Жатва

Из «Трагедии измены»: в наказание за восстание, в каждом из двенадцати дистриктов Панема юноши и девушки в возрасте от 12 до 18 лет должны явиться для проведения церемонии «Жатвы». Выбранные с помощью жребия трибуты должны быть переданы в Капитолий, где они будут сражаться на Арене, пока в живых не останется один победитель.

Отныне и впредь это зрелище будет именовать Голодными Играми.

— Добрый вечер, Панем! Едва кончился Тур Победителя этого года, поразившего нас своим поистине ярким выступлением на Играх, как уже наступило время, которое мы в Капитолии обожаем больше всего — время подготовки к Играм! Женщина с ярко-синими волосами и броским макияжем в роскошном сияющем платье сидела в центре кадра, напротив нее в похожем платье сидела ее соведующая. Между ними — два пустых кресла. — И не просто Играм, — добавила вторая ведущая, — Квартальная Бойня! Третья Квартальная Бойня. — Друзья, с вами ваши постоянные ведущие — Луна и Солнце, и сегодня, — женщина встала и распахнула руки, — сегодня мы с вами обсуждаем 75 Голодные Игры! Зал взорвался аплодисментами, забитый до отказа — самый большой зал Капитолия — столицы страны Панем. Капитолия, единственной территории во всем Панеме, освобожденном от Жатвы. — Для начала давайте вспомним победителя 74 Голодных Игр — Авеля из дистрикта двенадцать, самого дальнего дистрикта! — До него в этом дистрикте не было ни одного Победителя, что удивительно, — вмешалась Солнце, — поэтому ментором для него вызвалась одна из самых ярких звезд Панема — Помни из дистрикта Два. На экране позади ведущих вспыхнуло изображение — девушка с длинными темными волосами, приобнимающая за плечо невысокого рыжего парнишку. На его голове сияла корона победителей. — Это уникальный случай, когда Победитель из такого дистрикта добровольно вызывается сопровождать ребенка из дальнего, — Луна с улыбкой смотрит на изображение, — но не удивительно, что с таким чудесными наставником Авель стал первым в своем дистрикте Победителем. — К слову, на Туре вместе с Авелем появилась не Помни, хотя мы очень ждали ее появления, а другой победитель из все того же Второго дистрикта — Кауфмо! Он был ментором погибшей во время Кровавой бани напарницы Авеля по дистрикту, — Солнце щелкает пальцами и указывает себе за спину, где появляется фотография Кауфмо, — по его словам, Помни серьезно заболела, поэтому мы желаем ей скорейшего выздоровления! — К сожалению, недавно мы получили новость из Второго дистрикта, которая повергла в шок огромную фанбазу Кауфмо, — Луна тяжело вздыхает, — во время ужасного пожара в его доме, Кауфмо погиб. Для всех нас это ужасный удар и трагедия. Мы никогда не забудем как часто этот великолепный Победитель смешил нас своими шутками. Зал реагирует громким вздохом и аплодисментами. Для них это не больше чем смерть одного из их любимых персонажей фильма, вовсе не человека, у которого была такая же настоящая жизнь, как и у них. — В память о нашем, — Солнце запинается, — ладно, прежде всего, о моем любимце, мы предлагаем посмотреть сцены из его Игр — 65 Голодных Игр, которые прошли почти десять лет назад! Кадры сменяются один за другим. На всех — юноша со светлыми волосами и смеющимися зелёными глазами. Кадры с Игр, где он с мечом, кадры с Тура, где она машет руками фанатам, домашние фото с близкими и многочисленные кадры, сделанные прессой в Капитолии, когда Кауфмо приезжает в качестве ментора новых трибутов. Видеоролик заканчивается его лицом в черной рамкой и надписью — вечная память победителю Игр. Едва экран гаснет, Солнце улыбается — так ярко, словно минуту назад она и не скорбела о чужой смерти. — Друзья, сегодняшний выпуск, по истине удивительный, потому что сегодня, — она делает театральную паузу, — к нам в студии прибыли уникальные гости. — Встречайте, президент Панема Кейн и новый Учредитель Голодных Игр — Кингер! Аплодисменты, друзья, аплодисменты нашим гостям! Крики в зале становятся настолько громкими, что заглушают музыку, под которую выходят двое мужчин. Первый невысокий, лощёный, в сияющем красном фраке с широкой улыбкой и фальшивой манерностью, второй — помладше, повыше. Худощавый, нескладный, долговязый. У него растерянный вид, словно он и не понимает где вообще находится. Странный выбор для учредителя Игр. Ведущие пускаются в долгие любезности, глупые вопросы и несмешные шутки. Когда дело наконец доходит до дела, Кингер выглядит уставшим, и все внимания зала приковывает к себе Кейн. — Знаете, Игры — это наша традиция, — чувственно выдыхает он, — она восходит… к очень трудным периоду нашей истории, но… благодаря ей мы смогли излечиться. Когда-то это было напоминанием о восстании, ценой, которую обязали платить все дистрикты, но по-моему все жто в прошлом, — он улыбается, — сейчас Игры обеспечивают наше единство. Зрители кричат от восторга. Кейн подмигивает в ближайшую к нему камеру. — Мистер Кингер, в этом году вы впервые встаете на роль учредителя Игр, скажите, нам стоит ожидать от вас каких-то ярких… нововведений? — Я… знаете, когда я был маленьким, моим учителем был Победитель из Третьего дистрикта, — совершенно невпопад отвечает Кингер, — он научил меня программированию и всему, что я вообще знаю. Так что да, эти Игры, помимо измененных правил, будут представлены для вас в совершенно новом формате. Солнце и Луна переглядываются, в глазах непонимание. Кингер растягивает губы в расслабленной улыбке. Кейн откашливается. — Мы бы не хотели, чтобы какие-то спойлеры просочились в инфополе сейчас, когда Игры пока в разработке, но поверьте, они действительно вас удивят. Кингер настоящий профессионал. И, если мое профессиональное чутьё меня не подводит, а оно меня редко подводит, эти Игры будут феноменом. — Хранить интригу, отлично понимаем вас! — смеётся Солнце, — что ж, нас придется подождать, друзья! — И мы готовы ждать, — рядом с Кейном голос Луны стал звучать мягче и глубже, а сама она придвинулась ближе, — господин президент, но что о новых правилах? Мы все собрались здесь, чтобы узнать, что вы придумали для нас в этом году. — О да, конечно, — Кейн улыбается еще шире, — дамы и господа, близятся 75 Голодные Игры и, по традиции, каждые 25 лет будет устроена Квартальная Бойня, чтобы каждое поколение помнило о тех, кто погиб, восстав против Капитолия. Каждая Квартальная Бойня будет отмечена особыми Голодными Играми, и теперь в 75 годовщину победы над мятежниками мы празднуем Третью Квартальную Бойню! — зал аплодирует, — напоминанием, что даже сильнейшие не могут превозмочь могущество Капитолия, на эти Игры, — он поднимается с места, выходя в центр сцены, его голос, усиленный в сотню раз режет слух, он улыбается, наслаждаясь каждым, произнесенным словом, — трибуты обоего пола будут избраны из числа победителей прошлых лет в каждом дистрикте! Победители должны явиться на Жатву век зависимости от возраста, состояния здоровья… Трансляция обрывается. Джекс выключает телевизор. Кейн не умеет останавливаться. В этот раз он пьет три таблетки вместо одной.

***

В Играх нет Победителей. Никогда не было и не будет. Только выжившие, и выжившим на Играх быть совсем не легко. Груз ответственности ломает позвоночник, постоянный контроль, окружающий каждый твой вздох, разрушает любые понятия о приватности. Убийство — страшное испытание для любого человека. Убийство одного человека ужасает, что говорить о двадцати трех будучи совсем юным ребенком. Помни было восемнадцать, когда она победила на 68 Играх, Джексу шестнадцать на 66. С тех пор они не прожили ни единого спокойного дня, не единой ночи, не сопровождающейся кошмарами с воспоминаниями о том, через что им пришлось пройти, будучи совсем юными. После Игр Помни забыла какого это — принадлежать себе. Быть свободной и счастливой. Быть настоящей, без лживых улыбок на камеру, без наигранного смеха над чужими шутками, без заученных наизусть лозунгов, от каждого из которого хотелось блевать. Помни не знала по какой причине стала любимой игрушкой Кейна, которую он выставлял на публике как болонку на конкурс, но знала, что многим другим Победителям приходится в сто раз хуже, поэтому послушно выполняла все указания Президента. Но одному только Богу известно как сильно она ненавидела его и то, что он делает с неугодными. Помни была сиротой, ей было некого терять. Но перед глазами были примеры тех, чьи лица она бережно хранила в памяти. Лица невинных людей, погибших из-за непослушания Победителей. Риббит, Гамигу, Чэд и Макс, семья Джекса, семья Зубл, младшая сестра Кауфмо. С ее Игр минуло семь лет, пять из которых она была ментором — наставником для выбранных на Жатве детей-трибутов. Трое из них погибло, и эти смерти также легли на ее плечи. В прошлом году она добровольно вызвалась сопровождать мальчика не из Второго дистрикта — дистрикта, где всех детей тренировали с самого детства для участия в играх, — а из Двенадцатого — самого дальнего, бедного, дистрикта, в котором за 74 ежегодных игр ни разу не было победителя. Джекс посмеялся над ней тогда. Семнадцатилетний мальчик по имени Авель победил. Искренний, добрый, мягкий и отзывчивый — он был воплощением всего, чем Помни сама хотела бы быть. Едва увидев его тогда, год назад, она прониклась к нему необъяснимой, почти сестринской любовью. Она знала, что такому нежному ребенку, ни за что не победить, он был просто не в состоянии совершить убийство. Но он поразил ее. И ее, и Кауфмо, который вместе с ней сопровождал Двенадцатый — девочку по имени Прим. Каким-то образом, он, примкнув к ребятам из Второго и Первого, Помни была уверена, что благодарить за это стоит их менторов — Джекса и Зубл — сумел дожить почти до самого конца, а затем он сотворил действительно невозможное. Авель был настолько красноречив, настолько убедителен и ярок, что сумел убедить оставшихся троих трибутов сложить оружие, отступить и прекратить убивать «на потеху Капитолию». Едва услышав эти слова, Помни едва не задохнулась от ужаса. — Что, черт возьми, он творит, Помни? — Кауфмо повернулся к ней всем корпусом, — Пом, он… — Знаю, — она смертельно побледнела, — господи, что делать? Кауфмо ничего не ответил ей. Что-то в его лице переменилось, он встал и вышел из комнаты, где сидели все менторы. К ней тут же подсел Джекс, такой же бледный, как и она сама. — Ты должна отправить ему что-то с запиской, он должен заткнуться, — прошипел он ей на ухо, — это вредит прежде всего тебе! — Но я не… Я… Он стиснул ее руку под столом так сильно, что Помни скривилась. Тем временем Авель продолжал. Его слова горели ненавистью настолько горячей, что не оставалось и сомнений в том, что он думал об этом долго. И что поражало больше всего — трибуты действительно отступали. Бросали мечи, лук, стрелы на землю. Одновременно с этим на соседних экранах транслировали происходящее в дистриктах — Восьмой, Пятый, Двенадцатый и Десятый громили центральные площади. Помни плохо помнит происходящее. Учредители Игр запустили на Арену переродков — жутких тварей, которые за пару минут разорвали всех четверых. Игры были обозначены как Игры без Победителя, а затем Авель выжил в лазарете. Чудо или судьба, никто не знал, но спустя месяц с окончания Игр Авель был коронован как Победитель 74 Голодных Игр. — Помни, — рука Рагаты осторожно сжала ее ладонь, — ты и Авель… Знаешь, милая, я думаю тебе лучше держаться от него подальше. Это опасно. Его устранят и… — Что? — Помни выдернула руку, — ты говоришь про человека! Про ребенка! — Да, а мы все еще говорим про Капитолий! — вмешался Джекс, — нужно как можно быстрее заставить Авеля дать интервью и отправить обратно в Двенадцатый, чтобы свести ваши контакты к минимуму. Про него все забудут. — Ты шутишь? — фыркнул Кауфмо, — четыре дистрикта одновременно, а сейчас еще и Одиннадцатый устроили ужасные погромы, там повсюду миротворцы. Кейн это так просто не оставит. — Но сейчас нам нужно сделать все, чтобы это не связали с нами, со Вторым дистриктом, — Зубл опрокидывает стакан виски, — Помни, когда он будет готов дать интервью? — Я напишу для него карточки, — Рагата стискивает пальцами платье, — Лу мне поможет, правда? Лу — эскорт Двенадцатого дистрикта — высокая капитолийка с роскошными ярко-розовыми волосами кивает. Ее всю трясёт от страха, и Кауфмо сочувственно похлопывает ее по плечу. — Не переживай, Помни, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы он дал правильное интервью, — Рагата приподнимает ее за плечи. — Я в порядке, в порядке! Не успокаивай меня, это не моя жизнь в опасности! А жизнь мальчика, ребенка! — Вообще-то твоя тоже, если до тебя вдруг до сих пор не дошло! А этот шкет все равно бы… — Господи, заткнись, Джекс! — Зубл скривилась, оглядывая его с головы до ног. — «Правильное интервью», — протянул Кауфмо, — знаете, а ведь Авель наш шанс. — Шанс? — Наконец все изменить. Шанс стать свободными. — Да вы все просто спятили! — и Джекс выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Стараниями Рагаты Авель дает «правильное» интервью, и это вроде как работает. Все ненадолго стихает, казалось бы, буря улеглась. Помни облегченно выдыхает, расслабляясь в поезде, уносящем ее домой во Второй. — Он единственный победитель Двенадцатого дистрикта, его будут вытаскивать каждый год, — Джекс окидывает их злым взглядом и громко фыркает, — хотите ломать свои жизни — пожалуйста! — Джекс, перестань, — пытается Кауфмо. — Какой бред! Уж не тебе не понимать чем черевато подобное! — Мы не можем всю жизнь бояться, — Помни придвигается ближе к Кауфмо, — возможно, Авель действительно глоток свежего воздуха. — Сойка-пересмешница! — поправляет ее Кауфмо, — символ революции! — Орите об этом погромче, чтобы нас точно расстреляли за измену, — Зубл закидывает ноги на журнальный столик, — вы не забыли, что мы в капитолийском поезде? — Ну хоть кто-то на моей стороне, — облегченно выдыхает Джекс. — Черта с два я тебя поддержу, урод белобрысый! Но что-то в Панаме определённо меняется. Восстания, хоть и не такие сильные, вспыхивают раз за разом, и все они кричат о Сойке-пересмешнице. Полгода проходят в каком-то сумасшедшем бреду, наступает зима и Тур Победителя — ежегодное мероприятие, в течение которого Победитель этого года ездит по дистриктам и отдает честь погибшим трибутам, восхваляет Капитолий и напоминает о том, как важно следовать правилам. Помни чувствовала, что что-то грядёт. Вечером накануне дня, когда она должна была уехать в Двенадцатый дистрикта, в ее дверь постучали. — Джекс? Он широко улыбнулся и оперся плечом о косяк двери. Зрелище было настолько редким и необычным, что Помни потеряла дар речи. Они поссорились после возвращения из Капитолия после Игр и почти не общались. — Привет, Пом-пом, — он щелкнул ее по носу, — как ты? Как дела? — Что ты хочешь? — она отступила назад и нахмурилась. — Я подумал, мы могли бы поужинать, — его улыбка стала шире, — поболтаем, обсудим новости, я приготовил лазанью. Твою любимую. — Что с тобой? — она опешила, — если ты хотел перес… — Нет! — тут же перебил ее Джекс, и улыбка слетела с лица, — я хочу поужинать со своей соседкой. Это такая большая проблема? — Эм, нет? Ладно, окей, я подойду через десять минут. — Буду ждать! И это правда был приятный вечер. Они болтали, смеялись. Помни казалось, что его подменили, настолько он был заботливым и обходительным. Что-то фальшивое чувствовалось в воздухе, что-то странное, необъяснимое, Помни игнорировала зудящее чувство опасности. Для их отношений это был почти единичный случай, поэтому она старалась сделать все, чтобы запомнить этот вечер навсегда. Затем с ней что-то случилось. Голова стала ватной, мысли запутались. Ее замутило, а затем она просто провалилась в беспямтство. Она проснулась спустя двое суток в спальне Джекса. На все вопросы он давал лаконичные ответы — отравилась, упала в обморок, уснула. Вместо нее в Тур Победителей отправился Кауфмо. Джекс, разумеется, все отрицал, но Помни была готова поклясться, что они оба имеют к этому отношение. Кауфмо давно хотел пообщаться с Авелем, хотел распалить пламя революции сильнее, а Джекс был его лучшим другом, так что картинка складывалась вполне ясно. — Ты отравил меня, — она отобрала у него тарелку с супом, — что ты мне подсыпал? — Не понимаю о чем ты, — и грустно проследил взглядом за ложкой, которая перекочевала из его рук в руки Помни. — Вы с Кауфмо сговорились, и ты что-то со мной сделал. Как ты мог? Ты мог причинить мне вред. Ты хотел что-то… — Ничего я не хотел, не выдумывай и ешь, — он поднялся с места, — а потом спи. — Я пойду домой, — отрезала Помни. — Да перестань! В чем твоя проблема? Я помогаю тебе, ничего не делаю, оставайся, ты еще не здорова! — Проблема в том, что ты лживый кусок дерьма! Тур Победителей усугубил ситуацию. Вскоре локальные восстания вспыхнули даже во Втором. С каждым днем становилось только хуже. Кауфмо вернулся из Тура сам не свой. Через неделю приехал Президент Кейн, а через две его дом сгорел ночью вместе с ним. Это был ее последний близкий человек, её единственный друг, почти что брат. Сердце разрывалось от боли, она рыдала сутками, утыкаясь лицом в подушку. Спустя три дня к ней пришел Джекс. Он застал ее как раз в тот момент, когда она, рыдая перед зеркалом, отрезала длинные темные волосы кухонным ножом. Они оба не проронили ни единого слова в тот вечер, даже не встретились взглядами. Джекс осторожно сжал ее запястье, вынуждая выпустить нож. Пряди клоками валялись на полу, лицо опухло, а слезы продолжали катиться по щекам. Она смутно помнила как он усадил ее на стул, а затем равнял ей концы и челку, как умывал ее лицо, а затем ушел, так ничего и не сказав. Вечером того же дня, накинув на плечи куртку, она идет к дому Кауфмо. Почерневший, кое-где провалившийся и покосившийся. Она открыла дверь своим ключом и вошла внутрь. В нос тут же ударил запах гари и пустоты. Помни передёрнуло. Все дома в Деревне Победителей были типовыми. Два этажа, мансарда и подвал. Расположение спален, мебель, обои — все было одинаковым в каждом из них. Но дом Кауфмо отличался. Он разрисовал стены, насажал цветов, заставил все фотографиями и фигурками. Его дом отличался теплом и уютом, Помни любила его. Ее дом, дом Зубл были пустыми и холодными, не живыми. Дом Джекса и вовсе наводил на непонятную тоску с тех пор, как он выкинул большую часть мебели во время нервного срыва пару лет назад. Помни ласково провела пальцами по полке, которую пламя почти не затронуло. Десятки фотографий. С ней, с Риббит, с Джексом. Сердце сжалось от боли. Если бы в Тур с Авелем поехала она, она бы возможно сумела предотвратить произошедшее. Кауфмо не заслуживал такой смерти. Схватив несколько рамок, она вытащила фотографии. На обратной стороне были написаны даты и место, где фото были сделаны. Она забрала почти все фото, где они были втроем — он, она и Риббит. Все фотографии, где был Джекс она оставила на месте. Почему-то она была уверена, что он тоже придет сюда. Фото, где она и Кауфмо были вдвоем ощущались ненастоящими. Этот человек еще недавно был рядом с ней, заботился и беспокоился о ней, а вчера они похоронили пустой гроб — останки тела так и не нашли. Джекс не пришел на похороны. Она перевернула фото, где они оба были запечтелены на берегу лесного озера. Фотографировала Риббит. Но на задней стороне вместо даты значились три слова — «Не верь Джексу». Помни застыла. Следующее фото, где они вдвоем — «Не верь Джексу». И снова, и снова. Но на прочих фотографиях такой надписи не было. Только на тех, где они вдвоем. — Вы плохо поступили, Кауфмо, — Помни сделала глоток чая, — если ты хотел поехать в Тур вместо меня, должен был просто поговорить со мной. Вы с Джексом придурки. — Что? — Кауфмо рассмеялся, — о чем ты, Помпон? — Разве это не твоя идея отравить меня, чтобы поехать вместо меня? — Ну и фантазия! Я думаю, Джекс просто не умеет готовить и отравил тебя случайно, милая. — Ну конечно, — прищурилась она. — Поверь, я не имею к этому никакого отношения, — и что-то в лице Кауфмо изменилось. Она сгребла все фотографии в руки и почти побежала к себе домой, даже не закрыв дверь в сгоревший дом Кауфмо. Она громко захлопнула дверь, взлетела на второй этаж, закрывшись в своей комнате на замок. Раскидала фото на полу и повытаскивала все из рамок. Одно за другим — все они были одинаковыми, за исключением тех, где они с Кауфмо были вдвоем. Одно и то же. Не верь Джексу. Ее передернуло. Она открыла окно, впуская в комнату свежий воздух. Дышать становилось все сложнее, перед глазами все плыло. Он не пришёл на похороны, не проронил ни одной слезинки после смерти лучшего друга. Он всегда негативно был настроен против бунта против Капитолия, почему она раньше не поняла, что Джекс бы не стал помогать Кауфмо. Джекс подставил Кауфмо, воспользовался ее доверием. Джекс убил Кауфмо.

***

Помни нравилась эта власть, нравилось чувствовать, как под пальцами бьется чужой, сходящий с ума, пульс, нравился ужас и неверие в глазах напротив. Ей нравилось причинять боль этому человеку, потому что то, что испытывала она в эту самую секунду, было в сто раз хуже. — Ублюдок, — шипела она, приближаясь к лицу так близко, что почти касалась губами, — мерзкий выродок! Пальцы разжимаются. Джекс тут же хватает ртом воздух и заходится в кашле. Его руки перехватывают запястья Помни, требуя себе лишнюю секунду перевести дыхание. Зрачки, сузившие до состояния точки даже после дозы, принятой им с утра, беспокойно бегают по ее лицу. — Еще? — хрипит он, а по губам расползается улыбка. Это окончательно срывает Помни крышу. Она рычит, едва сдерживая себя от крика, хватает его за грудки, приподнимает, а затем бьет затылком о пол. Еще раз, еще. Снова и снова. Джекс смеется. Даже сейчас, в своем самом уязвимом положении, без оружия, под ней на полу в своем собственном доме, без малейших попыток к сопротивлению — продолжает смеяться. — Какая же ты тварь! — Помни не замечает как в определенной момент по ее щекам покатились горячие слезы, — как ты мог? Он был твоим лучшим другом! Взгляд Джекса помутнел от боли, он с трудом фокусируется на ее лице. Руки, до этого крепко сжатые в кулаки, сжимаются на ее бедрах. Он пытается заземлиться, вернуться в рассудок, ощутив пальцами ее холодную после зимней улицы кожу. Улыбка в этот раз слабая: — Чокнутая, — бормочет он. — Не могу поверить, — Помни хватается за голову, крепко стискивает виски, — я не могу в это поверить! В смерти Кауфмо был виновен Джекс. Помни не помнила как выбежала из дома босиком, в домашней одежде, не помнила как перебежала заснеженную улицу и забарабанила в дверь напротив, не помнила как Джекс открыл ей дверь и как она повалила его на пол, мечтая задушить. — Зачем? — прокричала она и, сжав кулак, со всей силы ударила его по лицу, — зачем? Он ничего не ответил. Взгляд остекленел. Он смотрел на нее убито. Помни бы хотела его убить. Еще один удар. Джекс не сопротивлялся, даже не сжимал пальцы на ее бедрах, просто смотрел. Как она раз за разом бьет его кулаками по лицу. — Лжец! Ублюдок! Выродок! — оскорбления сыпались из нее непрерывным потоком, смешиваясь с его кровью и ее слезами — ненавижу тебя! — Правда? — впервые реагирует он. Помни замирает. Он вздрагивает. Наконец-то реагирует. Прилив ярости стирает все границы. — Ненавижу! Всегда ненавидела! И всегда буду, клянусь, — она скользит рукой вниз, к его бедру и быстро находит раскладной нож, который он всегда носит с собой, — с тех самых пор, как ты отвернулся от меня после победы! Пальцы на ее бёдрах сжимаются, а Джекс улыбается. Зло, обиженно. Он пытается смеяться, но кровь, стекающая по горлу, мешает. На его изуродованном лице влажно сверкают глаза. — Я об этом нисколько не жалею! Щелчок — нож у его горла. Джекс моментально расслабляется. Руки соскальзывают на пол, улыбка исчезает. Он просто смотрит на ее лицо, осматривает каждый сантиметр запоминает. — 8 лет, — выдыхает он, — ненавидишь меня 8 лет. — Почему ты это сделал? — выдыхает она, — Джекс, какую цель ты преследовал? Ты что-то знаешь? Этого хотел Кейн? Ответь! Джекс нервно дергает плечом. — Я не обязан перед тобой отчитываться! — Я убью тебя, — без эмоций, без ярости, с чистой уверенностью. — Убей, — также спокойно отвечает он. И закрывает глаза. У Помни перехватывает дыхание. Его рука смело находит ее, сжимает запястье и крепче прижимает лезвие к своему горлу. Дергается кадык. — Чтобы ты не передумала. — Презираю, — к лицу Помни приливает жар, — презираю тебя до дрожи, Джекс, я тебя ненавижу. — Хватит трепаться! — его рука начинает дрожать, — закрой рот и сделай уже то, что должна! Давай! — Отпусти! — она пытается сбросить его руку, — отпусти! — Убей, наконец, трусливая сучка! — он давит крепче, на коже выступает кровь, — сделай это! — Джекс! — ее захлестывает паника, — Джекс, отпусти! Давит еще сильнее. Ярость утихает, уступая место страху. Помни теряется, а рука с лезвием, направляемая Джексом, причиняет ему все больше вреда. Ей становится жарко. Глаза закрыты, он даже не смотрит на нее, на Помни накатывает отчаяние. — Джекс! — голос сквозит напряжением, — Джекс, остановись! Феликс! Даже забытое годы назад имя не останавливает его. Помни сопротивляется изо всех сил и удивляется — в какой момент Джекс стал сильнее, чем она? — Джекс! — она почти кричит, — Джекс, мне страшно! И пальцы тут же разжимаются. Нож падает на землю рядом с его лицом с тихим лязгом, он открывает глаза. Помни вскакивает и отшатывается к двери. Ублюдок. Только этого и ждал. Он ждал, когда она проявит слабость. Он снова победил. Помни разворачивается на пятках и, громко хлопнув дверью, оставляет его одного на полу в пыли и крови.

Джекс разочарованно выдыхает. Голова раскалывается. Затылок ноет, лицо ужасно болит, шея пульсирует надрезом. Лучше бы она его убила. Как он этого хотел.

Оставшись наедине с собой, он заходится в истерике. Соленые капли раздражают свежие раны, заставляют шипеть от боли. Все это ничто, по сравнению с тем, что он чувствовал в эту самую секунду. Он действительно убил Кауфмо.

Едва перешагнув порог дома, Помни упала на колени и вцепилась пальцами в волосы. Взгляд замылился, ее трясло. На улице валил снег, завывал ветер. Она дрожала — то ли от холода, то ли от страха, то ли от отвращения. Смогла бы она действительно убить Джекса? Задушить, избить, перерезать ему горло? Что бы она делала, когда он умер? Осталось бы у нее хоть что-то в этом мире? Нет. Кроме него, у нее ничего не было. И от этого ей стало тошно. Предатель. Он предал ее. Он подставил Кауфмо. Помни казалось, что Джекс искренне беспокоится за Кауфмо, что он дорог ему. А был ли вообще ему хоть кто-то дорог? — Ты любишь меня? — ее руки дрожали. Джекс поднимает глаза и прищуривается. Выражение его лица не меняется, но кажется, будто улыбка стала выглядеть напряженной. — Глупый вопрос, не находишь? — Я хочу знать, пожалуйста, — Помни чувствует, как бешено колотится ее сердце в груди, — ты помнишь… — Помни, — останавливает ее Джекс, — не поднимай этот вопрос. Никогда. Нас обоих устраивают сложившиеся между нами отношения, не будем усложнять, — а спустя секунду добавляет, — тебе бы не понравился мой ответ. И она больше никогда не спрашивала.

***

Шею ломит от сна в неудобном положении. Шесть часов она спала лицом в стол на кухне, так и не переодевшись. Помни выпрямляются и морщится от ноющей боли. Она самая настоящая дура. На самом деле, у нее не было никаких доказательств. Джекс вполне мог оказать и не виновным, просто совпадение. Между ним и Какфмо могло что-то произойти. К черту! Кристин с трудом откопала в недрах тумбочки что-то похожее на аптечку, переоделась и снова вышла на улицу. Середина января. Успело стемнеть. Кристин поёжилась от холода, приобняла себе руками и застыла на пороге чужого дома. Они никогда не дрались. А произошедшее и дракой нельзя было назвать, скорее избиением. Он злится на нее? Дверь со скрипом открылась. Она сразу нашла глазами Джекса. За шесть часов он не сдвинулся с места, только поменял позу. Прижавшись спиной к стене, он бездумно пялился на стенку, даже не потрудившись стереть кровь с лица. Он медленно поднял на нее заплывший взгляд и усмехнулся: — Пришла добить меня? — раскинул руки в сторону, — на этот раз доведи дело до конца. — Ты бы не позволил мне убить себя, — она закрыла за собой дверь, — слишком любишь себя, чтобы умереть так… непафосно. — Ты меня совсем не знаешь, — он пожал плечами, — бесит, что все время делаешь вид, что это не так. — Возможно, мне просто хочется понимать тебя, — она опустилась на корточки рядом с ним, с удивлением замечая как его руки пробивает легкий тремор, — прости. — Ну какая же ты… — он раздраженно втягивает в себя воздух, — перестань быть тряпкой, я все еще предатель и продажная шлюха Капитолия, да? — Я не знаю, — она прикрывает глаза, — мне очень жаль, Джекс. Я не знаю что со мной. Я не хотела избивать тебя, мне так жаль. Прости меня. — Умолкни. Помни внимательно осматривает его лицо, с отвращением замечая, что это правда. Он действительно худший человек, которого она когда-либо знала. Он жертвовал абсолютно всем ради собственного благополучия, он был бессердечным ублюдком, который за всю жизнь не сделал никому ничего хорошего. Кроме нее. Между ними было много всего. Он отворачивался от нее, издевался, игнорировал, отталкивал ее, никогда не подпускал слишком близко, но никогда не вредил. За всю жизнь он совершил столько дерьма, что было даже удивительно — как ничто из всего этого не навредило ей. Она всегда оставалась в стороне от последствий его поступков. Кристин знала, что у него теперь никого нет. Только она. Они были одинаковыми. Она сжимает его руку, переплетает их пальцы. Джекс смотрит удивлённо — в их отношениях именно Помни была противником любых проявлений нежности. — Теперь у меня никого больше нет, — признаётся она. — Пф, — он вырывает руку и раздраженно закатывает глаза, — жаль тебя. Я надеялся, что ты наглотаешься таблеток. — Глупо слышать это от тебя. В прошлый раз ты рыдал, когда я сделала это. Джекс нервно улыбается: — Ты пользуешься мной и моими чувствами, — обвинение звучит настолько глупо и абсурдно, что Помни не сдерживает издевательского смеха. — У тебя их нет. — Я бы этого хотел. Она старается не причинять ему боли, нанося заживляющую мазь на его лицо, бинтуя затылок и шею. Прошло столько лет, а она все еще любила его. Она презирала эти чувства, которые когда-то были взаимными. Презирала за то, что теперь та взаимность была отголоском настолько далеким, что уже и не вспомнить. Она засыпает на его плече. Много лет назад они договорились строго соблюдать черту в их отношениях. Ничего, кроме секса и товарищества. Они даже не друзья. И они оба соблюдали этот договор.

Джекс ненавидел это. Ненавидел Помни, ее договор, ее идеи и их отношения. Он бы хотел уйти, хотел бы больше никогда не спать с ней, потому что это было больнее, чем быть чужими. Но это была единственная доступная близость. Безопасная. Разрешённая ему Помни. Они спали, разговаривали на поверхностные темы и шутили. Иногда она позволяла и себе, и ему поцелуи.

Не в губы. Главное правило — они никогда не целовались. И каждая попытка Джекса обрывалась скандалом и ее громким уходом.

Джекс предпочёл бы быть мертвым.

Она спала беспокойно, сжимая руками ткань его толстовки. Лицо покалывало от мази, завтра все следы ее нервного срыва исчезнут с его лица. Джекс несмело скользит рукой по ее лицу, убирая пряди с лица.

Он не знал чего хотел на самом деле. Если бы Помни покончила с собой, он был бы рад. Тогда бы и он наконец мог бы уйти, возможно, в следующей жизни им повезло бы больше. Такой сценарий он всегда рисовал в своей голове. Но несколько лет назад, когда она действительно попыталась, он испытал самую сильную боль на свете.

У них никогда не будет семьи, общего дома, тем более детей. У них нет будущего, им запрещено его иметь. Ради чего они живут? Ради отношений, построенных на сексе и одиночестве? Джекс ненавидел и то, и другое.

— Нет! Она резко отшатывается назад, их губы не встречаются. Джекс открывает глаза, скользит по ее лицу и мягко улыбается, словно она рассказала ему шутку. Его пальцы нежно очерчивают ее лицо, обхватывают щёки. — Что? Что такое? — Не целуй меня, никогда, — она убирает его руки, — просто секс, окей? Без… этого. Слова доходят до него не сразу. А когда он осознает смысл, его накрывает. Он отталкивает ее в сторону и почти убегает из ее дома. Падает на пол ванной и рыдает, позорно скуля, кусая губы. Когда-то она любила его, когда-то хотела целовать, когда-то дорожила им. Теперь он просто единственный вариант не сойти с ума от одиночества. Настолько ей неприятный, что она брезгует даже целовать его в губы. Его вина. Кроме себя винить некого. Все честно. И на следующий день, чтобы иметь право хотя бы прикасаться, он соглашается. Она редко остается на всю ночь, но утром они просыпаются на диване вместе. Помни быстро выпутывается из его объятий и уходит на кухню. В такие моменты, настолько редкие, что по пальцам можно было пересчитать, Джекс представлял, что Игр не существует, и они просто… В тот день Кейн объявляет о новых правилах.

***

— Открой, Помни! — он барабанил в дверь уже сорок минут. Помни зажимала уши руками и до звёздочек жмурила глаза. От молитв, которые она шептала себе под нос, пересохли губы, она раскачивалась вперед-назад, пытаясь заглушить все — от криков Джекса до собственного вопящего от ужаса сознания. — Я сломаю дверь! Помни окончательно потеряла всякую надежду. Никогда не забыть тот первобытный ужас, который она испытала, когда ее имя прозвучало на Жатве. Те две ужасные недели в аду, которые она провела, ожидая смерти на Арене, не стереть из памяти. Убийства и кровь, которая словно впиталась в ее кожу, никогда не смыть. Если ей придётся пережить все это снова, она… просто не выдержит. — Помни! И он всё-таки выламывает дверь, врываясь в ее спальню. Секундное замешательство, он потирает ушибленное плечо, осматривает комнату. Закрывает окно, сдергивает с кровати одеяло и отряхивает его от снега. Затем накрывает Помни, без лишней нежности. — Что с тобой? Из-за новых правил? — кривится он, — кончай, во Втором дистрикте самое большое количество живых победителей на данный момент, какова вероятность, что трибутом окажешься ты? — Выше, чем в прошлый раз, — выдыхает она и поднимает злые глаза, — не ври самому себе, тебе тоже страшно! — Всем страшно, — отрезает он, — но устраивать истерику уже слишком, Помс. Она поднимается на ноги и встает перед ним, впервые возвышаясь — Джекс сидел на кровати. Он смотрит спокойно, улыбаясь, как обычно. Помни бесит его спокойствие. И ее бесят собственные мысли — в чем она его подозревает? — Все из-за Кауфмо и Авеля, — она прикрывает глаза на секунду, — я виновата, все из-за меня, я не остановила их. — Серьезно? Ты думаешь, они изменили концепцию за два дня? Все давно спланировано, Помни. Убийство Кауфмо в том числе, — он откидывает со лба волосы. — Ты что-то об этом знаешь? — придуривается она, — Джекс, что произошло во время нашего ужина? — Давай, скажи это. Скажи четко — в чем ты меня подозреваешь? — Кауфмо не хотел ехать в Тур, это ты все подстроил, я права? — Помни, проспись! — он тихо посмеивается, начиная вставать, — ты совсем… Она бьет его в грудь, заставляя упасть спиной на кровать и за секунду оказывается сверху. Раскладной ножик щёлкает в пальцах, а затем холодное лезвие утыкается ему в шею. — И что это? — Джекс закатывает глаза, — что дальше? Опять драка? Валяй! — Джекс, я просто хочу спокойно поговорить и получить ответы, — она прикрывает глаза, — не убегай. — Ножик способствует спокойному разговору? — он вскидывает бровь и сжимает ее бедра, — не сходи с ума, слезь и дай мне уйти, пока мы не поругались. — Я точно знаю, что ты специально подстроил отъезд Кауфмо, что ты подсыпал мне ту дрянь, которую пьешь сам. Ответь — зачем ты это сделал? Ты специально подставил Кауфмо? Помни откидывает лезвие в сторону и упирается руками в его грудь. В голове сотня мыслей. Кажется, она сходит с ума. Ей всегда казалось, что Джекс один из немногих людей, кому она могла полностью доверять. Злой, закрытый, лживый и искусственный до самого основания — она не знала какой он на самом деле. — Объяснись. — Повторяю — я тебе ничем не обязан, — он фыркнул, зрачки широкие — он опять пил таблетки с утра. — Джекс! — она схватила его за ткань футболки, — клянусь, если ты не скажешь мне причину, я никогда больше не заговорю с тобой. И пусть, пусть мне будет в сто раз хуже, чем тебе, я знаю, что тебя это тоже заставит страдать, так что… — Смело предположить, что это заставит меня чувствовать хоть что-то, — он легко дернул плечом, — придумай что-нибудь поинтереснее. Да и… как долго ты сама протянешь без меня? Помни замерла. Намек был уловлен моментально. Значит так? Она медленно перекатывается на бок и сползает с кровати. Делает два нерешительных шага и поднимает руку, указывая на дверь. — Не злись, дорогая, я просто… Ну знаешь, решил играть по твоим правилам, — он поднимается следом и поправляет одежду, — мне терять нечего, не забывай. Помни не реагирует. Тишина заставляет его переживать. Джекс медленно подходит к ней со спины. Пусть прокричится, чтобы он мог уйти со спокойной совестью. — Забавно, правда? Ты ненавидишь меня, а пойти тебе больше не к кому, — его голос сочится насмешкой, хотя сам он готов вытащить себя все внутренности, лишь бы не ощущать горечь от этих слов. Помни опускает руку, а затем поворачивается к нему. — Почему, Джекс? Почему ты не можешь быть откровенным со мной? Кауфмо уже не вернуть, мы оба на пороге смерти, почему даже сейчас.? Ты не можешь просто объяснить мне причину, — она пытается проморгаться, скрывая слёзы, — у меня и правда больше никого нет, так что я пытаюсь, Джекс, искренне пытаюсь понять тебя. Найти оправдание. Я не хочу презирать тебя, но ты не оставляешь мне выбора. — Не драматизируй. — Джекс, прошу тебя! Я не прошу тебя о многом, только об одном ответе! Джекс, он был твоим другом. И я. Я тоже им была. Почему? — она шмыгает носом, — почему ты заставляешь каждое чувство к тебе превращаться в отвращение? Разве ты не хочешь, чтобы тебя люб… Он толкает ее к стене, возвышаясь сверху, рука сжимается вокруг ее тонкого горла. Он даже не пытается делать больно — не давит, не душит. Между их лицами пара запретных сантиметров. Эти отношения гнилые до основания. — Какого это — спать с кем-то, кого ты сильно ненавидишь? — выдыхает он. — Ты и сам можешь ответить на этот вопрос, — Помни накрывает его руку своей, как быстро они поменялись ролями — теперь он «угрожает» ей, — мы в одинаковом положении, Джекс. — Нет, — он смеется, — я тебя не ненавижу. — Неужели? — она следит за безумно дрожащими зрачками в светло-карих глазах, — может, ты меня любишь? — Запретный вопрос, — и ухмылка становится шире. — Тогда я решу, что да, — шепчет она, чувствуя как его хватка на ее шее слабеет, — сдаёшься? Его руки перемещаются на ее плечи, сжимая их с двух сторон. Помни становится жарко. — Ты можешь делать и думать что угодно, Помни, — его лицо не выражает абсолютно ничего — успокоительное, — но тогда я поцелую тебя, и что ты тогда со мной сделаешь? Она тут же начинает вырываться. Самый большой запрет, единственная преграда, которая оберегала их обоих от падения. Нельзя позволить ее сломать, а Джекс сделает это — просто чтобы посмеяться потом. Он всегда так делает. — Нет! — и он заливается хохотом, прижавшись лбом к ее плечу. Она чувствует как он касается губами изгиба ее шеи, ключицы, как находит бьющуюся вену. Как всегда осторожно, едва касаясь. Помни злится, упираясь руками ему в грудь. — Хватит! — Тебя тошнит от меня так сильно, Помс, — он смеется, продолжая покрывать поцелуями её шею, приближаясь к подбородку, — я бы предпочёл сдохнуть, чем ощущать это! Как ты не блюешь каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе, а? — руки скользят вверх по плечам, касаются шеи, — тебе противно? Противно чувствовать мои руки, мои губы? Скажи! — Хватит, Джекс! Это не смешно! — Знаю, ты брезгуешь, — снова задушенно смеется, а Помни кажется, что он собирается задушить ее, хотя голос спокойный, а поцелуи по-прежнему мягкие, только руки трясутся, — ты бы предпочла мне Гамигу, да? Или Риббит. Или Кауфмо? Кто угодно, лишь бы не я, — он целует ее в щеку, — но это всегда я. — Ты мне отвратителен, — признается Помни, и Джекс замирает. — Значит, — он отстраняется, делает шаг назад, — больше не приходи ко мне. Я не желаю продолжать наши «встречи», — демонстрирует кавычки, — увидимся на Жатве. И он выходит из спальни. Помни бросается за ним, застаёт его на лестнице. Он смотрит на нее сверху вниз так, словно победил. Словно подтверждение ее отвращения к нему, это успех, а не неудача. — Ты сам все разрушил! — злобно выдыхает она, — это ты виноват! Во всем, что случилось! Только ты, не смей винить в этом меня, я пыталась! Он стискивает зубы, его трясет: — Да. Да, ты права, — он сжимает руки в кулаки, — вот только у меня не было выбора! У меня его никогда не было! С тех самых пор, как мое имя прозвучало на Жатве, этот выбор у меня отобрали! И в этот раз, — он запинается на секунду, словно решая, озвучивать или нет, — с Кауфмо у меня его тоже не было. Но я делал все, — и голос срывается на, — все, чтобы он был у тебя. На следующий день Джекс сбегает в Капитолий. Помни остается одна.

***

Лето наступает внезапно. Дни до Жатвы пролетают незаметно. Ее трясло. Ноги ощущалось ватными, а голова чугунной. Помни не спала всю ночь, прокручивая в голове все возможные сценарии сегодняшней Жатвы. Она надеялась, что больше никогда не переживет этого чувства — ожидания неизбежного. Всего было 5 живых женщин-победительниц и 7 мужчин. Помни молила Бога о том, чтобы вытянули не ее имя. И не Зубл. И, разумеется, не Джекса. Боже, это разобьёт ее сердце. Дорога от деревни до Академии шла через знакомый ей с детства лес. До начала церемонии еще было время, и Помни свернула с дороги на тонкую извилистую тропинку, уходящую вглубь, к озеру. Лето в этом году было жарким даже здесь, в горах Второго дистрикта. Она расстегнула верхние пуговицы рубашки и глубже вдохнула свежий утренний воздух. Возможно последний раз. От страха ее мутило, пейзаж перед глазами сливался в единое пятно. Мышечная память и привычка, заместив зрение и ориентацию в пространстве, вывели ее на берег. Она замедлилась, с трудом перебирая ногами по песку. Ровная гладь озера завораживала. Помни улыбнулась и прикрыла глаза, подставляя лицо ласковым и мягким солнечным лучам. Она бы с удовольствием сейчас легла на песок и провалялась тут целый день. Возможно, если судьба будет к ней милостива сегодня, она сделает это завтра. Пальцы ловко расправились с пуговицами на рубашке, и она отправилась в песок. Следом обувь и штаны. Внезапный порыв ветра заставил её слегка поёжиться. Вода в озере теплая и прозрачная. Мысли спутываются в несвязный клубок, мышцы напрягаются, и Помни не замечает, как доплывает до середины озера. Переворачивается на спину и снова пытается выровнять дыхание. Жизнь. Вот она. Спокойная, тихая, мирная — о которой Помни мечтала. Она всегда задумывалась — ради чего она вообще живёт? Ради кого? Она никогда не сможет полюбить кого-то открыто и безопасно, подружиться с кем-то, не подвергнув его жизнь опасности. Ее жизнь никто и никогда с ней не разделит, а она себя никому не посвятит. Так зачем? Ради чего она так за эту жизнь хватается? Что в ней ее привлекает? Ответа не было. А жить все-таки хотелось. Уже подплывая к берегу, она видит замершую высокую фигуру человека, которого она хотела видеть меньше всего. Стоит прямо рядом с ее одеждой. Ублюдок. Помни выходит из воды и даже не пытается прикрыть свою наготу — смысл? Он прикрывает глаза ладонью, укрываясь от солнца и ухмыляется. — Доброе утро, Джекс, — мягко здоровается она, стараясь не показывать ему истинных чувств — это всегда плохо для нее заканчивалось. — Скоро полдень, — буднично отмечает он, — как водичка? — Почему бы тебе не проверить? Их взгляды скрещиваются. Помни едва сдерживает кипящую злость. Он пропал на полгода без единой весточки, оставил в момент, когда был нужен ей сильнее всего. Но это был Джекс. И в целом, это было вполне ожидаемо. Но менее больно от этого не становилось. — Отвернись, — четко произносит она. Джекс фыркает, но послушно поворачивается к ней спиной: — Я знаю твое тело наизусть. — Смелое заявление, — Помни выжимает короткие волосы и невольно отмечает, что Джекс снова покрасился — волосы светлые, — хватает же у тебя наглости заговаривать со мной. Она отмечает, что он слегка вздрагивает от этих слов: — Злишься? — Злилась, — соглашается Помни, — а потом решила, что ты не заслуживаешь моих эмоций. Ты не способен оценить их глубину. — Вау, какие драматичные слова, репетировала? — не дождавшись ответа, он протягивает ей сверток ткани, — знаешь, на жатву не ходят в мокрой и грязной одежде. Помни не без удовольствия отмечает, что его рука слегка дрожит. Забирает сверток и разворачивает. Платье. Не ее, у нее никогда такого не было, значит подарок. Она не в силах сдержать короткий смешок. Как типично для него. — И как ты узнал, что я пойду на озеро? — Просто знал. Она натягивает на себя платье, идеально подходящее ей по размеру. Удивительная внимательность. Раньше Помни невольно принимала подобные жесты за его проявления привязанности — тихие, скромные, но многое говорящие. Он знал ее размер одежды, любимый цвет, любимую еду и даже сколько ложек сахара она кладет в чай. Он знал о ней все. Казалось бы, что громче может говорить о любви? Лишь со временем Помни поняла, что это не про привязанность. Джекс поступал так потому что… Да черт его знает почему, но он точно не любил ее. Возможно, в нем были крохотные зачатки привязанности к ней, которые сама она считала скорее привычкой. Но когда любишь кого-то, не бросаешь его в самом уязвимом состоянии, не причиняешь ему боли, не оставляешь в неведении. Помни любила Джекса, она бы с ним так не поступила. Джекс ее не любил, поэтому делал, что хотел. Их отношения — хлипкие, изуродованные, грязные — даже дружескими назвать было нельзя. Знакомые, соседи, едва ли товарищи. Их связывали секс, работа и, как и всех Победителей Игр, необходимость во всем беспрекословно подчиняться Кейну и Капитолию. — Застегни, — она поворачивается спиной к Джексу. Спустя секунду чувствует как его пальцы, едва задевая ее спину, начинают медленно застегивать крохотные пуговки. Она чувствует его дыхание на своей шее — ему пришлось согнуться. — Мне нравится это место, — признается он, ненавязчиво, как бы случайно, задерживая касание с ее кожей дольше, чем положено, — я бы хотел построить здесь дом. Помни хмыкает: — Я тоже. — Знаю. И этому «знаю» можно было придумать сотню разных значений вплоть до «знаю, поэтому и хочу, чтобы это был наш дом, общий». Помни смешат собственные мысли. В случае с Джексом «знаю» — это всего лишь «знаю». Без смысла, без подтекстов, без метафор. Он просто знает. Все о ней. Закончив с пуговицами, Джекс моментально отстраняется и делает шаг назад. Строго соблюдает установленные ею правила — никакой нежности, никаких излишних касаний, никаких поцелуев. Они просто спали в моменты, когда выносить одиночество и тяжесть бремени Победителя становилось слишком тяжело. Так Помни обезопасила себя и свое сердце — когда все сводится к чисто физиологическому взаимодействию, сохранить нежные чувства в тайне проще. Джекс согласился с ней не сразу. Но в конце концов, у него не осталось выбора.

Он это ненавидел. Боже, как же он ненавидел это. Он задыхался от безысходности и умолял Бога прекратить его страдания.

Помни сложила вещи, в которых пришла и положила на камень. Подхватила обувь и направилась прочь, с пляжа, не удостоив его взглядом. Он засмеялся и догнал ее, ухватив за запястье. Место, где он коснулся ее, вспыхнуло, и Помни вырвала руку прочь, зло уставившись на него. Он незаметно дернулся, но широкая улыбка на лице сохранилась. — Тебе идет, замечательно выглядишь. — Спасибо, Джекс, у тебя великолепный вкус, — она сделала излишне театральный реверанс, — теперь я могу идти? — Я хочу поговорить, — не без труда произнес он, — как знать, вдруг это наш последний раз, Пом-пом. И нужно же было добавить эту идиотскую фразу в конце. — Джекс и желание поговорить, что-то новенькое, — она поворачивается к нему лицом, — где же ты был полгода, когда говорить хотела я? — Соскучилась? — он нервничал, и так плохо это скрывал. Помни фыркнула и постаралась выразить взглядом все свое отношение к этой ситуации. — Как же я… — она замолкла, пытаясь подобрать слово, — ненавижу это. — «Это»? — переспросил он, и у него дёрнулся кадык, — меня? Ненавидишь меня? Мне это прекрасно известно. — Пф, — и правда смешно, — о чем ты хочешь поговорить, Джекс?

Не опровергла. Воздуха стало не хватать, как будто кто-то пережал ему трахею.

— Если меня вызовут на Жатве, ты зайдешь попрощаться? Помни удивленно распахнула глаза. Вопрос совсем не в его стиле. Наверняка ему было очень сложно на него решиться. С какой-то извращенной мстительностью, Помни представляет как ему сейчас тяжело ожидать ответа. И она с ним тянет. — Нет. Я говорю тебя прощай сейчас, — ее слова пугают даже ее саму, — даже если никого из нас не вызовут — все равно прощай. — Ты серьёзно? — он наклоняет голову в сторону, улыбка все ещё на лице. — Абсолютно, — она впивается короткими ногтями в ладони, чтобы удержать себя под контролем, — лучше не иметь рядом никого и ничего не ждать, чем иметь кого-то, кто надежды никогда не оправдывает. — Помн… — Сдается мне, я слишком много раз прощала тебе все и шла на встречу, — она делает шаг от него, — прощай, Джекс. — Мы оба знаем, что это чушь, — фыркает он, а улыбка все-таки слетает с лица, — ты не можешь так поступить, это несправедливо. — «Справедливо»? — она пожимает плечами, — как скажешь. Джекс, если на Жатве вызовут меня, я прошу тебя только об одном. Если все, что было между нами за все эти годы, имеет для тебя хоть каплю значения, не приходи прощаться, ладно? И она уходит.

Джекс еще долго стоит на берегу. Он всегда хотел, чтобы она отпустила его. Чтобы ее привязанность к нему ослабла, чтобы ей больше не пришлось мучиться. Он отталкивал ее сотни раз, говорил ввещи настолько отвратительные, что потом часами стоял в душе, раздирая кожу в кровь, чтобы смыть с себя этот позор, делал ей больно, а потом блевал в ванной. А затем он сам приползал к ней и раз за разом запускал сансару, не отпуская от себя ни на шаг. Теперь она поставила точку. Как он и хотел. И это ощущалось как выстрел в сердце. У Джекса больше не было смысла хвататься.