Немного о неудачных чувствах

Очередная вечеринка в отдалённом от всех домике где-то глубоко в глуши. Очередной столик, превратившийся в пестрый бархауз от обилия бутылок. Их содержимое варьировалось от терпкого и крепкого до изысканно-дорогого, спизженного кем-то из заначки своего отца. Очередной недавно скрученный косяк, который Киса, лежа в гамаке на веранде, поджигает, пялясь в ночное небо. Перед глазами всё плывёт, а тело дёргается в слабых судорогах от влитого в организм алкоголя, смешанного с парой дорожек сыпучего порошка. Сознание отказывалось возвращать чёткую картину происшедшего. Он четко помнил сам факт употребления, но детали — что именно, в каком порядке и из чьих рук — растворились в беспамятстве. На деле, вроде как, это была кучка девчонок в ярких топах. Те как яркие огоньки мельтешили перед его лицом в своих ярких нарядах, да в глаза свет яркий отбрасывали, заставляя щуриться. Лиц не помнит. Да и не хочет. Киса сейчас ничего не хочет.

Кисе сейчас хорошо.

Трава для Кисы сейчас как обычная сигаретка на утро или пара капель валерьянки на большую кружку воды — эффект есть, расслабляет, да слабо. Скорее самовнушение, не более. Сердце и без того билось бешенно, наровясь пробить грудину: колотилось внутри, со всей силы херача по легким, пытаясь уже напрямую выбить всю дурь из хозяина. Да вот только.. Ваньке было похуй, и организм отчаянно руки опускал, не желая бороться. Ваня на попытки организма намекнуть лишь глубже глотал отраву, дурачась и выпуская колечки в тёмное небо, наблюдая, как пар красиво рассеивается в воздухе.

***

Ничего не помнит.

Только небо и косяк меж пальцев. А потом… потом что-то внутри неприятно скрежетать начало, царапая его изнутри. Резко вспоминает светлую макушку и лицо, едва различимое среди других танцующих в том доме смазанных пятен. Помнит животный оскал и кулак, прилетевший по челюсти. Помнит яркую кровь, ювелирно размазанную по неразличимому пятну перед ним, и светлые кудрявые локоны.

Боря.

Красивый такой, измазанный в крови и по-животному злой. Бьющий Кису в лицо, в живот, метясь куда-то в солнечное сплетение, вынуждая того от бессилия согнуться и упасть на траву. И только сейчас Кислов осознаёт, что стащили его нагло с кайфовой вечеринки, и, как оказалось, уже давно. С их ухода прошло больше часа, а телефон разрывался от сообщений тех размытых лиц, так активно пытающихся его набухать. Вышло, да только сбежала жертва их вечерних ласк. Жаль только , что даже не по собственной воле. А Хенк — нагрянул туда, как, сука, страж порядка, решивший Кису от всего этого спасти. Возомнил из себя хуй пойми что. Все они, Хенкины, мрази, то и дело пытаются Кису жизни научить, думают, он сам не знает, как проебался. Да только учить поздно уже. В желудке — коктейль из бухла и подмешанных кем-то таблеток для большего эффекта. Ещё чуть-чуть — и Киса начнет блевать, но его и от этого отвлекают, пиная носком массивного кроссовка под ребро. Он стонет. — тебе на себя похуй, так ты о матери задумайся, кретин, — выдавливает из себя блондин с такой агрессией и отвращением, с какой обычно смотрел и огрызался на Рауля, стоило тому только рядом мордой поганой отсветить. Хотел добавить «обо мне», но это с его сейчас строгим образом попросту не состыковалось бы. Хенк вместо этого всю слюну внутри рта собирает и смачно плюет в кровавое лицо под ним, нос морщит и отходит. Руки шарятся по карманам в поисках сигарет, и Хенк закуривает, разглядывая на фильтре отпечатки своих кровавых губ. Похуй уже. Курит, глубоко вбирая едкий дым — пытается забыться — и получается пиздец как неудачно. Привычное мурчание в голосе чужом позади заменяется невнятным мычанием, после чего Кислов переворачивается со спины на бок, щекой о рукав своей любимой кофты слюну с щеки стирая. Кровь как хуевый бонус, пачкает рукав следом, растираясь по щеке шатена. От боли, медленно разбегающейся по телу, удалось чутка протрезветь. Алкоголь отпустил, а вот прочая хуйня — нет. Но перед глазами мир теперь намного яснее: и зелёная трава, и деревья, и эта ебаная глушь, из которой он хуй выберется, и Хенк, сидящий с умным еблом и изучающий побитый одуванчик между раздвинутых и согнутых в коленях ног. Курит и даже не смотрит на бренное тело, подползающее к нему. — ..Хенк, — с трудом выдавливает из себя Киса, желая внимание друга на себя обратить и извиниться. Обещал ведь, что завяжет. Опять соврал. Боря шипит и по руке его шлёпает, а после смотрит так, что в груди аж всё сдавливает, заставляя Кислова виновато хрипнуть. — Ебло прикрой, пока у меня причин больше тебя добить не появилось, — гортанный рык выходит из блондина вместе с дымом. В этот раз карие глаза следят не за растягивающейся дымкой, а за взбухшей вене на шее и за дерганьем желвак, красиво перебегающим под кожей. Залипает ненадолго. Киса в ответ усмехается — тяжело, горько так, и, упираясь руками в землю, пытается сесть рядом. Задница плюхается, и Кислов, не рассчитав, врезается плечом в Хенка. А тот назло молчит, распыляя в воздухе напряжение. Рука Кисы тянется за сигаретой, и блондин спокойно передаёт её, наконец-то удостоив кудрявого взглядом. Наблюдает, как сигарета нелепо врезается в губы, как Кислов под нос ругается и, обхватывая её губами, затягивается. Кончик сигареты тлеет, загораясь лишь на пару секунд ярким светом, и тут же тухнет, осыпается, — а чувства остаются. И Хенк жалеет, что, блять, приехал. Эту тварь только могила исправит. Да и его, видимо, тоже.