла смысл, если другая падала слишком низко — это обесценивало саму победу. В этой тесной гардеробной они вели свою вечную холодную войну, где оружием были слова, а уважение — единственным, но нерушимым правилом соперничества. Они не были подругами. Они были равноценными силами, и в этом непримиримом равновесии рождалось странное, неуклюжее доверие. — Значит, ты теперь любитель посещать такие вечеринки? — голос Бьянки звучал спокойно и твёрдо, несмотря на атмосферу места, где они оказались заперты. — Нет. Это не больше, чем акт социализации. — Уэнсдей всё так же холодным взглядом смотрела на сирену, стоящей напротив неё, оперевшись на стенку гардеробной. — И белая футболка с вышивкой волка на груди тоже входит в этот план? — Бьянка саркастично приподняла бровь и закусила губу. Чёткое попадание в цель. Чёрт! Это совсем вылетело у Аддамс из головы. Она впопыхах случайно зацепила футболку Синклер, так как вещи лежали в общем шкафу в гардеробной. Вынужденная скорость к эвакуации была вызвана моментом, когда Инид начала переодеваться сразу после звонка Йоко, её никак не смущала Уэнс, стоящая позади на своей стороне. Пиджак и рубашка слетели с тела молодой волчицы так же быстро, как и натягивающая на ходу футболку Аддамс и скрывшаяся успешно за дверью, тяжело дыша. Пока брюнетка пыталась понять, что только что было, её догнала Инид и слегка обидчиво завела диалог: — Знаешь, мы договорились пойти на вечеринку вместе, но это не значит, что мы явимся туда по отдельности. Могла бы и подождать немного! — Лёгкий толчок в плечо прилетел со стороны в Аддамс. — Чтобы «вылазка» считалась совместной, нужно выйти раньше, чем начало самого события, Синклер, а не в последний момент. — слова прозвучали спокойным тоном, но внутри Уэнсдей чувствовала все ещё неловкость за то, что видела соседку почти обнажённой. — Душнила. Вообще-то ты удрала почти раздетой раньше. Но я видела твой смущённый взгляд, когда обернулась, чтобы спросить, в чём ты пойдёшь, но тебя и след простыл. В чём дело, Уэни? — блондинка склонила голову слегка набок, убирая выпавшие волосы назад. — Инид, если мы с тобой делим одну комнату, и ты заставляешь меня смущаться от твоей наготы, ещё не значит, что ты можешь переделывать моё имя в любое сладкое прозвище. Даже на чуть-чуть. Лицо Инид выпрямилось, а глаза засияли блеском от осознания. —Так… Значит ты стесняешься, если я переодеваюсь при тебе? Но мы же девочки и это нормально, тут нечего стыдиться. — Вообще-то… — Если только тебе не нравится объект твоего наблюдения! Уэнсдей, сдавайся! — Инид завопила таким голосом, будто радость была её второй личностью. — Чёрт бы тебя побрал, Синклер! Я просто выживаю рядом с тобой и твоей тошнотворной яркостью и дружелюбности всему и всем. Хватит видеть в этом что-то большее. Уэнсдей раздражённо убрала руки в карманы толстовки и зашагала чуть быстрее. Тишина нагоняла её быстрее, чем Инид, оставшаяся в недоумении. Аддамс не подавала виду, но Бьянка поняла, что молчание после её слов затянулось. Довольно сильно. — Инид сегодня напоминает радугу, пережившую ядерный взрыв. Надеюсь, ее оптимизм не заразен. — Ее аура раздражает сетчатку меньше, чем твои попытки ее комментировать, Барклай. Но твое наблюдение не лишено оснований. Ее настойчивая симпатия стала таким же публичным достоянием, как и твое тщеславие. На губах Бьянки холодная усмешка: — О, не скромничай. На вечеринке вы смотритесь так, будто сошли с открытки «Готическая кукла и ее личный солнечный зайчик». Все это видели. Даже слепой почувствовал бы диссонанс. — А твоя личная драма с Ласлоу? Все еще слышны те самые звуки из твоей комнаты, о которых говорил Роуэн? Уэнсдей медленно переводит на Бьянку темный, пронизывающий взгляд. Один-один. Счёт равный. — Он был многословен перед своим… уходом. Что именно он пытался в тебе пробудить? Бьянка замирает. Ее идеальная маска на мгновение дает трещину, в глазах вспыхивает ярость, смешанная с чем-то похожим на смех в гневе. Но она берет себя в руки. — Роуэн говорил много чего. Большая часть этого уже не имеет значения. А звуки… Это не твоих черных дел, Аддамс. Не все тайны так же охотно выставлены напоказ, как твое отвращение к человечеству. — Бьянка роняет это тихо, но холодно. Обычно на такой выпад последовала бы очередная острая шпилька. Но Уэнсдей не стала добивать. Она увидела нечто подлинное за броней Бьянки — ту же самую тяжесть, что несет она сама. Тяжесть прошлого, которое не отпускает. Внезапно, словно по молчаливому соглашению, их словесная дуэль прекратилась. Гардеробную поглотила тишина. Она не была неловкой; она была густой, плотной, как бархат. Они стояли, каждая в своих мыслях, слушая, как отсчитывают последние секунды игроки этой странной игры. Уэнсдей смотрит в тёмную пустоту гардеробной, словно пытается что-то там разглядеть. — Шум… утомляет. Бьянка скрестила руки на груди в ожидании. — Да. Тишина… эффективнее. В этом молчании не было ни дружбы, ни примирения. Было перемирие. Понимание того, что под всей шелухой стеба, амбиций и колкостей они — две одинокие башни, стоящие в одном штормовом море. И на мгновение им не нужно было сражаться; достаточно было просто стоять и слушать тишину, находя в ней одно и то же редкое успокоение. Двери распахнулись и залили мрак гардеробной светом и гудящим шумом от вечеринки. Девушки вышли по очереди, словно сговорившись, но больше ничего друг другу не сказали в этот вечер. Бьянка вернулась на своё место в круг, а Уэнсдей, не желая больше дополнительных откровенностей «в шкафу», ушла на кухню за стаканом воды. Вечеринка начала сильно утомлять интроверта и социофоба в Аддамс, но покинуть её она не решалась по причине присутствия одного волка среди прочих. «Нужно забрать Инид и уходить уже с этого вечера пубертатников, пока есть силы и у некоторых персонажей целые лица». Уэнсдей гоняла мысли, пока кулер с водой выдавал ей очередную порцию прохладной воды. — Нехорошо оставлять пьяных волчат без присмотра. Они могут…уснуть мило и быстро. — Танака появилась из ниоткуда с коллекцией пустых и грязных стаканов из-под выпивки. — Если эти самые молодые и пьяные волчата не умеют пить, то это явно уже не моя проблема, как они окажутся в кровати в своей комнате. — Уэнс не злилась, но и не видела смысла больше пытаться держать лицо перед Йоко, которая буквально сталкивала их с Инид. Похоже, что вся академия делала это уже со второго дня её пребывания в Неверморе. Как же быстро люди объединяются для 2 вещей: ненависть и слухи. И один повод не мешает второму и наоборот. Уэнсдей сморщилась от осознания, что все были заинтересованы её появлением, но она абсолютно ничего не замечала до этой вечеринки и слов Танаки. — Да ладно тебе. Инид хоть и оборотень наполовину, но пить ещё явно предстоит научиться. Тем более причина её пьянства тебе известна. Только тебе осталось признать свою. — О чём ты? Чувства и отношения явно не для меня. А то, что Инид светится при виде меня, то мне нечего этому противопоставить. — Ага. Аддамс, хотя бы себе не ври, но такие взгляды не кидаю даже я на Дивину. Хотя этот чёртов морской ёжик ещё тот Нептун похоти и… — Избавь меня от этих слов, Танака! Мне хватило уже похабщины за весь вечер только от Роуэна. Я прекрасно поняла, что вы буквально готовы сожрать друг друга. И плевать вам, где и как. — Ну, не только нам… Бьянка не посвятила тебя в некоторые детали слов, которые выкидывал пьяный Роуэн, пока не схлопотал по роже? Уэнсдей прищурилась, открыв рот, пытаясь понять, сколько же за сегодня она уже наслушалась, но это уже явно было не тем, что ей хочется знать. —Нет? Ну что ж, в любом случае тайна не моя, хоть она и очень пикантна, может быть со временем сами участники тебе раскроют карты. А сейчас… — Танака загадочно окинула взглядом брюнетку. — Забери своего пушистого щеночка и идите домой, пока она ещё в состоянии идти! — Танака, сколько раз тебе повторять — она не мой… — Аддамс не успела закончить мысль, как вампирша уже прыскнула от смеха и исчезла в комнате девушек, зазывая оборотня одеваться.

***

Ночь за стенами академии была густой и прохладной, словно черный бархат, подбитый влажным шелком. Воздух пьянил смесью запахов опавшей листвы, далекого озера и сладкого дыма от костров, но от Инид исходил еще и едва уловимый запах фруктового пунша, который она отчаянно пыталась зажевать мятной жвачкой. Она шла не по прямой, а по зыбкой траектории, ее разноцветный свитер будто пульсировал в такт неритмичному сердцебиению. Уэнсдей двигалась рядом с каменной неподвижностью, но каждый ее мускул был напряжен, как у кошки, готовой к отступлению. Инид громче обычного, с легкой невнятной речью решилась прервать тишину: — Уэнсде-ей! Ты как скала. Как очень… очень красивая и злая скала. Хочу прикоснуться. Она делает неловкий шаг и почти наступает Уэнсдей на ногу, протягивая руку к ее рукаву. Уэнсдей резко отступает на полшага, скрестив руки еще туже. — Синклер, если твоё прикосновение оставит на ткани сахарный след, я сочту это актом биологической агрессии и отвечу соответственно. — голос всё такой же стальной, но словно в него стали добавлять мягкую карамель. Но в её глазах, выхваченных лунным светом, не было настоящей ярости. Скорее — панировочная суета, как у смотрителя зоопарка, пытающегося усмирить непредсказуемую, но дорогую ему панду. Инид это не останавливало. Инид хихикает, не унимаясь. — Ой, не пугайся. Я же вся… мягкая. И тёплая. Тебе не холодно? Можешь взять немножко моей теплоты. В долг не отдавать! Она снова сделала выпад, на этот раз пытаясь обнять Уэнсдей за руку. Уэнсдей замерла на месте, ее тело стало жёстким, как скала. Она не оттолкнула Инид, но и не поддалась. Просто стояла, терпя этот шумный, теплый, пьяный штурм своих границ, чувствуя, как жар от щеки Инид почти прожигает ткань её толстовки. — Твоё состояние отключает не только чувство такта, но и, судя по всему, базовые инстинкты самосохранения. — произнесла Уэнсдей сквозь зубы, закатывая глаза. — Зато включает… самые правильные инстинкты. Ты пахнешь… мхом, и чернилами, и тишиной. Это самый лучший запах в мире. Лучше имбирного печенья! — уткнувшись носом в её плечо бормотала блондинка. И вот тогда защитная броня Уэнсдей дала микроскопическую трещину. Всего на миллиметр, но достаточно, чтобы её рука, все так же скрещенная, разжалась. Она не обняла Инид в ответ — такой капитуляции быть не могло. Но ее пальцы слегка разжались, и она позволила им висеть вдоль тела, уже не как оружие, а просто как часть себя. Это была ее версия белого флага. — Если ты сейчас уснешь здесь, я буду вынуждена тащить тебя волоком. И я непременно выберу для этого самый грязный путь. — тише, почти шёпотом сказала Уэнсдей. Инид довольно вздыхает. — Лааадно… Только не бросай. А то упаду. Я сейчас… очень летающая. И они пошли дальше, в странном, асимметричном сплетении: Инид, почти прилипшая к её стороне, и Уэнсдей, несущая её тяжесть и тепло как свой собственный, странно терпимый груз. И если бы кто-то увидел их в этот момент, он заметил бы, что строгая линия плеч Уэнсдей уже не была такой прямой, а её голова была чуть склонена в сторону этой пьяной, навязчивой, невыносимо яркой Инид — единственному источнику света, который она, против своей воли, выбрала себе приблизить.

***

Коридоры «Офелии Холл» в ночной тишине были похожи на лабиринт сновидений. Их шаги по скрипучему линолеуму эхом отдавались в пустоте, нарушая лишь мерное тиканье часов в большом зале. Инид, цепляясь за руку Уэнсдей, как за якорь, вела себя немногим лучше, чем на улице, — ее клонило то к стене, то к запертой двери соседей. — Если ты разбудишь директора Уимс своим пением, как две минуты назад, я лично передам ей, что ты одержима духом шумного енота. — произнесла Уэнсдей с безразличной, но твёрдой интонацией. Инид хихикая, прижимает палец к губам: — Тш-ш-ш! Он не енот, он... танцующий опоссум! И он очень стесняется. Как ты. Дверь в их комнату с скрипом поддалась. Хаос, царящий на стороне Инид, в лунном свете казался сюрреалистичной инсталляцией: груды разноцветной одежды, постеры с улыбающимися единорогами и бутылочки лака, разбросанные повсюду. Уэнсдей бесстрастно провела её до кровати. — Твоя конечная остановка, Синклер. Не заставляй меня применять силу. Но Инид, едва оказавшись в безопасности, словно получила второй заряд энергии. Она плюхнулась на кровать и, покачиваясь, потянулась к пуговицам на своем блестящем свитере. — Ты не представляешь... как неудобно спать в пайетках. Они впиваются... как маленькие колючки радости. Поможешь? Уэнсдей замирает, как окаменевшая. — Я скорее соглашусь на вскрытие при свете дня. Раздевайся сама. И делай это быстрее. Инид, не слушая, с трудом стянула свитер и принялась за джинсы, продолжая болтать. Её движения были неуклюжими, лишёнными обычной грации. Уэнсдей стояла, отвернувшись к своему идеально организованному углу, скрестив руки на груди, но каждым мускулом ощущая происходящее за спиной. — А знаешь, почему я сегодня такая... храбрая? Потому что ты не оттолкнула меня. Ты могла, но не стала. Ты просто... стояла. Как очень красивое, терпеливое дерево. — Инид бормотала, вылезая из джинс и натягивая пижамную футболку с единорогом. Она, наконец, залезла под одеяло, но тут же приподнялась на локте. Её глаза в полумраке блестели с нездоровым блеском: — Уэнсдей? Почитаешь мне что-нибудь? Что-нибудь... жуткое? Про червей. Или про заброшенные склепы. Чтобы слаще спалось. — Я не нянька. И не аудиокнига. Ты должна спать. Молча. — Уэнсдей обернулась, её лицо было бесстрастной маской. Но Инид снова протянула руку, на этот раз пытаясь поймать и удержать холодные пальцы Уэнсдей. Та не отдернула ладонь, позволив тому тёплому, навязчивому прикосновению случиться. Это было похоже на пытку. Нежную и добровольную. Голос Инид становился тише, глаза начали слипаться. — Просто посиди? Пока я не усну? Обещаю... буду хорошей... Уэнсдей не дала обещания. Не кивнула. Но она и не ушла. Она медленно, будто совершая предательство по отношению к самой себе, опустилась на край кровати, на безопасном расстоянии от Инид. Та тут же ухватилась за край её чёрной толстовки, как будто это было одеяло. Минуту спустя дыхание Инид стало глубоким и ровным. Её пальцы разжались. В комнате пахло духами Инид, пуншем и чем-то беззащитно-человеческим. Уэнсдей сидела неподвижно, глядя на спящее лицо. И тогда, в полной тишине, её рука сама потянулась вперед. Она не просто поправила одеяло. Её пальцы, холодные и осторожные, на секунду коснулись непослушной прядки волос на щеке Инид, отводя её за ухо. Прикосновение было таким легким, что не должно было бы оставить и следа, но Уэнсдей почувствовала его как ожог. Затем, с той же методичной точностью, она выполнила два простых действия. Она потянулась к тумбочке и щёлкнула выключателем, погрузив половину Инид в мягкую темноту. А после встала, налила в стакан чистой воды и поставила его на тумбочку, в пределах легкой досягаемости спящей. Всё это было сделано молча, с сосредоточенным видом учёного, ставящего решающий эксперимент. Уэнсдей мысленно, с горьким осознанием, глядела на стакан с водой. «Вот и всё. Доказательство. Проклятие. Забота о благополучии другого человека, превращённая в ритуал. Обеспечивать твою гидратацию. Гасить свет, чтобы он не мешал твоему сну». Не оглядываясь, она перешла на свою половину комнаты и легла в свою идеально заправленную кровать, повернувшись спиной к источнику всего этого хаоса и тепла. Но даже лёжа в своей спартанской постели, она слышала ровное дыхание Инид. И этот звук был громче любого признания. Проклятие настигло её, и эти тихие, практичные заботы стали первыми неоспоримыми уликами против неё самой. — Ты невыносима. — тихий шёпот Уэнсдей растворился в тишине.