Между разумом и чувствами

Pov — Мозенрат — Чёртов крысеныш… — выдохнул Мозенрат сквозь зубы, прижимая ладонь к пульсирующему плечу. Как нелепо — позволить себе получить удар от уличного оборванца. И всё же в Алладине скрыта какая-то чудовищная сила: хрупкий мальчишка вновь и вновь рушит его замыслы, будто сама судьба играет на стороне этой крысы. Взгляд Мозенрата упал на перчатку. Металл зловеще блеснул, и воспоминания как ядовитые змеи зашевелились в памяти. Пять лет назад он едва не потерял её, дерзнув завладеть телом Алладина. Тогда он слишком поздно понял простую истину: власть — это всегда плата. Кровь, боль, плоть. Ему было всего пятнадцать, когда проклятый артефакт впервые вцепился в него, разъедая кожу и кости. Воспоминания до сих пор стояли перед глазами: он, скулящий от боли, с изуродованной рукой, бьющийся о холодный каменный пол в агонии. Но отказаться? Никогда. Он знал: могущество не приходит бесследно, и лучше позволить перчатке пожирать его плоть, чем вернуться в ничтожество. Он заплатил. Заплатил больше, чем любой здравомыслящий человек рискнул бы. Целое состояние ушло в руки одного из самых искусных воров, лишь бы вернуть то, что по праву должно принадлежать только ему. Мозенрат провёл пальцами по холодному металлу. Перчатка была и проклятием, и благословением, его бичом и его силой. Пусть боль выжигала руку — зато власть обжигала душу. И ради этого он готов был терпеть всё. Мозенрат подошёл к массивному книжному шкафу, и скрип древних полок эхом разнёсся по пустынной тёмной комнате. Он извлёк старинную книгу, страницы которой были пожелтевшими и хрустели при каждом прикосновении. Недавно он наткнулся на ритуал, способный призвать духа войны — сущность, чья сила могла обратить любой бой в триумф, но требовала платы за саму жизнь мага. Война и смерть шли рука об руку, и Мозенрат ощущал, как его собственная магия готова слиться с ними в этом мрачном танце. Он начертил пентаграмму на холодном каменном полу, морозная тьма вокруг сгущалась, словно сама комната затаила дыхание. По сторонам света он разложил древние печати, тринадцать свечей с запретными символами зажглись и бросали длинные дрожащие тени. Маг начал читать заклинание — слова, от которых большинство магов содрогнулись бы ещё до того, как их произнести. Но Мозенрат никогда не знал страха. Тринадцатое произнесение — и пламя свечей угасло, печати зазвенели, воздух задрожал. В центре пентаграммы появилась тонкая трещина, из которой вибрировал силуэт. Мозенрат замер в предвкушении победы над Аладдином… но то, что вывалилось из разлома, было совершенно иным. Белоснежная девушка, словно созданная из света среди мрака, медленно поднялась на локтях. На ней был странный кожаный панцирь с застёжками и карманами, которых Мозенрат не видел даже у самых богатых купцов. Штаны облегали бёдра и ноги, тонкая ткань повторяла каждый изгиб её тела, демонстрируя мышцы, которым подвластны ловкость и сила. На ногах — чёрные ботинки с ровной подошвой и слегка заострённым носком, кожа которых холодно блестела, словно обработанная древней магией, мягкая и одновременно жёсткая. Мозенрат почувствовал, как кровь стынет в венах: перед ним стояло существо, чуждое его миру, и это было одновременно опасно и завораживающе. В этот миг воздух вокруг дрожал от тьмы, а магическая энергия ритуала ожила, словно сама комната стала живой. Он осознал, что ритуал дал ему не могущество, а нечто непостижимое — человека, которого нельзя понять простым взглядом. Его сердце сжалось от смеси тревоги и любопытства. Эта девушка — словно тёмная звезда, возникшая из самой магии войны. Девушка открыла рот, но слова звучали для Мозенрата как бессвязный шум. Однако по её пронзительному, полному ненависти взгляду он понял одно — незнакомка совсем не рада оказаться здесь. Он сжал губы в тонкую линию. «Как я вообще собираюсь общаться с этой дикаркой, если она не понимает ни слова?» — Я — Мозенрат, князь Чёрных Песков, — произнёс он низким голосом, звучавшим как угроза. — Так ты араб, что ли, — презрительно бросила девушка. В её голосе звенела насмешка, а в акценте слышалось чужое, инородное. Мозенрат прищурился, уголок губ дёрнулся в злобной усмешке. — Значит, понимаешь меня… — К моему несчастью, да, — холодно ответила она. Девушка поднялась на ноги, и лишь тогда колдун заметил, насколько она мала по сравнению с ним. Но это не мешало ей смотреть ему прямо в глаза, словно бросая вызов. Теперь, в полутьме зала, он разглядел её лучше. Тёмно-русые волосы падали на плечи, а глаза… зелёные, слишком яркие, слишком живые. Они смотрели прямо в душу, словно хотели вырвать её. — Имя? — резко бросил он. — Ангелина. — Ангелина… Ты чужая здесь, — в голосе Мозенрата зазвучал интерес, смешанный с подозрением. Он чувствовал, что сделал ошибку: вместо духа войны явилась эта… девчонка. — Я из России, — с вызовом ответила она. Мозенрат нахмурился. — Россия? Не слышал о такой земле. Я знаю о Пястах, о Киевской Руси… но Россия мне неизвестна. — Ты издеваешься? Киевская Русь образовалась в 862 году! — она метнула в него взгляд, полный недоверия и ужаса. — И что это за одежда у тебя? Колдун скривился, глаза его сверкнули холодным огнём. — Кто бы говорил, — процедил он. — Я не видел ещё таких чёрных доспехов. Сейчас 965 год, девчонка. — Ложь! — выкрикнула она с яростью, которая на миг заставила его остановиться. — Сейчас 2025! И в этот миг тишина зала стала гнетущей. До Мозенрата дошло — он вырвал её не просто из другого мира, а из самого будущего. Воздух вокруг словно похолодел. Его замысел треснул, уступая место новой, пугающей реальности. POV — Ангелина Мужчины. Как я их ненавижу. Представьте: тянете утренний кофе, читаете заголовки — и вдруг вас затягивает в разлом, из которого выпадает ночь, пыль и чужая воля. Передо мной оказался человек в тусклом тюрбане, с лицом, натянутым, как маска. Он объявил себя властелином этих земель и потребовал, чтобы я подчинилась. Первая мысль — распороть ему эту маску и стереть с лица всю эту самодовольную ухмылку. — Ты меня слышишь, девчонка? — голос его был как хлыст, возвращал в реальность. — Будешь слушаться меня. Хочешь жить — подчиняйся. Нет — будут последствия. — Последствия? — фыркнул рядом летающий угорь, чьи глаза искрились от злобы и остроумия. — Летающая креветка, — в мой ответ рвался язвительный сарказм; мне не терпелось утрамбовать эту креветку об стену, чтобы она поменьше мельтешила перед глазами. Угорь зашипел, и я уже не сдержалась: одной резкой мыслью — руки не слушались — ударила его о камень. Он свалился, звёзды вспыхнули в глазах, и в воздухе повисла короткая сладкая тишина. — Как смеешь? — прорычал колдун, и в словах его было больше, чем просто раздражение. — Это Ксерксис, мой приспешник! — Смею, — ответила я спокойно. — Никто не будет мне приказывать. Я делаю, что хочу. Нет силы, которая заставит меня подчиниться. Он хмыкнул и, кажется, решил, что слова — слабая валюта. Перчатка на его руке вспыхнула тёмно-синими потоками; металл казался живым и голодным. Они рванули в мою сторону, холодные и жадные, желая сечь и подчинять. Я недолго думала. Рука сама ответила — из-под кожи вырвались красные, горячие нитки магии войны: не красивые сполохи, а жёсткие, резкие всполохи клинка. Их цвет был ал — как кровь на стали. Они встретили его потоки и разорвали их на крошечные искры, как два клинка, стукнувшихся в ночи. — Интересно, — проворчал он, и в голосе слышалось предвкушение. — Значит, ты ведьма. Так вот почему я тебя вызвал. Ты станешь моим оружием против врага. Моя кровь закипела. В моих жилах разгорелся огонь; гнев — не просто вспышка, а густая горячая масса. Я опёрлась на эту ярость и, не сдерживая злости, толкнула этого надутого павлина так, что он покатился по полу, лицо искажалось в гримасе. Признаться, мне было почти приятно — не из жестокости, а из того странного облегчения, что отдача наконец дошла до того, кто хотел её причинить. Он вскочил, глаза горели, кожа на висках побелела от напряжения. — Ты меня выведешь из себя, ведьма! — его голос стал острым, как нож. Мама когда-то говорила: «Ты договоришься — и тебя убьют». Может, она и права. Но я лучше умру, чем позволю арабу использовать себя. Я знаю, сколько разрушения может принести его мир, его магия. Даже если он убьёт меня — я не стану его вещью. Не успела я собрать мысли, как его длинная рука схватила мою, и холодная тяжесть кандалов звякнула по запястью. Металл вонзился в кожу с потрескивающим звуком, будто что-то внутри них жгло плоть. — Что ты делаешь, придурок? — сорвался у меня крик. В стрессовой пустоте я не нахожу слов, кроме тех, что стреляют прямо. — Посмотрим, что ты можешь без магии, — процедил он, и в голосе его были вызов и удовлетворение. — Ведьма. Я не стала ждать, пока он решит, что я сломлена. Работая с Аресом, я научилась одному простому правилу: если хочешь жить — умей постоять телом, когда магия не спасает. Я сосредоточилась, отодвинулась, и удар кулака — не магический, а сухой, выверенный, — попал ему в корпус. Он вздрогнул, но кандалы держали, металл глухо звякнул, а по мне прокатился ответный жар: не боль от цепей, а холодное понимание — я в ловушке, но не сломлена. В этом сумрачном зале, где свечи бросали длинные тени, я смотрела на него, на его перчатку, на Ксерксиса, прилипшего к стене, и думала об одном: я не игрушка. И никто в мире, ни маг, ни бог войны, не отнимет у меня право выбирать, как идти дальше. Pov — Мозенрат Кем она себя возомнила — эта глупая смертная? Я до сих пор не могу поверить, что только что произошло. Не подчинилась — и вдруг оказывается ведьмой, способной отбить мои заклинания. Невозможно. Никому доселе не удавалось так бросить мне вызов… и всё же она сделала это. И, как будто издевательство было недостаточным, её кулак вонзился в мой бок — в печень. В меня. В Мозенрата, властителя Чёрных Песков. Я чувствую, как горечь унижения течёт по венам. Десятки лет я вытачивал свои ритуалы, выковал Антиволшебные кандалы — достаточно было прикоснуться к запястью, и маги падали на колени, прося пощады. А эта девчонка — ни страха, ни трепета; только ярость, такая маленькая, но сжатая как кулак, от которого веет войной. Кто бы подумал, что в таком хрупком теле живёт столько ненависти и силы. Пусть ей будет известно: это не конец маленького спектакля, который она так нахально начала. Я призвал её не для того, чтобы она смеялаcь в лицо моим печатям. Она пойдёт в темницу: там камни холоднее её духа, и там терпение ломает даже самых стойких. Никто не выдержал у меня длиннее четырёх дней, прежде чем не заговорил с мольбой о воде и хлебе. Эта ведьма не станет исключением. Я заставлю её сотрудничать. Я сотру её упрямство. Пусть сейчас она полна дерзости — завтра она будет умолять, а я, как милостивый владыка, дарую ей пищу… но только за нужную мне цену: помощь в моей борьбе против Аладдина. Её свобода будет обменом, её гордость — товаром, и я с холодным интересом посмотрю, как треснет её непокорность под тяжестью моих условий.