3:15

Чимин бежал. Ноги двигались сами, скользили по влажному, скользкому полу, словно по чёрному стеклу. Каждый шаг отдавался в висках гулом, будто он не бежал, а падал вниз, в бездонный колодец. Воздух был тяжёлым, липким, словно соткан из тумана и ржавчины. Он не знал, кого или чего пытается оставить позади. Но знал: если остановится конец. Тьма стягивалась вокруг, сгущалась, будто имела плоть. Она давила на плечи, мешала дышать. А из глубины коридора тянулся звук: кап… кап… кап… Вначале казалось, что это просто вода. Но постепенно ритм стал вязким, будто каждая капля вытекала из живого тела. Кровь. Запах ударил резко. Железо, мокрое, густое, сладковато-тяжёлое. Желудок скрутило, и Чимин едва не вырвал. Он прикрыл лицо рукой и почувствовал липкость. Пальцы вязли, будто в смоле. Он отнял руку от лица, всмотрелся… и даже в этой давящей темноте увидел: кровь. Тёмные пятна густели на коже, блестели в неверном свете, которого не должно было быть. Он не знал, чья это кровь. Именно это пугало сильнее всего. — …Помоги… Голос. Хриплый. Сломанный. Он прозвучал так близко, что Чимин вздрогнул, споткнулся. В груди стало холодно, будто ледяные пальцы сжали сердце. Он шагнул вперед и увидел. На полу лежал парень. Кожа мертвенно-бледная, как фарфор, губы приоткрыты, пересохшие. По подбородку тянулась густая, почти чёрная струйка, капавшая вниз. Глаза… Чимин не выдержал и отшатнулся. Они были остекленевшие, мёртвые, но смотрели прямо в него. Не отводили взгляда. В этих застывших глазах читалось странное упрямство, будто мертвец до последнего не позволил себе закрыть их. Парень резко дёрнулся. Грудь содрогнулась, и изо рта хлынул новый поток крови, захрипевший вместе с воздухом. Чимин услышал, как эта густая жидкость плюхнулась на каменный пол, растекаясь тёмным пятном. Стон. Низкий, влажный, больной. Чимин застыл. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его громче собственных шагов. Он не знал этого человека. Никогда. Но нутро кричало: это важно. Это не случайность. Парень снова содрогнулся так резко, что напоминал сломанную куклу. Голова запрокинулась назад, глаза закатились, и только губы шевельнулись, выплёвывая имя: — …Юн… Кап. Капля упала рядом с телом и расплескалась на холодном полу. В этот миг тишину прорезал звук — низкий, вязкий, будто кто-то рассмеялся, захлебнувшись собственной слюной. Смех тянулся, скрипел, словно гвоздём по стеклу. Он доносился со спины. Чимин обернулся. Но там — ничего. Только густая тьма, готовая двинуться на него. Он закричал и проснулся. Комната встретила его гнетущей тишиной. Пот катился по вискам, простыня прилипла к телу, словно ещё немного и тоже окрасится кровью. Дыхание было сбито, он хватал воздух, будто всё ещё бежал. В темноте размеренно тикали часы, но каждый удар звучал тем же ритмом: кап… кап… кап… Чимин зажал рот ладонью, пытаясь удержать остатки крика. Но имя уже врезалось в голову и не отпускало. Оно вибрировало, звучало в ушах, будто кто-то всё ещё шептал его, срываясь на хрип. Юнги. ***** Утро всегда казалось Чимину серым. Даже если солнце било в окна аудитории слишком ярко, как будто пыталось выжечь остатки ночных теней, он видел в нём не свет, а тусклое марево из кошмара. Мир будто терял краски, расплывался, стекал в бесцветную пустоту. Чимин не мог избавиться от ощущения, что живёт где-то на границе между сном и явью. Стоило кому-то рядом усмехнуться — и внутри отзывался гул, ржавый, болезненный, похожий на тот жуткий смех, что уже ждал его там, в полумраке ночи. Он вздрагивал даже от простого вздоха. Он не понимал, как именно связан с этим человеком, почему именно Юнги из ночных видений стал его тенью. Но боль была неотвязной, как будто он носил её под кожей. Когда-то всё было проще. Пак Чимин — всего лишь студент третьего курса Сеульского университета. Обычный парень, который окончил школу и поступил на искусство. Родители, гордые и тёплые, отпустили его без колебаний: «Живи так, как хочешь. Делай то, что любишь». Он всегда был для них радостью, никогда не приносил лишних тревог, и сам светился в ответ. Но всё оборвалось в один день. Тот день. Больше не было маминого смеха, от которого становилось теплее даже в самую холодную зиму. Не было отцовского ворчания с привычной строгостью, за которой всегда пряталась любовь. Не было брата, который вечно нарывался на драку, а потом с улыбкой подставлял плечо. Их не стало. Всех. Семью нашли жестоко убитыми в собственной квартире. Всполохи сирен, багровые пятна на стенах, полицейская лента на двери — это были первые картины, которыми встретила его жизнь после сна. Много крови. Слишком много для того, чтобы поверить, что всё это реально. Чимина спасла случайность — в ту ночь он остался у бабушки. Как будто сама судьба утащила его в сторону, чтобы оставить живым. Но ради чего? Ради того, чтобы снова пройти через очередную трагедию? С тех пор Чимин закрылся. Взял академический отпуск. Переехал к тётушке, которая приютила его, как раненого воробья, не умеющего летать. Весёлый, живой, он растворился в прошлом, исчез. С друзьями перестал общаться. Родня постепенно отдалилась.  Остался тихий, будто выцветший Чимин — тот, кто теперь не стремился ни в дружбу, ни в любовь. Пока его сверстники смеялись, влюблялись, строили жизнь, он шагал по чужой тени. Год терапии не вернул его к прежнему себе: боль не уходила. Она лишь стихла, превратилась в глухой, но постоянный звон. И всё же он решил доучиться. Не ради себя — ради родителей, которых больше не было. Чтобы они могли гордиться им, хотя бы оттуда, где он их уже никогда не услышит. Сегодняшний день ничем не отличался от других. Чимин сидел на последней парте, будто прячась от мира за чужими спинами. На странице тетради пустота — ни слова, ни линии. Ручка стучала по бумаге, но ритм сбивался, потому что в голове билось только одно: Юнги. Имя, которое застряло в висках и не отпускало. Он перебирал в памяти каждое лицо, каждое имя среди однокурсников, соседей, случайных знакомых — но никого такого не было. Не существовало. И всё же во сне это имя прозвучало так, словно принадлежало кому-то, кто жил, дышал, умирал прямо перед ним. Слишком реальному. — Эй, ты глухой, что ли? Тут занято? Чимин дёрнулся, будто его вырвали из-под воды. Перед ним стоял парень. Невысокий, с чёрной сумкой, небрежно закинутой на плечо. Тёмная толстовка, равнодушный взгляд, ленивый прищур. Лицо. Сердце ударило в грудь так сильно, что стало больно. Он знал это лицо. Тот самый мраморный оттенок кожи. Те губы. Те глаза, которые во сне смотрели на него пустыми, мёртвыми, стеклянными. — Я… — голос дрогнул, и Чимин сглотнул, не в силах отвести взгляд. — Нет, не занято. Парень шумно опустился рядом, закинув ноги вперёд. От него пахнуло сигаретами и мятой — тяжёлый, резкий, но живой запах. Живой. Непереносимо живой, не такой, как во сне. Он был слишком настоящий, слишком осязаемый. Красивый в своей бледности, до пугающего. — Отлично, — он зевнул и облокотился на парту. — А то я в рот, кхм,  этого Кан-пня с его лекциями. Он скользнул взглядом по Чимину, задержавшись. — Ты чего так пялишься? Чимин вздрогнул. — Прости. — Да ладно, — парень чуть усмехнулся. — Просто смотришь так, будто привидение увидел. Я видел хуже, хотел сказать Чимин. Но язык будто прирос к нёбу, и слова застряли. — Мин Юнги, — парень протянул руку. Спокойно. Просто. Так, будто этим движением не рушил чужую реальность. Мир внутри Чимина содрогнулся. В ушах загрохотала кровь, дыхание перехватило, имя отозвалось эхом: Юнги. Он коснулся его руки. Тёплой. Живой. И это напугало сильнее, чем если бы она оказалась холодной. — Пак Чимин, — выдохнул он. — Будем знакомы, Белоснежка, — лениво усмехнулся Юнги, откинувшись на спинку стула. Его голос звучал легко, но для Чимина эти слова резали, как нож. Он хотел ответить, но в коридоре что-то упало — гулкое металлическое эхо прокатилось по пустым стенам. Ведро. Звук вонзился прямо в уши, и Чимин едва не подпрыгнул. Кап. Кап. Кап. Ручка выскользнула из пальцев и покатилась по полу. Чимин замер, побелев, как мел. Юнги посмотрел на него вскользь, с той ленивой усмешкой, в которой сквозило раздражение и насмешка. — Точно Белоснежка, — бросил он, намекая на бледность, которая застыла на лице Чимина. ***** Ночью всё повторилось. Чимин снова оказался в чёрном коридоре. Но теперь он слышал не только вязкое кап… кап… кап…, а ещё и дыхание позади. Совсем рядом с ухом. Тяжёлое, рваное — будто зверь следил за ним, дыша прямо в затылок. Иногда в этом дыхании проскальзывал шёпот, такой тихий, что невозможно было разобрать слова. Он не смел обернуться. Шаги увязали в воде, липкой, вязкой, будто сама земля не хотела отпускать его. И снова — тело на полу. Но теперь лицо парня оказалось ближе, так близко, что почти касалось его коленей. Глаза остекленели, но губы дрогнули, складываясь в жуткий шёпот. — …Чимин… Сердце ухнуло куда-то вниз. Юнги. Это был он. Он резко дёрнулся, подняв голову. Кожа — мертвенно-бледная, губы дёрнулись и разошлись, выплёвывая поток густой, тёмной крови. Горячая жидкость обрушилась на Чимина, залила его футболку, стекала по шее, просачивалась под ткань. Запах железа ударил в нос так сильно, что его скрутило от тошноты. — Нет… нет, прошу… — голос дрогнул, руки сами тянулись к нему. Он хотел коснуться, удержать, но в тот же миг невидимая сила рванула его назад. Резко, грубо, будто кто-то схватил за грудь и тащил прочь. — Стой!.. — Чимин захрипел, цепляясь за пол. Пальцы скользили по мокрой поверхности, он пытался ухватиться, царапал ногтями камень, оставляя длинные белёсые борозды. Кожа на пальцах трескалась, но он всё равно тянулся к Юнги. А Юнги бился в судорогах. Его тело выгибалось, хрипел горлом, изо рта срывались новые сгустки крови. Глаза закатывались, пальцы подёргивались, и казалось, будто сам воздух вокруг дрожал вместе с ним. Чимин закричал — от ужаса, от отчаяния, от бессилия. И тогда раздался смех. Тот самый. Протяжный, скрипучий, словно кто-то рвал гвоздём по металлу. Он раздался прямо за его спиной, такой близкий, что холодные мурашки пробежали по шее. Чимин дёрнулся вперёд, но сила снова дёрнула назад. Смех становился громче, вязче, будто кто-то наслаждался его страхом. Он заорал. …и проснулся. Крик сорвался с губ и повис в темноте. Грудь сжимала тупая боль, сердце колотилось так яростно, что казалось, оно вот-вот разорвёт рёбра. Простыня под ним была мокрой, дыхание сбивалось, руки дрожали, будто он до сих пор царапал тот проклятый каменный пол. Часы на тумбочке светились тусклым зелёным светом. 03:15. Всегда. Одно и то же время. ***** Утро не принесло облегчения. На лекции Чимин снова оказался рядом с Юнги. Тот выглядел абсолютно живым: ковырял ручкой в блокноте, жевал жвачку, лениво переворачивал страницы конспекта, а глаза время от времени скользили в окно, где мягкий свет играл на стекле. Живой. Настоящий. Но это не спасало. Чимин украдкой бросал взгляды, проверяя: дышит ли он? Веки двигаются? Губы шевелятся? Каждое малейшее движение Юнги вызывало у него напряжение и беспокойство, которое трудно было вытеснить. — Ты ещё долго собираешься меня сверлить своими милыми глазками? — лениво бросил Юнги, не оборачиваясь. Чимин вздрогнул, словно от лёгкого удара током. — Я… я просто задумался. Юнги медленно повернулся, прищурившись. Его взгляд был острый, как будто он замечал каждую тень эмоции на лице Чимина. — Задумался? — тихо, с лёгкой насмешкой. — С таким выражением, как будто я щас тут помру? — Прости… — выдохнул Чимин, опуская глаза к тетради. Юнги смотрел долго. Слишком долго. И, наконец, ухмыльнулся — не с радостью, скорее с тихой хищной насмешкой, словно держал маленький секрет. — Ты, правда, странный. Но, пожалуй, мне это нравится. Чимин уткнулся в тетрадь, стараясь спрятать дрожь в руках и сердце, которое почему-то дрогнуло от последних слов. Он видел, как Юнги продолжает ковырять ручкой в блокноте, слегка покачивая ногой, жвачка лопается ритмично, а солнечные лучи мягко ложатся на его плечо. — Хочешь развеселюсь? — тихо проговорил Юнги, наклоняясь ближе и шепотом добавив: — Я плюнул в кофе учителя Кана. Чимин нервно сглотнул, но улыбка вырвалась сама собой — тихая, почти непроизвольная. Он прикрыл ладошкой лицо, чтобы никто не видел его улыбку. Внутри он понимал: мысли о жутких снах ушли на второй план. И на мгновение, среди тишины лекции, казалось, что мир может быть простым, лёгким и, возможно, весёлым, пока Юнги так ярко ему улыбается. ***** Вечером, возвращаясь домой, Чимин снова услышал это. Сначала лёгкий скрип обуви по влажному асфальту. Потом ровные, уверенные шаги. Где-то за спиной. Он замер, прислушался. Сердце застучало так громко, что казалось, слышит каждый его удар. Он ускорил шаг. Шаги за ним тоже. Ритмичные, точные, как будто кто-то повторял каждое его движение, подстраивался, ждал. — …Юнги… Шепот прозвучал так близко, что мороз пробежал по коже. Словно кто-то дышал прямо в ухо. Чимин резко обернулся. Пустая улица. Мерцающие фонари бросали тусклый свет на мокрый асфальт, но их трещащий свет казался слабым, чтобы видеть что-либо. Ветер рвал капюшон с головы, завывал между домами, и каждый порыв казался живым, будто дыхание чего-то чужого. Сердце билось всё быстрее. Руки дрожали. Ноги чуть подкосились, но он уже мчался, бросая взгляд на каждую тень, каждый фонарь, каждую лужу. Они казались живыми. Следящими. И вот дом. Он рванул к двери, почти не замечая, как руки дрожат, как пальцы липнут от пота. Закрыл дверь за спиной. Тишина. Мрак комнаты казался странно тяжёлым. Чимин с тяжестью опустился на стул, руки сжимали рюкзак. «Почему… почему мне так страшно?» — мелькнула мысль. Дыхание всё ещё рваное, сердце будто не хотело останавливаться. И тогда снова… — …Чимин… Шёпот прорезал тишину сзади. Медленный, хриплый, будто сквозь зубы проглоченный стон. Чимин резко обернулся пусто. Только окно, за которым дрожал тусклый свет фонаря, и комната, где воздух казался чересчур густым, почти вязким. Он выдохнул, позволил себе на мгновение расслабиться. «Показалось…» Но когда повернул голову в другую сторону — сердце оборвалось. Юнги стоял прямо перед ним. Слишком близко. Слишком живой. И всё же не живой. На губах блестела кровь, густая и свежая, она стекала тонкой струйкой по подбородку. Улыбка хищная, не его. Глаза чёрные провалы, в которых отражался только сам Чимин. Он дёрнулся назад, споткнулся, руки поднялись сами, закрывая лицо — будто тонкие ладони могли защитить его от этой бездны. Сердце грохотало так, что отдавалось в висках. И тут фигура рванулась к нему. Резко, словно с места сорвалась хищная тень. Ещё секунда — и Чимин чувствовал бы её дыхание на коже. Он зажмурился, прижал руки к лицу, ожидая удара, касания, чего угодно. …Тишина. Только собственный судорожный вдох. Он разжал пальцы медленно, боясь увидеть то же самое. Но комната была пуста. Совсем пуста. Ни следа, ни звука, лишь тусклый фонарь за окном и скрежет собственной паники внутри груди. ***** Чимин перестал спать. Точнее — перестал спать нормально. Каждый раз, как только он закрывал глаза, его возвращало туда: в чёрный коридор, к телу на полу, к мёртвым глазам. Сны становились настолько изнуряющими, что он начал пить сильные снотворные, выписанные врачом. Но даже под ними он просыпался с криком, в липкой от пота простыне, с распухшими от слёз глазами. Паническая атака после сна никуда не исчезала — она трясла его изнутри, пока не оставляла обессиленным. Жить становилось всё тяжелее. Мысль о походе к психологу крутилась в голове всё чаще, но Чимину казалось, что его просто спишут на «старую травму» и посмотрят как на сумасшедшего. А утром Паку приходилось делать вид, что всё в порядке: учиться, выполнять задания, не прогуливать, чтобы семья им гордилась — даже если сама мысль об этом уже ничего не значила. — Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку пустили, — заметил Юнги, плюхнувшись рядом за парту и небрежно закинув капюшон на голову. Чимин хотел отмахнуться, но его взгляд зацепился за руки Юнги. Тот крутил в пальцах зажигалку — блестящий металл мигал в свете ламп. Щёлк. Щёлк. Щёлк. И вдруг внутри будто что-то оборвалось. Он видел её раньше. Во сне. Тогда, среди мрака и крови, зажигалка всегда была рядом с телом. Он никогда не придавал этому значения… будто не решался признаться себе самому, что она там есть. Но теперь, глядя на руки Юнги, он понял: эта деталь была постоянной. Просто раньше он не смел её озвучить. Зажигалка, выскользнувшая из чужого кармана, облита кровью, лежащая возле мёртвого тела. Та самая. Чимин судорожно сглотнул. — Откуда у тебя это? — А? — Юнги скосил глаза. — Да так… привычка вредная у меня есть. Ты чего, боишься огня, Белоснежка? Любимое прозвище Юнги всегда звучало неожиданно и, как ни странно, приятно. Но сейчас оно будто резануло по нервам. Чимин не ответил. Просто отвернулся к окну, ощущая, как холод внутри становится сильнее, чем тот, что гулял снаружи. ***** После пар они вышли вместе. Коридор, обычно шумный и полный голосов, сегодня будто вымер — только отдалённые шаги и редкие хлопки дверей напоминали, что здание не пустое. И тогда это случилось снова. Уборщица, тащившая ведро, споткнулась, и вода с грохотом разлилась по плитке. Металлический звон, будто удар колокола, прокатился эхом по пустым стенам. Кап. Кап. Чимин вздрогнул. Ему показалось, что жидкость растекается не прозрачной лужей, а густой красной полосой, расползающейся, как кровь. Он дёрнулся так резко, что сам не понял, что делает. Сделал шаг вперёд — прямо к Юнги. Прикрыл его собой, обхватив руками за плечи и прижимая ближе к себе. На миг показалось, что весь мир провалился, и есть только это: чужое тело, худи, пахнущее табаком и чем-то терпким, и дыхание у самой щеки. Юнги от неожиданности тоже среагировал: его ладони автоматически легли на талию Чимина, будто удерживая, будто принимая этот инстинктивный порыв. Они стояли так дольше, чем следовало бы. — Эй! — шепот на ухо — Ты чего? - Юнги обеспокоено осматривает лицо Пака Чимин зажмурился, стиснув зубы. Но когда осмелился приоткрыть глаза — на плитке растекалась лишь прозрачная вода, пахнущая дешевым моющим средством. Никакой крови. Только его собственный страх. Он резко отстранился, будто опомнившись, и пробормотал: — Показалось. Пак попытался уйти но Юнги поймал его за запястье. Пальцы сомкнулись крепко, уверенно, будто не давая сбежать. Чимин замер на долю секунды, но потом всё же выдернул руку и зашагал прочь, упрямо отворачиваясь. Юнги остался стоять. Его взгляд опустился на ладонь — ту самую, что только что держала чужое запястье. Он повёл пальцами, словно проверяя, не осталось ли там тепла. И усмехнулся, едва заметно, самыми уголками губ. Почему-то это казалось правильным. Той же ночью сон изменился. Теперь рядом с телом чётко лежала зажигалка. Металл блеснул в темноте, и каждый сухой щелчок разносился эхом — щёлк… щёлк… — будто само пространство, пропитанное кровью, подражало этому звуку. На полу расползалась густая лужа. Но теперь это был не просто стук капель. Вместо кап… кап… в воздухе звучало иное — приглушённые голоса, словно сотни ртов без лиц шевелили губами в унисон. Они звали. Они знали его имя. — …Чимин… Он дёрнулся и проснулся, захлёбываясь криком. Комната встретила его тишиной, но в этой тишине снова раздалось: Кап. ***** День тянулся мучительно медленно. Чимин брёл по кампусу, опустив голову, будто плечи могли заслонить его от мира. Стёкла окон отражали слишком много лишнего — не его лицо, а чужие силуэты, шевеления губ, от которых будто тянулись шёпоты. Он не вслушивался, но слышал. Всегда слышал. Рука резко перехватила его запястье. — Белоснежка, — ленивый голос прозвучал слишком близко. — Мне больше нравится, когда я вижу твои красивые глазки. Чимин дёрнулся, будто от удара. Перед ним стоял Юнги — руки глубоко в карманах, улыбка усталая и солнечная, прищур такой, словно он оказался здесь случайно. Хотя Чимин слишком хорошо знал: он поджидал. — Я… — он попытался изобразить улыбку, но получилось криво, горько. — Извини, я не в настроении. — Не в настроении? — Юнги вскинул бровь. — Тогда давай ещё раз плюну в кофе Кан-старшему. Хоть какое-то развлечение. На секунду Чимин действительно улыбнулся — через боль, через надрыв, но всё же улыбнулся. Ему казалось невыносимым, что человек напротив умеет так легко, так тепло растягивать губы в улыбке, и это светило на него. Эта простая деталь почти ломала его. Он отвернулся, сделал шаг в сторону, будто хотел уйти. — Чимин… Мир дрогнул, словно провалился под землю. Голос ударил холодом, как во сне. Кожа покрылась мурашками, сердце рванулось к горлу. Он резко повернул голову — и обмер. На том же месте, где стоял Юнги, теперь лежало тело. Его тело. Та же поза, раскинутые руки, неподвижные глаза, лужа алой крови, расползавшаяся по плитке. — Нет… — хрипло вырвалось из груди. — Что? — Юнги шагнул ближе, и реальность рванулась обратно. Тело исчезло. Был только он — живой, бледный, чуть насмешливый. Чимин моргнул, но дыхание сбилось, будто он проглотил ледяной воздух. Паника прижала его к земле, воздух не проходил в лёгкие. Он хватал ртом пустоту, как выброшенная на берег рыба. И слёзы — горячие, неконтролируемые, беспомощные — потекли сами собой. Юнги едва успел сообразить, что происходит, когда увидел слёзы на лице Чимина и его судорожные вдохи. Не раздумывая, он схватил его за руку и резко оттолкнул ближайшую дверь. Хлопок, пустой класс, тишина. Он прижал Чимина к стене, придерживая за плечи, словно боялся, что тот рухнет. — Слушай мой голос. Дыши, слышишь? — сказал он тише обычного, без привычной иронии. — Вдох… выдох. Так. Ещё. Блядь… — Юнги сжал зубы, осознав, что это не помогает. Перед глазами — Чимин, у которого сбивалось дыхание, который хватал воздух ртом, как будто задыхался. Щёки в слезах, пальцы трясутся. Слишком беспомощный. И это крушило что-то внутри Юнги. Сердце сжималось неприятным, незнакомым рывком. Почему ты так на него реагируешь? Почему не можешь отпустить, когда у тебя своя жизнь?Ответ был прост. Пак Чимин нравился ему давно. С того самого первого дня, как он его заметил на паре, когда этот тихий парень сидел у окна и пытался не смотреть на мир. Юнги тогда понял: он хочет, чтобы тот посмотрел хотя бы на него. И всё пошло дальше по цепочке. Зачем он взял лишние предметы, которые ему самому были ненужны? Зачем подсаживался ближе, подшучивал, цеплял? Потому что его тянуло, как магнитом. Потому что стоило Чимину улыбнуться хоть краем губ, и у Юнги под ложечкой холодело, будто земля уходила из-под ног. Сейчас же эта улыбка растворилась в слезах. И Юнги не вынес. Он придвинулся ближе, притянул Чимина к себе и… поцеловал. Не раздумывая. Не планируя. Просто потому что это было единственное, что он мог дать в тот момент. Его губы были тёплыми, мягкими, полными отчаяния. Юнги пытался вложить в этот поцелуй всё сразу — «дыши», «я рядом», «ты в безопасности». Он ловил каждый его вздох, как будто от этого зависела их жизнь. Чувствовал, как дрожь постепенно уходит, как плечи Чимина становятся чуть легче, как паника медленно отступает. Для Юнги этот поцелуй был признанием, которое он скрывал слишком долго. Для Чимина — потрясением. Он замер. Сердце билось так сильно, что, казалось, слышали даже стены. И всё же это было… приятно. Неожиданно, пугающе приятно. Как будто именно здесь, в руках этого парня, он впервые за долгое время почувствовал себя живым. Но вместе с этим пришёл ужас. Что, если он узнает? Что, если я расскажу про сны, про кровь, про то, что каждую ночь вижу его мёртвым? Чимин резко оттолкнул Юнги, в глазах — печаль и растерянность, слишком тяжёлая для простого «извини». Он открыл рот, но слова застряли в горле, обрывались, как будто любое признание могло разрушить их обоих. — Я… пожалуй, пойду, — тихо выдохнул он и почти побежал к двери. Но Юнги не дал ему уйти так просто. Он догнал Чимина почти бегом и, тяжело выдохнув, встал рядом, словно ничего не случилось. — Слушай, — начал он, почесав затылок, — я это сделал… ну… чтобы тебя отвлечь. Видел в каком-то тупом сериале у брата — там героиня всегда расслаблялась после поцелуя. Работает же, да? — он нервно хрустнул пальцами, явно понимая, что звучит нелепо. Чимин остановился и посмотрел на него — глаза всё ещё влажные, щёки горели, а сердце билось так, будто выскочит. — Ты… — он замялся, потом чуть слышно сказал: — дурак. — Ага, — легко согласился Юнги, будто именно этого ответа и ждал. Он сдвинул плечами, отводя взгляд в сторону. — В любом случае, Белоснежка, приходи в четверг на матч. Хоть будет, кому болеть за меня. Повисла пауза. Чимин уткнулся взглядом в пол, но уголки губ дрогнули. Он кивнул, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Хорошо. А Чимин так и остался стоять. Щёки горели, губы всё ещё хранили чужое прикосновение, и внутри было пусто и обидно. Для Юнги это оказалось всего лишь трюком, дешёвым способом вытащить его из паники. А для него… для него это оказалось слишком настоящим. Настолько, что от осознания хотелось спрятаться от самого себя. ***** С того поцелуя жизнь будто пошла вспять, возвращая Чимину утраченное. Три ночи он спал без кошмаров, и даже утренний свет больше не казался мертвенно-серым. Тени под глазами начали бледнеть, дыхание стало легче, и мир впервые за долгое время перестал давить на плечи. Вечером, перебирая записи в тетрадях, он машинально перевернул страницу календаря. — Четверг… — прошептал, и пальцы сами коснулись губ. На часах стрелки указывали, что матч уже идёт. «Я же ничего не обещал», — подумал он, но сердце предательски дрогнуло. В следующий миг он уже торопливо натягивал кроссовки. Кампус встретил его прохладой и гулом голосов, доносившихся с поля. Чимин, почти не замечая себя, оказался среди трибун. Сначала он сидел отстранённо, словно наблюдатель, но стоило взгляду наткнуться на знакомую фигуру, как мир вокруг потерял очертания. Юнги. Он двигался уверенно, будто каждый шаг был заранее просчитан. Плечи напряжены, глаза сосредоточены, движения быстрые и точные. Пот блестел на висках, и бандана, собравшая волосы, только сильнее подчёркивала его резкость. В какой-то момент он нахмурился, прикусил губу — и у Чимина внутри всё перевернулось. Он смотрел и не мог оторваться. В груди медленно разливалось то самое чувство — опасное, новое, сладкое. Казалось, Юнги был целиком соткан из жизни, из силы, которой самому Чимину так не хватало. И именно тогда Юнги поднял глаза. Случайность? Или будто он знал, что Чимин здесь? Их взгляды пересеклись не сразу, а постепенно — словно один тянул другого в этот миг. И когда это произошло, Чимин вдруг улыбнулся. Настоящей, тёплой улыбкой, какой не дарил никому с того дня. Финальный свисток отрезал шумом, но внутри ничего не оборвалось. Юнги довёл мяч до корзины и помог забить последний гол. Команда кинулась к нему, поздравляла, смеялась, хлопала по плечам. Но Чимин видел только его. Он спустился с трибун медленно, будто шаги сами выбирали дорогу. Толпа шумела где-то в стороне, но когда они остановились напротив друг друга, всё это исчезло. — Белоснежка… рад видеть — произнёс Юнги, и в усталой, но искренней улыбке светилось больше, чем радость победы. — Поздравляю, — тихо ответил Чимин и шагнул ближе. Они не обнялись, не сказали ничего лишнего — просто стояли, глядя друг другу в глаза. Между ними медленно заворачивалась невидимая нить: лёгкая, как искра, и вместе с тем плотная, как дыхание в груди. Она заставляла забыть обо всём, кроме этого момента. И лишь чужой голос разрушил магию: — Хён, пошли! — Хосок с сияющей улыбкой потянул Юнги за плечо. — Тренер ждёт! — Хосок, какой же ты… — Юнги недовольно цокнул, но, бросив последний взгляд на Чимина, добавил: — Увидимся, Белоснежка. Он ушёл, растворяясь в шумной толпе, а Чимин остался стоять. Лёгкость разливалась по телу, будто всё плохое было лишь длинным сном. И в этом сне он впервые проснулся. ***** Уже почти две недели Чимин спал спокойно. Не было больше ночных рывков, мокрых простыней от холодного пота и тянущего ужаса в груди. Он сам себе казался человеком, вернувшимся из небытия. Словно жизнь отворила для него дверь, впустив немного света. И он прекрасно понимал, кто приложил к этому руку. Мин Юнги. Тот будто невзначай оказался везде рядом: в столовой — садился напротив, закидывая локти на стол так, что Чимин краснел от наглости; в коридоре — клал руку ему на плечо «по-дружески», а потом смеялся, как Пак краснеет. И даже сейчас, когда Чимин искренне надеялся на тишину и покой в библиотеке, судьба снова подсунула ему того же человека. Стук — и напротив него двигается стул. Чимин не успел поднять глаза, как уже знал, кто там. Хитро прищуренные глаза, уголки губ, изогнутые в насмешливой полуулыбке. — Юнги, мне сейчас не до твоих шуточек, — Пак устало цокнул, закрывая ладонью тетрадь. — Шуточек? — протянул тот, изобразив полное недоумение. — Белоснежка, я же пришёл учиться. Он взял первую попавшуюся книгу со стола и торжественно раскрыл её. Чимин приподнял бровь. — Серьёзно? Энциклопедия для дошкольников? — А что? Никогда не поздно саморазвиваться, — Юнги совершенно спокойно пролистнул страницу с яркой картинкой динозавра. — Учитель Кан был бы мной горд. Чимин закатил глаза и вернулся к своим записям. Внутри всё кипело: злость, раздражение и ещё что-то, что он сам себе боялся признаться. Но Юнги, похоже, именно этого и добивался. — Белоснежка, ты так мило носик хмуришь, — внезапно заметил он. — Юнги, — Чимин тяжело вздохнул, даже не поднимая взгляда. — Всё-всё, понял, молчу, — поднял руки тот, будто сдавался. Молчал он ровно тридцать секунд. А потом Чимин почувствовал, как пальцы осторожно коснулись его лица. Юнги провёл подушечками по его бровям, чуть надавив, будто пытался разгладить морщины. — Расслабься, а то морщины будут, Белоснежка, — прошептал он с тем самым ленивым смешком. Чимин замер, сердце ёкнуло. Но тут же резко захлопнул тетрадь, вскакивая на ноги. — Ты невозможен, Юнги, — выдохнул он раздражённо. На самом деле раздражение было ложью. Прикосновение, наоборот, оставило тёплый след на коже, от которого хотелось не убегать, а тянуться обратно. Но этого Чимин себе не позволял. Он поспешно собрал книги и тетради, пока Юнги следил за ним с тем самым хитрым взглядом — будто знал гораздо больше, чем показывал. ***** Чимин снова сел за свой обычный столик в столовой, только на подносе было подозрительно пусто. Он слишком торопился утром, забыл ланч, а в буфете очередь тянулась на ползала. Он уткнулся взглядом в свои записи, делая вид, что ему и не хотелось есть, хотя желудок недовольно напоминал о себе. И вдруг перед ним появляется знакомая рука с белым пакетом. — Белоснежки должны есть яблоки, — лениво протянул Юнги, придвигая еду к нему, — но у меня только кимпаб. Придётся довольствоваться сказкой на корейский лад. Чимин моргнул, не сразу понимая, серьёзно ли тот шутит, или это очередная издевка. Но в глазах Юнги мелькала такая довольная хитринка, будто он всё это спланировал заранее. — Я не просил, — тихо буркнул Чимин, хотя пальцы сами предательски потянулись к пакету. — И не надо, — пожал плечами Юнги, откинувшись на спинку стула. — У каждой принцессы, должен быть свой рыцарь.  Слова прозвучали с издевкой, но за этим пряталось что-то мягкое. Чимин опустил взгляд и осторожно достал кусочек кимпаба. Еда оказалась тёплой, словно хранила в себе частицу заботы, о которой Юнги, конечно, никогда бы вслух не признался. И именно в этот момент Чимин впервые за долгое время рассмеялся. Не натянуто, не из вежливости — а легко, чисто, искренне. Смех вырвался сам собой, прокатился между ними звонкой волной. Юнги замер, на миг будто потеряв свою вечную маску безразличия. Но уже через секунду ухмыльнулся и склонил голову чуть набок: — Ну надо же, Белоснежка умеет смеяться? Птичек тоже песней призываешь? — Даже не мечтай, — всё ещё с улыбкой пробормотал Чимин, но сердце у него билось иначе. Легче. ***** Вечер опустился мягким, почти шелковым покрывалом. Воздух был свежим, с лёгкой ноткой осени и прохлады после дождя. Асфальт блестел, отражая фонари и редкие окна домов, и весь город будто дышал тише, спокойнее. Чимин шагал рядом с Юнги, чуть ускоряя шаг, словно боялся задержать его, но тот вдруг остановился, прищурился и лениво протянул: — Ну что, Белоснежка, куда тебя? Провожу. Чимин моргнул, удивлённо взглянув на него. — Я… могу сам, — пробормотал он, будто защищаясь, но в голосе всё равно проскользнула неуверенность. — Ага, «могу сам», — передразнил его Юнги с невинной усмешкой. — Принцесс всегда должны защищать рыцари. Забыл? Чимин закатил глаза, но спорить дальше не стал. И они пошли — вдоль тихих улиц, где мягкий свет фонарей ложился золотыми кругами на мокрый тротуар. Разговор тек легко: парочка шуток, воспоминания про нелепый случай в столовой, короткие реплики. Всё это могло бы звучать обыденно, если бы не то странное ощущение между ними — будто слова были только поводом, чтобы слышать голос друг друга. Когда они вышли к узкому тротуару вдоль дороги, Чимин, смеясь над очередной репликой Юнги, не заметил, как мимо пронеслась машина. Колёса с гулом прорезали лужу, и за секунду до того, как брызги могли накрыть его, чья-то ладонь крепко перехватила его пальцы. Резким, но осторожным движением Юнги потянул его ближе к себе, на сухую сторону. — Осторожнее, Белоснежка, — почти шёпотом пробормотал он, иронично, но мягко. Чимин смутился, пробормотал что-то вроде «спасибо» и, чуть опустив глаза, попробовал было выдернуть руку — но пальцы Юнги только крепче сомкнулись на его ладони. Не грубо, не навязчиво — скорее так, словно он и не думал отпускать. И тогда всё вокруг стало звучать тише. Смеяться уже не хотелось — сердце било слишком быстро. Чимин чувствовал, как горячая ладонь согревает его холодные пальцы, и от этого тепла по коже пробегали мурашки. Он не заметил, как разговор сошёл на нет. Не заметил, как Юнги отвёл взгляд в сторону, будто пряча что-то большее за привычной невозмутимостью. Только лёгкая улыбка мелькнула в уголке его губ, а щеки выдали — красные, словно фонари отражались на них. Так они и дошли до дома: шаг за шагом, рука в руке, согревая не только пальцы, но и сердца в этот прохладный вечер. ***** Очередной вечер снова накрыл город дождём. Капли барабанили по крышам и подоконникам, стучали по асфальту, превращая улицы в зеркала. Свет фонарей тонул в мокром мареве, а воздух пах прохладой и свежестью. Когда они наконец вышли из библиотеки, стало ясно: дорога до квартиры будет не прогулкой, а настоящим испытанием. — Не стоило сидеть со мной до поздна, — пробормотал Чимин, осторожно глядя на бесконечные лужи, что растянулись от бордюра до бордюра. Юнги только усмехнулся и, как будто невзначай, бросил: — Белоснежка, я же твой рыцарь. Раз уж взялся присматривать — обязан довести тебя в целости. «Пока ты позволяешь, я буду этим рыцарем», — промелькнуло у него в голове, но вслух он, конечно, не сказал. Чимин сам не понимал, как это вышло: Юнги теперь будто всегда рядом. И, странным образом, он ничего не делал, чтобы это изменить. Всё, что он знал наверняка — рядом с ним Юнги было безопасно. И даже если звучало глупо, в реальности все казалось по другому, не рыцарь спасает принцессу, а наоборот. Но дальше мыслить у него не получилось, потому что почувствовал как его перехватывают под ноги. — Юнги, что ты творишь?! — пискнул он прямо ему в ухо, когда вдруг оказался поднятым на руки. Всё произошло так неожиданно: Юнги просто шагнул вперёд, держа его будто это самое обычное дело. — Отпусти! — забеспокоился Чимин, стуча кулаками ему в плечо. — Белоснежка, я же не хочу, чтобы ты промочил свои хрупкие ножки, — протянул Юнги с такой серьёзной миной, что от этого только больше хотелось злиться. И лишь через мгновение до Пака дошло: он несёт его, чтобы перенести через особенно глубокую лужу. Что-то в этой заботе пробрало Чимина так сильно, что всё возмущение растаяло. Щёки мгновенно запылали, и он, не выдержав, спрятал лицо у Юнги в шее. — Белоснежка, — лениво протянул тот, словно ничего особенного не произошло, — я что-то проголодался. Пойдём ко мне, всё равно ближе. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но, взглянув на стены дождя, понял — идти дальше под этим ливнем будет пыткой. Поэтому он только тихо кивнул. Квартира Юнги встретила их тишиной и мягким светом настольной лампы. Здесь было немного тесно, зато удивительно уютно: стопки книг, осевшие прямо на полу, кружка с засохшим кофе на подоконнике, гитара, прислонённая к стене. Всё это пахло самим Юнги — чем-то домашним, тёплым и чуть небрежным. — Не смотри так, — проворчал хозяин, снимая куртку. — Я артист хаоса. Тут не бардак, а стратегически продуманная композиция. Чимин хмыкнул, опустил рюкзак в угол и неловко переминался с ноги на ногу. — Садись, — Юнги кивнул на диван. — Есть хочешь? У меня есть… — он сунулся в холодильник и торжественно достал контейнер. — Та-да! Кимпаб. Опять. Но представь, что ты принцесса, которая без ума от кимпаба. Чимин рассмеялся, легко и чисто, будто что-то внутри него действительно отпустило. Юнги прищурился, смакуя этот звук. — Мне нравится, когда ты смеёшься, — тихо сказал он. А про себя добавил: «Мне нравится быть причиной этого смеха». Они ели на диване, лениво обсуждая фильм, где комедия то и дело скатывалась в драму. Сюжет растворялся, как фон, оставляя на первом плане только их взгляды, случайные касания и паузы, которые казались слишком длинными, но не тяготили. Когда фильм закончился, в комнате осталась мягкая, тёплая тишина. Чимин уже клевал носом, но явно не спешил ложиться. — Давай спи тут, — предложил Юнги. — Я устроюсь на полу. — Нет… — Чимин запнулся, сжав пальцы в кулак. — То есть… можешь лечь рядом. Он тут же смутился, будто пожалел о словах, но не отстранился, а крепче сжал руку Юнги. Тепло этой хватки било прямо в сердце. Юнги замер на миг, а потом усмехнулся — мягко, почти неслышно: — Указание Белоснежки — закон. Они легли рядом. Диван оказался узким, и это стало идеальным оправданием их близости: плечо к плечу, колено к колену. Чимин смотрел в потолок, слушая бешеный ритм собственного сердца. Юнги смотрел в темноту, едва удерживая улыбку, и чувствовал, как распирает грудь от глупого, но настоящего счастья. Тишина не давила. Она лечила. Но ночь не пощадила. Всё повторилось — так резко, будто само время выжидало, когда Чимин окончательно расслабится. Сон навалился внезапно: холодная пустота, глухая тьма. И снова — Юнги. Мёртвый. Бледный. Неподвижный. Его губы едва шевелились, но слова звучали, как приговор: — Ты знал… Ты знал… и не сказал. В груди будто кольнуло — остро, физически. Чимин дёрнулся, хватая воздух, пытаясь вырваться из кошмара. Пот стекал по вискам, сердце металось, как зверь в клетке. Он распахнул глаза — и увидел живого Юнги. Того самого, тёплого, дышащего, который во сне притянул его ближе к себе. Но облегчение вмиг сменилось холодом: из носа Юнги потекла кровь. Самая настоящая. Чимин застыл, не в силах ни вдохнуть, ни отстраниться. В голове всё ещё звенело обвинение: «Ты знал… и не сказал». Наутро Юнги отмахнулся легко, словно от надоедливой мухи. — Чим, да ты что, — усмехнулся он, зажав салфеткой нос. — Это нормально. У меня иногда давление скачет во сне, вот и всё. Не впервой. Он говорил спокойно, привычным ленивым тоном, и Чимину пришлось кивнуть. Тогда он поверил. Или сделал вид, что поверил. Но с той ночи в нём поселилось ощущение, будто что-то треснуло. Беспокойные сны вернулись. Чаще. Словно тьма нашла дорогу к нему и теперь приходила без приглашения. Он стал хуже спать, больше молчать и чаще находить предлог, чтобы не задерживаться рядом с Юнги. Тот замечал, но не торопил: просто смотрел с прищуром, будто ждал, когда Чимин сам заговорит. И всё равно в груди Чимина зрело то самое чувство — тревожное, липкое. Будто на горизонте уже сгущались тучи, а он был единственным, кто их видел. Он не знал, что именно должно случиться, но был уверен: скоро. Совсем скоро. В один из дней Юнги решился. Он уже собирался завести разговор, даже шагнул ближе, сдержанно кивнув: — Нам надо поговорить… Но тут, как назло, их прервал чей-то голос из коридора: — Эй, парни! Вечеринка сегодня у Чхве, вы идёте? Юнги даже не колебался. Усмехнулся, бросив короткий взгляд на Чимина, и, будто принимая решение за обоих, ответил: — Конечно. Мы придем. Чимин остался стоять рядом, с комком в горле. Его «нет» так и не прозвучало. ***** Несколько дней пролетели будто в тумане. На первый взгляд всё было обыденно: те же лекции, та же столовая, те же разговоры вполголоса. Но для Чимина это «обыденно» давно перестало существовать. Он ловил себя на том, что каждый звук, каждый взгляд стал напоминать о чём-то тревожном. Сны вернулись. Иногда — короткие, оборванные: тёмный коридор, капли, падающие с потолка, тихий шёпот, который невозможно разобрать. Иногда — ясные, до боли реальные: мёртвый Юнги, кровь на его губах, слова, от которых внутри всё леденело. А днём Чимина не отпускало ощущение, что запах железа преследует его повсюду. В аудитории, на улице, даже в библиотеке. Словно воздух сам шептал: «это случится снова». Юнги вёл себя так, будто ничего не произошло. Смеялся, подкалывал, иногда молча сидел рядом, будто подставлял плечо, даже если этого не просили. Но Чимин всё чаще отстранялся, находил повод уйти первым, прятал глаза. С каждой новой ночью ему казалось, что, если он будет ближе к Юнги, то предчувствие беды только усилится. И всё равно мысль о вечеринке, куда их позвали, не отпускала. Чимин помнил, как Юнги, даже не дав ему времени ответить, уже согласился. Помнил, как легко, без тени сомнения тот бросил: — Конечно, мы придем. И с тех пор в груди что-то сжалось. Словно именно там, в этой вечеринке, и ждёт развязка. Чимин пытался убедить себя, что останется дома. Что всё это — глупые сны, над которыми стоило бы посмеяться. Но с каждым днём тревога крепла, и в конце концов он понял: если он не пойдёт, он сойдёт с ума от собственных мыслей. «Я должен быть рядом. Если что-то случится — я должен быть там». Чимин долго стоял перед зеркалом в своей комнате, не узнавая собственное отражение. Слишком бледное лицо, глаза — красные, будто от недосыпа или от слёз, которых он сам не заметил. Он провёл ладонью по щеке, будто проверяя, он ли это вообще. «Надо идти», — почти механически повторил он себе, надевая куртку. Улица встретила его прохладой. Ветер пах сыростью, как будто дождь только что прошёл, хотя асфальт был сухим. Чимин шёл быстро, боясь замедлиться, боясь, что вернётся обратно, если даст себе секунду сомнения. Дом, где проходила вечеринка, оказался старым общежитием на окраине кампуса. Высокое, серое здание с длинными коридорами, тусклый свет ламп, мерцающих под потолком. Снаружи доносились басы музыки, но, стоило переступить порог, они будто приглушились. Первый коридор тянулся бесконечно. Белые стены, облупившаяся краска, дверь за дверью. Чимину показалось, что он уже видел это. Не здесь, не в реальности, а там — в своих снах. В тех самых, где он бежал по узкому пространству, спотыкаясь, пока впереди его не ждала тишина и… тело. В горле запершило. Шаги эхом отдавались так громко, что Чимин оглянулся — но коридор был пуст. Где-то сверху капнула вода. Одна капля, вторая — ритмично, как будто время отмеряло секунды. «Это не реально… это просто сон накладывается…» — уговаривал он себя, но в памяти всплыла та же сцена: капли крови, падающие рядом с мёртвым Юнги. Музыка становилась громче, но странным образом не веселее. Она будто шла не из зала впереди, а из самого сна — глухая, давящая. И среди этого Чимин вдруг различил чей-то смех. Тихий, отдалённый. Смех, который не радовал, а скользил по коже холодом. Он замер, прижимая ладонь к груди. Сердце билось так, будто готово выскочить. «Это та же дорога. Те же стены…» Собрав остатки воли, Чимин заставил себя пройти дальше. Коридор вывел его к двустворчатым дверям, за которыми шумела вечеринка. Яркий свет вырывался из щели, слышались голоса, музыка, смех. Настоящий, живой. Но рука, тянущаяся к ручке, дрожала. «А если, открыв, я увижу не вечеринку, а… его?» Чимин сжал зубы и рванул дверь. Яркий свет ослепил Пака, и он на секунду зажмурился. Музыка ударила в уши так резко, что показалось — кровь пошла носом. Воздух пах алкоголем, потом и чем-то сладким, приторным, от чего мутило. Толпа жила своей жизнью. Кто-то смеялся так громко, что это отдавалось в висках; кто-то танцевал, сталкиваясь плечами, будто в мире не существовало ничего, кроме этой музыки. Несколько человек махнули Чимину рукой, но он лишь машинально кивнул, чувствуя, как сжимается грудь. Контраст был слишком резким. Ещё секунду назад — пустота, капли, чужой смех, и вот сейчас — свет и люди. Но тревога не ушла, а стала сильнее, плотнее. Всё происходящее казалось не настоящим, а будто нарисованным поверх сна. Где-то у барной стойки мелькнули знакомые силуэты — Юнги, облокотившийся на стойку, и кто-то рядом с ним, смеющийся в голос. Он выглядел… обычным. Живым. Настоящим. Не таким, каким Чимин видел его в своих ночных кошмарах. И всё же это не принесло облегчения. В носу снова проступил металлический запах, едва уловимый, но навязчивый. Чимин судорожно вдохнул, и перед глазами на миг вспыхнуло: мёртвое тело, тёмная лужа, шёпот, капли.Он моргнул — и картинка исчезла. Но сердце не переставало биться, будто его гнали к чему-то, от чего нельзя убежать. — Чимин! — кто-то окликнул его с шумной улыбкой, сунув в руки стакан. — Давай, расслабься! Он кивнул, но пальцы дрожали, и стекло едва не выскользнуло. Музыка в этот момент пошла вниз — басы затихли, и сквозь шум толпы он снова отчётливо услышал щёлк. Один. Второй. Точно так же, как во сне. Чимин обернулся, пытаясь понять, откуда звук, но вокруг все смеялись, кричали, хлопали по плечу друг друга. Никто не слышал. Только он. — Эй, — голос Юнги прозвучал почти рядом, и Чимин вздрогнул, когда на его плечо легла ладонь. — Ты чего такой? — Давай… давай уйдём отсюда, пожалуйста, — почти шёпотом, но с той самой дрожью в голосе, что выдавала его до последнего. — Мне… мне нехорошо. Юнги чуть наклонился, и в его тоне прозвучала знакомая насмешка: — Белоснежка, твой рыцарь тут. Расслабься. — Я серьёзно, — Чимин сжал кулаки и сделал шаг ближе, словно ища в нём защиты. — Просто пойдём. Юнги задержал взгляд на его лице. Тонкая линия напряжённых губ, глаза, блестящие не от огней, а от страха. На секунду его саркастичное выражение дрогнуло. — Слушай, — мягко сказал он, чуть крепче сжимая его плечо, — ничего с тобой не случится. Ты не один. Я рядом. Чимин опустил глаза, дыхание все ещё было неровным, но в груди будто теплом отозвались эти слова. — Пойдём, я знаю лекарство, — вдруг добавил Юнги и, не спрашивая, взял его за руку. — Потанцуем. — Что? — растерянно поднял голову Чимин. — Если умираешь — то красиво, под музыку. Но ты умирать не собираешься, так что просто держись за меня, — в его словах проскользнуло привычное лукавство. Он потянул Чимина за собой ближе к центру. Музыка уже не казалась такой громкой — будто весь мир стянулся в маленький круг, где были только они двое. Юнги развернул его к себе, уложил ладони на талию, чуть ниже, чем следовало бы для обычного танца. Тепло этих прикосновений пронзило Чимина, заставив дыхание сбиться. — Расслабься, — тихо сказал Юнги, глядя прямо в глаза. — Просто доверься мне. Они начали двигаться — медленно, раскачиваясь в такт музыке. Неуверенно вначале, но с каждым шагом Чимин всё больше ощущал, как его страх растворяется в этих прикосновениях. Тонкие пальцы Юнги держали его крепко, но мягко, и от этого он чувствовал себя защищённым. Толпа вокруг размывалась. Оставались только удары сердца и лёгкий запах мятных сигарет, которым всегда пах Юнги. Чимин поднял взгляд и поймал его глаза. Взгляд был тёплым, обволакивающим, в нём не было ни тени насмешки. Только тишина и что-то, что хотелось назвать слишком опасным словом. Юнги наклонился ближе, и Чимин ощутил, как их дыхания переплетаются. Его сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу. Поцелуй был осторожным, почти робким — лёгкое касание губ, будто Юнги проверял, не оттолкнёт ли его Чимин. Но Чимин не оттолкнул. Напротив — прижал его чуть сильнее к себе, отвечая. Юнги углубил поцелуй, двигаясь уже увереннее, будто смывало последние сомнения. Его ладони крепче обхватили талию, а Чимин почувствовал, как дрожь проходит по всему телу. Это было не похоже ни на один его сон — здесь Юнги был живой, тёплый, настоящий. И на миг показалось, что всё тревожное растворилось. Остался только танец, их шаги в такт музыке и этот поцелуй, в котором было слишком много правды, чтобы называться просто случайностью. Толпа вокруг всё ещё гудела, музыка сбивалась в пьяный гул, а для них двоих мир будто сузился до одного дыхания. Чимин склонил голову на плечо Юнги, чувствуя, как его тёплое дыхание касается уха. Юнги что-то тихо нашёптывал — неважно, слова ли это или просто ритм его голоса. Чимин улыбался, закрывая глаза, позволяя себе редкую передышку. Чимина взгляд зацепился за часы на стене.  Цифры на часах продолжали гореть красным, будто выжигали зрачки: 3:15. Чимин замер, прижимаясь щекой к Юнги. Его сердце, ещё секунду назад тёплое и уверенное, будто сорвалось вниз. А смех — низкий, чужой — казался таким близким, словно кто-то прошептал прямо в ухо. Он резко поднял голову, оборачиваясь по сторонам. Никто рядом не смеялся. Люди пили, переговаривались, кто-то смеялся громко, но этот звук… был другим. Слишком холодным, слишком личным. — Юнги? — осторожно позвал он, и в тот же миг почувствовал, как тело под его рукой дёрнулось. Юнги согнулся, словно его пронзила невидимая стрела. Из уголка губ брызнула тёмная, густая кровь. Он закашлялся, закрывая рот рукой, но сквозь пальцы всё равно пробилось алое. — Юнги! — Чимин вскрикнул, хватая его за плечи. Музыка ещё звучала, но теперь она будто заглушалась другим шумом — сухим шорохом, кап… кап… кап…, словно с потолка капала вода или кровь. Несколько человек рядом заметили неладное: девушка в блестящем платье вскрикнула, парень, обернувшись, выронил стакан, и стекло с грохотом разлетелось по полу. Как всё мигом произошло разом: — Он ранен! — чей-то голос прорезал гул. — Господи, кровь! — заорала другая, указывая на потолок. Толпа зашумела, заколыхалась, кто-то кинулся к выходу, толкая остальных. Паника накрыла зал, как волна: люди спотыкались, кричали, хватали друг друга за руки, роняли телефоны и стаканы. А в центре этого хаоса Юнги, дрожа, попытался выпрямиться. Его губы побледнели, но глаза сверкнули упрямым огнём. — Уходи, Белоснежка… — прохрипел он, хватая воздух. — Быстро. Но Чимин вцепился в него крепче, трясущимися руками подхватывая его под руку. — Я никуда без тебя не пойду! — почти сорвался он на крик. Они шаг за шагом пробирались к двери сквозь дёргающуюся толпу. Чимин чувствовал, как Юнги тяжелеет у него на плече, но только крепче прижимал его к себе. Дверь была так близко — несколько шагов, и они выберутся. Когда рука Чимина почти коснулась холодной металлической ручки двери, сила — нечеловеческая, ледяная — ударила в Юнги. Его тело оторвало от Чимина и с хрустом бросило назад, в стену. — ЮНГИ! — крик Чимина прорезал гул толпы. Он рванул к нему, но будто невидимая рука упёрлась в грудь и оттолкнула его назад. Чимин, не в силах сопротивляться, упал на колени и начал скользить по полу, оставляя ногтями царапины на плитке. Его собственные крики тонули в панике. — Не трогайте его! — закричал он, сорвав голос. — Пожалуйста… прошу, оставьте его! Но никто не отвечал. Только звук капель и нарастающий холод, который давил на виски, как раскалённый обруч. Перед глазами темнеет, вместо зала обугленное поле, чёрный дым тянется к небу, где горят огненные зарева. Под ногами земля, пропитанная кровью. Чимин поднимает взгляд и видит фигуру в доспехах. Юнги. Его шлем сбит набок, губы в крови, копьё пронзает грудь насквозь. Он падает на колени, но взгляд — тот же, что и сейчас. Упрямый, живой, цепляющийся за каждую секунду. Картинка рушится, и мир перелистывается. Тесная каморка, стены в копоти. Часы на стене треснуты, стрелки дрожат, застывая на 3:15. На полу — снова он. Юнги. Горло перерезано, рука вытянута, будто пытался дотянуться. А в углу силуэт. Силуэт самого Чимина, в длинном плаще, с дрожащими руками, который падает на колени и закрывает лицо. Не может быть… — ударяет мысль, холодная, как ледяная вода. Мир меняется снова. Грязная виселица, крики толпы, снег под ногами. Петля срывается с балки, тело Юнги дёргается. Внизу он сам, только в других обличьях. Он кричит, но голос тонет в гуле. Ещё смена. Темница. Юнги в рваной рубахе, исхудавший, но глаза — всё такие же. Его тянут на свет, бросают на колени. Удар топора и всё снова в тьме. И тогда — шёпот. Он пробирается под кожу, изнутри, как будто кости сами шепчут. Сначала глухо, будто за стеной. Но постепенно всё отчётливее, всё громче, всё яснее. Печать рода… кровь зовёт… каждый из них падёт… Печать рода… кровь зовёт… каждый из них падёт… Скороговорка, замкнутый круг. То, что он слышал во снах. Те «щелчки», «капли», которые гнал прочь, думая, что это просто бред его усталого сознания. Теперь они складываются в слова. Это была подсказка. Предупреждение. И Чимин понимает — он всегда это знал. Просто не мог собрать картину целиком. Его трясёт, он зажимает уши ладонями, но шёпот всё равно внутри. Он застывает, когда образы накладываются друг на друга: поле, темница, виселица, комната со свечами. Всюду одно и то же — Юнги умирает. И всюду рядом с ним — он сам. То плачет над телом, то тянет руки, то стоит с лицом, искажённым криком. Связь. Круг. Их всегда бросало в одну и ту же точку.  Он пытается сопротивляться, но ноги подгибаются, дыхание рвётся на хрип. Его тело дрожит, как в лихорадке. И всё же, сквозь нарастающий кошмар, он различает настоящее. В паре метров от него Юнги поднимается на колени, сплёвывая кровь, и упирается ладонью в стену, будто ещё держит бой. Он хрипит, выдавливая слова: — Я сказал… беги! Юнги снова рвётся вперёд, но ноги его предательски подкашиваются. Он падает на одно колено, выдыхает с хрипом, будто ему внутрь вбили раскалённый гвоздь. Грудь ходит рывками, и каждый вдох звучит, как сломанный аккорд. — Стоять… — сипит он, тянется рукой к Чимину. Тот, вопреки приказу, уже у него. Хватает за плечи, пытается удержать, поднять — но тело Юнги словно изломанное, то сводит судорога, то пробивает дрожь. Глаза на мгновение закатились, и лишь потом вернулись, мутные, не сфокусированные. Веки дёргаются, кровь проступает из уголка глаза. В толпе кричали, двери хлопали, люди давили друг друга. Мир вокруг рассыпался на обрывки визга и грохота, но Чимин слышал только одно: рваное, ломающееся дыхание в своих руках. — Вставай… прошу… — почти рычит он, впиваясь пальцами в его плечо. — Ты не оставишь меня, слышишь? Не сейчас! Юнги пытается улыбнуться — получается кривая гримаса. — Принцесса… прости. Рыцарям тоже… надо отдыхать. — хрипит он, но тут же его тело выгибается дугой. Словно его насквозь пронзает нечто невидимое: хруст костей, сухой треск суставов. Кровь резко хлынула изо рта, обдавая Чимина жаром. — Нет, нет, нет! — Чимин захлёбывается собственным голосом, прижимает его к себе, руки скользят по крови, и он понимает: её слишком много, он не удержит. Сквозь крики толпы начинает проступать тот же шёпот. Теперь громче, сильнее. Будто стены сами шепчут: Печать рода… кровь зовёт… каждый из них падёт…