the romantic tale of childe's stint as a wingman and furina's omegaverseology class

Нёвиллет — необщительный человек. Некоторые могли бы — нет, зная Седэну, будут — утверждать обратное. В конце концов, он воплощает в себе всё, что подразумевает этот термин: он предан своему делу, своему долгу. Он работает бок о бок со своими людьми, координируя действия подчинённых для решения любых возникающих проблем. Во время рабочего дня он всегда находит время, чтобы выслушать жалобы и вопросы, возникающие у жителей Фонтейна, и делает всё возможное, чтобы помочь им, избавить их от всех тревог. Он — помощник. Он тихий, но харизматичный; сильный, но сдержанный. Он — опора Фонтейна, готовый пережить любую бурю ради них. Вместе с ними. Он — опора, потому что должен быть ею, потому что других вариантов больше нет. Он — всё это, но он всё равно не назвал бы себя общительным человеком, потому что в последнее время едва ли чувствует себя таким. В смысле, человеком. Нёвиллет не человек, но он достаточно гуманоиден, чтобы его можно было бы так назвать. Более того, если мелюзины считаются людьми, то и он, безусловно, тоже — по крайней мере, так с несчастным выражением лица утверждала Седэна в последний раз, когда он слегка намекнул на свои сомнения. Нёвиллет обычно соглашался с этим утверждением — согласился он и тогда, хотя бы для того, чтобы стереть с её лица это печальное выражение — но есть одно «но». Одна мысль, которая шевелится в глубине его сознания, мешает ему прийти к тому же выводу, что и Седэна. Это сущая мелочь, но она всё равно его мучает: слишком долго он пытался быть выше людей, выше личности; всё для того, чтобы иметь возможность судить их правильно, когда приходит время заседать в суде Фонтейна, чтобы гарантировать торжество справедливости. Да, тогда была Оратрис, за которой всегда было последнее слово, но ему всё равно нужно было быть беспристрастным и здравомыслящим. Леди Фурина всегда говорила ему, что он воспринимает всё слишком всерьёз, отпускала укоризненные замечания всякий раз, когда видела, как убийственно серьёзным становится его лицо перед судом. Теперь ему приходит в голову, что она, возможно, была права, ведь иногда поздним вечером, когда во Дворце Мермония уже затихают любые шаги, он смотрит на свои руки в перчатках, освещённые лучами медленно восходящей луны, и удивляется, как он, Юдекс Фонтейна, Верховный судья, умудрился оказаться здесь. Здесь, в этом кабинете, в полной темноте, в компании одних только своих бумаг. Он видит логику развития событий, приведших к сегодняшнему дню, и всё же не может отделаться от чувства — странного, за неимением другого слова, — всякий раз, когда он вслушивается в тишину коридоров, в безмолвие Дворца Мермония, в свою жизнь. Да, это немного странно, но это не повод для беспокойства, ведь такие мысли уже не в первый раз мелькают в его голове. В конце концов, он стар и у него было достаточно времени, чтобы побыть наедине с собой — позволить себе погрузиться в глубины собственного сознания и увидеть, что таится в темноте. Это не первый раз, совсем не первый, и всё же… И всё же… Иногда его грудь ощущается пустотой, когда он поднимается по ступеням Дворца Мермония, берётся за дверную ручку и вдруг к нему приходит осознание, такое простое и маленькое: леди Фурины там не будет. Некому будет предъявлять глупейшие требования к доставке большого количества выпечки в их общий кабинет, некому будет расхаживать со сценарием в руке, сетуя на отсутствие креативности и предприимчивости у режиссёра, но при этом всё равно учить все свои реплики. Это одновременно и благословение, и проклятие, думает он, ведь теперь она свободна от своего бремени, от тайны, которую ей пришлось хранить на протяжении пятисот лет, да и он, по сути, тоже свободен. Он избавлен от необходимости заказывать вышеупомянутую выпечку и отчитывать Фурину, когда она случайно смахивает что-то со стола, с полки или со шкафа, беспокоясь по поводу своего внешнего вида и того, не переборщила ли она с аксессуарами. Это настоящее благословение, не только для неё, но и для него. Должно быть им. Это чувство в его груди длится всего лишь мгновение, не больше, но, кажется, расползается повсюду, заражая всё, до чего дотрагивается. Всё, до чего он дотрагивается — каждая встреча, каждый подписанный, просмотренный или составленный документ, — всё кажется неправильным. «Это просто ностальгия. Или, может быть, меланхолия, — рассуждает он, перебирая бумаги на столе, чтобы составить из них что-то, что не будет походить на последствие торнадо. — После определённого возраста трудно принять перемены. Я много раз видел, как общество Фонтейна проходит через нечто похожее. Это пройдёт.» Мысли о собственном одиночестве никогда раньше не приходили ему в голову. Он окружён людьми от рассвета до заката, а его кабинет больше похож на проходной двор. Будь то мелюзина, человек или чья-то потерявшаяся ручная птица, у него никогда не бывает недостатка в посетителях. Нет никаких объективных причин для одиночества. Вообще никаких. «Но те, кто приходит, не задерживаются надолго,» — мелькает мысль на краю сознания. Никто не задерживается, разве что для обсуждения новых законов, новых проблем, новых дел, новых тайн — всё всегда безлично, официально и прямолинейно, как и должны вестись дела. Нёвиллет, конечно же, не возражает и не признаёт, что единственный известный способ остановить нарастание этого чувства, единственный известный способ победить его — это общество другого человека, сообщение Седэны о личном письме из Ли Юэ, предупреждение Седэны о том, что Ризли скоро придёт… Он на мгновение задаётся вопросом, нет ли какой-нибудь корреспонденции для него, которую Седэна ещё не передала, не будут ли у него сегодня неожиданные гости… Нёвиллет резко и шумно выдыхает через нос. Будь у него поменьше самоконтроля, он бы покачал головой — нелепо и бессмысленно, — чтобы отогнать терзающие его мысли. Но так он просто отодвигает свежесложенную стопку бумаг на свободную сторону стола. У него ещё много работы. На самом деле, он и так уже довольно сильно задержался; циферблат на напольных часах в углу комнаты подтверждает это. Он тянется к ещё не разобранным документам, и тут же замирает, потому что его пальцы натыкаются на что-то другое. Это тоже бумага, но не белый лист заявления или уведомления. Нет, это слегка пожелтевшие листы, заполненные чёрными буквами разных шрифтов, с редкими картинками. Газета. На первой странице красуется логотип «Паровой птицы». Как странно, что она оказалась в его кабинете. Как странно, учитывая, что он изо всех сил старается не читать подобные вещи. Значит, его принесла одна из мелюзин, потому что ни один сотрудник-человек никогда не осмелился бы оставить на его столе что-то, о чём он не просил. Или, может быть, это была Путешественница — хотя нет, она ещё не вернулась из поездки за границу. Если бы она приехала в Фонтейн, Нёвиллет бы об этом знал. Его пальцы в перчатках замирают над газетой, едва касаясь бумаги. Ему следовало бы выбросить её или, по крайней мере, отодвинуть в сторону, чтобы разобраться с ней позже. Он и без того отстаёт от графика, ему ещё столько всего нужно сделать сегодня, что, скорее всего, он покинет Дворец Мермония уже затемно… Что-то внутри него, что-то неестественное, возможно, то самое чувство, над которым он размышлял, толкает его вперёд. Скорее всего, так и есть, потому что в его следующих действиях нет ничего логичного, разумного или ответственного: он берёт газету в руки, скользя взглядом по тексту на первой странице. Поначалу ничто не привлекает его внимания. В первой половине говориться только о конкурсе выпечки, за которым последовал скандал в «Дебор Отеле». Он выбрасывает это из головы почти сразу после того, как дочитывает, потому что это неважно. Если бы эти события имели к нему хоть какое-то отношение, мелюзины сообщили бы ему обо всём раньше, чем слухи дошли до репортёров «Паровой птицы». Он пробегает взглядом вторую половину, и вот уже собирается отложить газету, как замирает, застыв, словно капля воды, попавшая под действие Крио. Сначала ему трудно найти в себе силы моргнуть и выдохнуть, но, как только у него это получается, его взгляд скользит по только что прочитанному отрывку, надеясь найти подтверждение тому, что он ошибся или что-то не так понял. Увы, он не ошибся, ведь в левом нижнем углу последнего номера «Паровой птицы» всё ещё написано следующее: «Герцог Ризли снова признан самым завидным холостяком в Фонтейне! Подробнее на пятой странице.» Статья, конечно же, сопровождается довольно простой фотографией самого Ризли, на которой он пьет чай за маленьким столиком в компании Сиджвин и Путешественницы, последняя показывает в камеру знак мира. Взгляд Нёвиллета задерживается на фотографии, на лице Ризли, на его мускулистой руке, подносящей чашку ко рту. Нёвиллет медленно сглатывает. Во рту почему-то пересохло. Он переводит взгляд с Ризли на его спутников, на их лёгкие улыбки. Странно, но это определённо не таким приятно, как смотреть на Ризли; его взгляд снова возвращается к мужчине, затем к заголовку статьи. Хотя Нёвиллет и не всегда чувствует себя человеком, тем не менее, он очень спокоен и рассудителен. Именно поэтому, несмотря на раздражение, разливающееся по его венам, он не комкает газету. Его брови, пожалуй, слегка хмурятся, но комкает ли он газету? Нет, нисколько. Он просто откладывает её в сторону, на угол стола, чтобы с его места нельзя было её увидеть. Для верности он тянется за стопкой бумаг и кладёт её поверх газеты. Для ещё большей верности он берёт документы, которые ему ещё предстоит разобрать, и начинает их перекладывать, создавая некое подобие порядка. Его мысли не блуждают. Нисколько. Не блуждают лишь в течение двух минут, то есть, пока он формирует ещё одну стопку. Он кладёт её рядом с первой и снова выдыхает. Он не из тех, кто делает поспешные выводы, не из тех, кто отвергает идею только потому, что она ему незнакома, но вот это он не в состоянии постичь — существование подобного списка. Неужели журналистская этика полностью исчезла? Неужели у «Паровой птицы» настали тяжёлые времена? Иначе зачем им понадобилось вовлекать человека с такой репутацией, как у герцога Ризли, — человека столь трудолюбивого, столь честного, столь преданного своему долгу обеспечить наилучшие условия для тех, кто находится на его попечении, — в составление столь глупого, бессмысленного, бесполезного, совершенно субъективного рейтинга? Воистину немыслимо. Неужели жители Фонтейна действительно горят желанием читать нечто подобное, именно на это они решают потратить свои кровно заработанные деньги? Куда пропала интеллигентность, удовольствие от решения интеллектуальных задач? Неужели теперь стандарты развлечений правда настолько низки? Неужели все без исключения должны знать о семейном положении Ризли? Зачем? Почему это так важно для них? Почему этот вопрос так сильно их интересует? Кончик его ручки почти болезненно скребёт по документу, лежащему перед ним. Он знает, что это на него не похоже, но ничего не может с собой поделать. Что-то в этой статье, в этом списке беспокоит его, едва ли не сильнее, чем то чувство, которое он не может точно определить… — Месье Нёвиллет, — раздаётся голос Седэны, которая просунула голову в щель между дверьми. — Пришли посетители, записанные на восемь часов. «А,» — думает он. Встреча, которую он назначил, чтобы определить, стоит ли разрешить Гильдии искателей приключений исследовать недавно обнаруженные подводные руины. Да, эта встреча… Глаза Нёвиллета не распахиваются, но близки к этому. Он и не думал, что потратил столько времени на статью; в последний раз, когда он проверял, на часах было только семь тридцать. Тем не менее, он встаёт, разглаживает складки на одежде и поправляет жабо. — Проводи их, пожалуйста. — Будет сделано, шеф, — бодро отвечает Седэна. «У меня есть работа, — говорит он себе, — работа, которая не терпит отлагательств. Уж точно не из-за газеты». (Лишь позднее Нёвиллету приходит в голову мысль, что его возмутило не само существование вышеупомянутого рейтинга, а то, что в него был включён Ризли.)

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Ступени скрипят под её ногами, когда Арлекино поднимается по лестнице. Она шумит не по ошибке, ступая по полу, пережившему слишком много десятилетий, нет. Это намеренно — то, как она наступает на каждую ступеньку, разбивая ночную тишину; это немое объявление о возвращении главы семейства. Она не хочет разбираться с непослушными детьми, которые думали, что могут безнаказанно шататься по дому, пока её нет — по крайней мере, не сейчас. Дорога до Снежной и обратно измотала её, высосала из неё все соки. Необходимость пережидать две снежные бури, да ещё и в довольно сомнительной компании Доктора, по её мнению, сделала бы тоже самое с любым человеком, Предвестник он или нет. Ей не повезло, как остальным, она не успела запрыгнуть на первый же корабль, который мог доставить её обратно домой. Именно так поступил Чайльд, вспоминает она с некоторым удивлением. Служба, которую они провели в память о Капитано, только закончилась, а Чайльд уже перепрыгнул через ограду Зимнего дворца и бросил через плечо, что лучшим способом почтить память Капитано будет «сразиться с самым сильным человеком, которого я знаю, а он в Ли Юэ, так что мне пора! Увидимся!» Это произошло так внезапно, что Арлекино успела только моргнуть, глядя ему вслед пустым взглядом. Царица находилась в похожем состоянии — или, по крайней мере, так поначалу думала Арлекино, но потом Царица рассмеялась, прикрыв рот бледной рукой, и пробормотала, что никогда не поймёт юного Тарталью. Если бы Арлекино могла заплакать от досады, возможно, в ту секунду она так бы и поступила. Учитывая все эти события, сейчас у её не хватит терпения разбираться с другими непослушными детьми — Чайльда было вполне достаточно, — поэтому объявление для всего приюта о её возвращении пойдёт всем на пользу. Похоже, её небольшое заявление срабатывает, потому что когда она поднимается на второй этаж, её встречает полная тишина. Как всегда, она бегло оглядывает коридор, но всё выглядит как обычно — ничего сломанного или горящего. «Значит, они вели себя хорошо — по крайней мере, на этот раз,» — думает она с лёгким удовлетворением. Но для Арлекино ночь ещё не закончилась. Пусть её путь домой был ужасен и завален снегом, это не значит, что ей не нужно работать. Все организации Фонтейна, законные и подпольные, действовали, когда она ушла, и продолжали действовать во время её отсутствия, в этом она была уверена. Только глупец уйдёт из дома, не назначив кого-нибудь следить за развитием событий. Только безмозглая амёба не заберёт немедленно у этого человека его отчёт. Арлекино ни то, ни другое. Именно с этой мыслью Арлекино подходит к комнате Лини. Она поднимает руку, готовясь постучать, но тут же замирает, заметив слабый свет, пробивающийся из-под двери. «Всё ещё не спит в такой поздний час, — почти рассеянно думает она. — Возможно, он похож на меня больше, чем мне бы хотелось.» Арлекино моргает, затем стучит костяшками по двери. Сначала она не слышит ничего, затем до неё доносится шорох, тихий скрип матраса — кто-то встаёт с кровати. — Я уже сказал тебе, Фреми, я всё ещё не получил ответа от Лю… — начинает Лини, открыв дверь, а затем несколько раз быстро моргает, широко распахнув глаза. — Отец, — запнувшись, произносит он, а затем добавляет: — Я думал, это Фремине. Прошу прощения. — Нет нужды в извинениях, — коротко говорит Арлекино. Предположение, что это мог быть Фремине, вполне разумно, в случае, если, как следует из его слов, у них возникли разногласия или ещё не закончился разговор. Однако действовать, исходя из предположений, как бы обыденно это ни было, — не лучший вариант, если хочешь жить долго, особенно, если ты член Фатуи. Он мог бы — и должен был, честно говоря, — узнать её хотя бы по ритму шагов на лестнице, по ковру в коридоре. — В следующий раз постарайся получше, — говорит она ему; Лини кивает и открывает рот, но она поднимает ладонь, останавливая его. — Уже поздно, и мы оба устали, — Лини поднимает руку к лицу на уровень глаз, словно подтверждая, что да, у него правда есть мешки под глазами. — Итак, я бы хотела перейти сразу к делу. За время моего отсутствия произошло что-нибудь, стоящее моего внимания? — Ах, да, отчёт. Он у меня, сейчас принесу, — говорит он и, развернувшись, говорит через плечо: — Заходите, если хотите, — и идёт к своему столу. Арлекино переступает порог и останавливается: её ботинки всё ещё мокрые, несмотря на то, что она провела довольно много времени, вытирая подошвы о коврик у входной двери. Дождь Фонтейна во всей красе, думает она. — Я положил его сюда сегодня утром, куда он делся? Не говорите мне, что кто-то из детей снова рылся в моих вещах, — бормочет Лини, раздражаясь всё больше и больше, с трудом пробираясь через занимающие всю поверхность его стола кучи реквизита для фокусов, шляп, фигурок кошек и двух стопок книг. — Одну минуту, Отец, — говорит он громче, и в его голосе слышится что-то вроде настойчивости. Арлекино не отвечает; не видит в этом необходимости. Вместо этого она обводит взглядом комнату. Она нечасто заходит в комнаты детей, нечасто ей выпадает шанс посмотреть, как они обустроили своё место в её приюте. Откровенно говоря, в комнате царит бардак, какого она не видела с тех пор, как посетила в гостевую комнату Чайльда в Зимнем дворце. Стул Лини стоит в углу комнаты, рядом с его кроватью, и сейчас служит местом, куда бросают одежду. Гора одежды и шляп такая большая, что почти касается потолка. Карты разбросаны по тумбочке, а пол ровным слоем покрыт разнообразным реквизитом для фокусов. Кровать не заправлена и явно давно не перестилалась; простыни смяты, словно хозяин кровати ворочался всю ночь, а подушка лежит неровно и вот-вот сползёт на пол. Арлекино моргает. Чуть-чуть наклоняет голову. Что-то торчит из-под подушки, что-то достаточно толстое, что видно даже оттуда, где она стоит. Это книга, понимает она, прищурившись, хотя больше ничего не может разглядеть, потому что книга лежит обложкой вниз. «Интересно,» — думает она про себя. Она не знала, что у Лини есть другие увлечения, кроме фокусов. Он читает что-то, потенциально не связанное с ними, и скрывает это? Ещё интереснее. Очевидно, многое произошло за время её отсутствия. — Вот, Отец, — говорит Лини, внезапно появляясь перед ней и передавая ей свои заметки. — Всё, даже мелочи, которые могут оказаться незначимыми, — всё здесь. — Я хорошо тебя обучила, — говорит она ему. Это не похвала, не совсем, ведь чтобы её заслужить, ему нужно превзойти её ожидания, а не просто оправдать их. Тем не менее, он, похоже, воспринимает это именно так, и опускает взгляд, как будто она не может уловить в его движениях намёк на удовлетворение от хорошо проделанной работы. Арлекино сдерживает желание сделать что-то нелепое, например, вздохнуть или покачать головой. — Тогда поговорим утром. — Конечно, — кивает он. — Спокойной ночи, Отец. Она тоже желает ему спокойной ночи, а затем выходит, позволяя ему закрыть за собой дверь. Арлекино принимает тёплую ванну и переодевается из плотной, непромокаемой снежнянской одежды во что-то более лёгкое, более подходящее для климата Фонтейна, и только потом читает отчёт. Сидя на краю кровати со свечой в одной руке и бумагами в другой, она скользит взглядом по страницам и останавливается на самой интригующей заметке Лини, выведенной его специфическим почерком: «Месье Н. — увеличение количества и частоты личной переписки». Месье Н… «Как необычно, как странно, как неожиданно, — с иронией думает она. — Кто бы мог подумать, что в жизни старого дракона есть что-то, кроме работы?» … Ей придётся разобраться в этом. В конце концов, любой шаг месье Нёвиллета, связанный с его личной жизнью или нет, касается всего Фонтейна и, как следствие, её детей.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Можно посмотреть, что в посылке? Только одним глазком. Люмин с трудом сдерживает желание застонать или, может быть, швырнуть что-нибудь в Паймон. Но, увы, её руки заняты, поэтому она довольствуется простым: — Нет. Паймон наворачивает круги вокруг неё, надув губы, а потом поднимается выше. — О-о, а что насчёт этой? Как думаешь, внутри есть что-нибудь вкусненькое? Люмин фыркает. «Что случилось с «только одним глазком?» — думает она, но вслух спрашивает: — А от кого она? — Э-э-э, дай-ка посмотреть, э-э… — Что, великая Паймон не умеет читать? — Я умею, просто эти буквы какие-то корявые и странные, — возражает Паймон тоном, граничащим с нытьём. — Ага, это называется курсив. Но, наверное, ты этого не знаешь, потому что никогда не ходила в школу, — отвечает Люмин, проталкиваясь сквозь толпу. Фонтейн всегда такой живой, такой суетливый, его жители постоянно в движении. Хотя это одна из особенностей города, которую она полюбила, это также затрудняет перемещение по его узким улочкам с высокой стопкой посылок в руках. И «высокая стопка» означает именно «высокая». Башня из картонных коробок, которую она тащит, настолько огромная, что почти полностью закрывает ей обзор. Эх, что только не сделаешь ради моры. Точнее, что только Катерина и Гильдия искателей приключений не просят её сделать ради моры, но всё равно. Из-за этого она выглядит не так круто и больше походит на рабочую пчёлку, а она точно не хочет быть рабочей пчелой — в конце концов, они бесплодны, а Люмин — совсем нет! Если бы она не была занята поисками своего брата-идиота, то давно бы уже нашла себе место в компании милых дам, спасибо большое. — Голодный жирок, — читает Паймон, моментально уничтожая все следы сладких фантазий Люмин. — Холодный клинок, — механически поправляет она. — Необразованный ты садовый гном. — Хотя ты так говоришь, ты тоже коротышка, — бодро отвечает Паймон. — Получай! Люмин, конечно же, быстро спускает её с небес на землю. Нельзя позволять Паймон думать, что она одержала победу в их маленьком соревновании по полувербальным оскорблениям. — По крайней мере, я не настолько низкая, чтобы мне приходилось летать, чтобы люди не наступали на меня. Паймон сжимает руки в кулаки и надувается. — Ты такая грубая! — Ну что ж, спасибо, — говорит Люмин. Вернее, собирается сказать, потому что секунду спустя кто-то врезается в неё. Точнее, она врезается в кого-то. Но это незначительные детали, правда? Суть в том, что она с кем-то сталкивается, они оба падают на пол, вместе со всеми её посылками и конвертами. — Ауч, — говорит Паймон, наблюдая за этим со стороны. — О, это же… — Перестань красть мои реплики, — требует Люмин и кривится, смахивая грязь с ободранного колена. — Мне так жаль, — подаёт голос её несчастная жертва, теперь наполовину похороненная под коробками; голос мягкий, но немного низкий и мальчишеский. Она моргает, её взгляд поднимается вверх, к лицу человека, и она широко открывает глаза, когда узнаёт его. — О, вино из одуванчиков, — говорит она, намеренно выбирая наименее оскорбительное ругательство. — Фремине! Ты в порядке? Он избегает её взгляда, но её это не беспокоит; он никогда никому не смотрит прямо в глаза. — А, да, я просто… я не хотел. Я… Люмин машет руками. — Не переживай, это моя вина. Я должна была смотреть, куда иду. Его взгляд довольно многозначительно огибает кучу коробок вокруг них, а затем возвращается к её подбородку. — Не думаю, что ты могла, учитывая, сколько всего ты несла, — говорит он твёрдо, но затем продолжает более неуверенно: — Но я могу ошибаться. У тебя может быть третий глаз или… или что-то в этом роде. «Третий глаз?.. Неужели такое возможно? — ошеломлённо думает Люмин и на мгновение обдумывает эту возможность. — А, ну, в смысле, здесь же есть люди-кошки и люди-собаки, так почему бы не быть людям с тремя глазами?» — Не, только два. По крайней мере, пока что, — говорит она ему, а затем, не моргнув глазом, поднимает руку и хватает осторожно приблизившуюся Паймон за её маленькую пухлую лодыжку. — Вот этот летающий объект вроде как должен быть моим проводником, но, похоже, она не справляется со своей работой. — Эй!!! — оскорблённо взвизгивает Паймон. Она пытается пнуть Люмин по голове, но та, конечно, ловко уклоняется. Фремине наблюдает за всем этим с заворожённым и слегка озадаченным видом человека, впервые посетившего стендап-шоу. Люмин очень хорошо знаком этот взгляд, поскольку он возникал на лице каждого, кого она встречала хотя бы раз или два. — Так что, да, не переживай, — говорит она, отпустив Паймон, и переключает своё внимание на парня перед собой. — Это просто куча почты. Ничего страшного, если она немного помнётся. Фремине неуверенно наклоняет голову на бок. — Правда? — Да, правда. Мне по барабану, — «И по колену», — мысленно добавляет она. — После прошлой доставки Гильдия решила больше не давать нам ничего слишком хрупкого. — Я сто раз говорила тебе, что я не виновата!!! — протестует Паймон так громко, что с ближайшей крыши взлетают голуби. Фремине и Люмин молча смотрят им вслед, а затем переводят взгляды на Паймон. — Не смотрите на меня так, — скулит летающий объект с чёрной дырой вместо желудка, закрывая лицо руками. Фремине подчиняется. Люмин — нет, потому что никто не учил её хорошим манерам, и она очень этим гордится. Когда Паймон стыдливо улетает дуться за дерево, она поворачивается к Фремине. — Короче, — говорит Люмин. — Не то чтобы мне не нравилось проводить с тобой время, но мне нужно отнести всё это в Гильдию, пока Катерина не отправила за мной поисковый отряд. Она не шутит насчёт последнего. Такое уже случалось. Видимо, для искателей приключений не совсем нормально уходить на недельку в походы по Инадзуме или Разлому, чтобы собрать местные диковинки. Кто бы мог подумать? Точно не она. Фремине моргает. Его рот открывается, закрывается, открывается и снова закрывается. Наконец, на его лице появляется подобие решимости. — Тогда я помогу тебе собрать их, если ты не против. Люмин мягко улыбается. — Конечно, нет. Спасибо большое, ты просто мой спаситель. Он не отвечает, но начинает снимать с себя посылки и складывать их друг на друга, хотя уши у него всё равно чуть-чуть краснеют. Ах, похоже, парень всё ещё не научился принимать комплименты — это даже мило, правда, и немного напоминает ей Итера. Улыбка едва заметно сползает с её лица. Она качает головой. Сейчас не время для глупых мыслей, у неё есть дела. Приняв решение, Люмин присоединяется к Фремине и собирает всё с пола, откладывая конверты в сторону — она либо поручит Паймон понести их, либо положит на вершину своей маленькой башенки из коробок, как раньше. — Кстати, — говорит она ему, как только посылки снова оказываются у неё в руках, сложенные друг на друга, образуя поистине устрашающую башню. — Я разобралась в вопросе, который ты задал мне через Лини, и ты совершенно точно ничего от меня не узнал, но скоро в Инадзуме будет фестиваль, и во многих магазинах будут огромные распродажи. Тишина такая же оглушительная, как в тот раз, когда она пригласила Аяку на чай, а потом обнаружила, что оставила мешочек с морой в своём чайнике, но потом… — Если это не будет слишком обременительно — или не энергозатратно — не могла бы ты подумать… — Конечно, — перебивает она, не отрывая взгляда от коробок в своих руках. — Просто скажи, что ты хочешь. — Ты уверена… — Да-да, абсолютно уверена. А теперь быстро, пока я не стала не уверена… — Есть одна фигурка, — перебивает Фремине, говоря громче обычного и почти дрожа от неудержимого волнения. — Она совсем новая, её ещё нет в продаже, но я читал о ней в журнале… — О, я знаю, о чём ты, — говорит она ему, широко открыв глаза. Она и не предполагала, что Фремине может нравится подобное. Честно говоря, она ожидала, что он попросит что-то более механическое, если можно так выразиться, например, какой-нибудь маленький поезд, движущийся благодаря Электро, или, может, гигантскую куклу Дарума. Что-то, что можно было бы разобрать, с чем он мог бы долго возиться в своей мастерской, чтобы в итоге превратить это в механическое чудовище. Ну, кто она такая, чтобы судить? В его возрасте её единственным развлечением были всё более и более жёсткие пранки над братом: например, однажды она насыпала чесоточный порошок во все его ботинки, а другой раз за ночь покрасила стены его комнаты в красный цвет, чтобы он подумал, что его преследуют демоны, — и всё из-за того, что он одолжил её коллекцию ранобэ и так и не вернул её. Не то чтобы Люмин собиралась рассказать об этом Фремине — или кому-то ещё — в последний раз, когда она поделилась такой историей, Паймон пристально посмотрела на неё и сказала: «Может, поэтому он и стал таким злым, нервным и обиженным на весь мир». — Как ты думаешь, её будут продавать? — спрашивает Фремине, вырывая её из размышлений. — В смысле, на фестивале? Люмин обдумывает это, вспоминая всё, что знает о Яэ Мико и её хитрых маркетинговых ходах. — Да, вполне вероятно. Я всё равно заскочу в Инадзуму, чтобы помочь с подготовкой к фестивалю, и заодно куплю тебе одну фигурку. — Правда?! Люмин приходится наклонить голову набок под довольно опасным углом, чтобы увидеть выражение его лица, но оно того стоит: его глаза сверкают от восторга, а губы растянуты в едва заметной улыбке. Для кого-то другого это означало проявить сдержанность и подавить свои эмоции. Для Фремине это всё равно что замахать руками и пуститься в пляс от радости. Она улыбается в ответ. — Да, правда. Она не совсем понимает, почему фигурки Крысунэ Рику так популярны, но если крыса с луком-пореем в руках, — это то, чего хочет Фремине, то она купит ему именно это.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Вам письмо, — нараспев объявляет Люмин, подходя к столу Седэны во Дворце Мермония. — Ну, в смысле, Нёвиллету письмо, но, в общем-то, это одно и то же, да? Вышеупомянутая мелюзина отрывает взгляд от газеты с выражением глубокой тревоги на лице, которое было бы вполне уместно на лице новенького искателя приключений, столкнувшегося со своим первым митачурлом на Драконьем хребте, совершенно голый и вооружённый солонкой. Причём пустой солонкой. — Оно… оно откуда я думаю? — спрашивает она слабым голосом. Люмин, прикусив внутреннюю сторону щеки, ничего не говорит. Вместо этого она просто кладёт конверт на стол Седэны. Её взгляд скользит по конверту, и лицо слегка вытягивается. — Да. Так и есть. — Да ладно тебе, — Люмин хлопает её по плечу. — Бывают друзья и похуже. — Я бы согласилась с тобой, если бы не была тот день в зале суда, — отвечает Седэна тоном родителя, который провёл слишком много бессонных ночей, беспокоясь о своём ребенке. Люмин моргает, ломая голову над ответом. Наконец, она заключает: — Всё хорошо, что хорошо кончается, не так ли? К тому же, его арестовали как подозреваемого по делу о похищениях, а не за продажу наркотиков. Он ненавидит наркотики, понимаешь? — Что… какое это имеет отношение к делу? — медленно спрашивает Седэна. — Я имею в виду, что он не будет заставлять Нёвиллета употреблять наркотики или что-то подобное! — Для начала, месье Нёвиллет сам по себе не стал бы употреблять наркотики, — возражает она. Тем не менее, Люмин быстро качает головой. — Ты не можешь быть полностью уверена, — парирует она. — Не в наши дни. Некоторые люди в Сумеру, как ни странно, нюхают цветочную пыльцу. Ты знала об этом? Я не знала, пока сама не попробовала! И, о, какой это был опыт! Хотя, не то чтобы она его помнила; единственное, что сохранилось в её памяти, — это как она проснулась в хижине Тигнари и выслушала долгую и неловкую лекцию о том, почему ей не стоит курить ничего из того, что ей предлагают первокурсники Академии. Седэна какое-то время молчит и просто пристально смотрит на неё. — Да, — наконец произносит она, медленно и протяжно. — На самом деле ты права… — Я знаю… Лицо Седэны дёргается, словно оно не знает, какую эмоцию выразить. Тем не менее, она продолжает: — Спасибо за информацию, наверное, — она делает паузу, морщится, а затем добавляет: — И за письмо. — Не проблема, — Люмин складывает пальцы пистолетиком и подмигивает. — Это моя работа. В этот раз в буквальном смысле. Я взяла поручение и всё такое. И я почти уверена, что оно было настоящим, в смысле, мне пришлось подписать контракт, обязуясь выполнить свою часть обязательств вовремя или заплатить чудовищную компенсацию, бог знает сколько моры… — Кстати, о море, — раздаётся голос Паймон. Она проплывает мимо плеч Люмин, к её рубашке уже прилипли крошки чего-то. — Не пора ли нам идти? Ещё много чего надо сделать, если мы хотим заработать. — О, мои пьяные барды-твинки, я даже поболтать не могу, чтобы ты не доставала меня, — ворчит Люмине, но, увидев надутые губы Паймон, смягчается, качая головой и грустно вздыхая. — Ну, если это всё, я пойду. Ещё увидимся, Седэна! «Это я должна вздыхать; каждый разговор с тобой — это новый уровень психологических пыток,» — говорит про себя Седэна. — Пока-пока, — говорит она вслух. Весело, потому что вообще-то она очень милая. Люмин машет рукой на полпути к выходу. Седэна смотрит ей вслед. Лишь когда её силуэт полностью исчезает из виду, она опускает взгляд на конверт, который принесла Люмин — тот, в котором было письмо, адресованное месье Нёвиллету. Тот, что был подписан именем, с которым она была слишком хорошо знакома ещё со времён наводнения в Фонтейне: Чайльд Аякс Тарталья. Тот самый. Седэна вздыхает и старается не обращать внимания на пульсирующую боль в висках. Она знает, что ей придётся передать его господину Нёвиллету, — и она обязательно передаст, но разве это не может немного подождать, пока она дочитывает газету? В конце концов, «Паровая птица» только что опубликовала ежемесячный рейтинг самых завидных холостяков, и у Седэны есть долг не только перед собой, но и перед всеми мелюзинами, её нужно проверить, попал ли в список месье Нёвиллет! Не зря же она потратила неделю, уговаривая каждую мелюзину в Фонтейне помочь ей организовать для него рекламную кампанию!

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— … экзотическая одежда позволила легко найти Путешественницу, так что я перехватил её и осмотрел её вещи, — говорит Фремине, не глядя ей в глаза. — Лини был прав, Отец; Юдекс не только получал, но и отправлял письма кому-то из другой страны. Арлекино, сидящая за столом, сложив руки перед собой, только моргает. — И? Фремине сглатывает; она видит, как сильно сжимается его горло. — И я мельком увидел имя отправителя, — тут он замолкает, его взгляд на мгновение опускается к шлему, который он всегда носит с собой, который сейчас лежит у его ног. — Там было написано: «Чайльд Аякс Тарталья», — заканчивает Фремине, кривя губы так, как будто не знает, как ими управлять. Арлекино — дисциплинированная женщина, воин. Всю свою жизнь она училась владеть клинком, читать противника и, в свою очередь, быть нечитаемой. Она проложила себе путь к вершине и пролила столько крови, что её руки необратимо запятнаны. Она не достигла бы того положения, которое занимает сейчас, не стала бы Отцом для всех этих детей, находящихся на её попечении, не стала бы Предвестницей, если бы не самоконтроль, которому её научило детство, каким бы жестоким оно ни было. И только этот самоконтроль останавливает её от реализации внезапного желания размозжить Чайльду череп. Разумеется. Разумеется, это Чайльд. Чайльд, который переписывался с тем самым человеком, который судил его, который на весь зал объявил его виновным по делу, о котором Чайльд не имел ни малейшего понятия, который в конце концов что вырубил его, когда Чайльд начал представлять угрозу присутствующим на суде. Но, с другой стороны, речь идёт о Чайльде, о недопонятом гении, который с чего-то решил, что активация Формы Духа прямо посреди зала суда докажет его невиновность. Возможно, это было вполне в его духе — увидеть Нёвиллета, увидеть его силу и решить подружиться с ним. Да, вполне в его духе, более чем. Чайльд останется Чайльдом до конца своих дней — который, вероятно, наступит в результате глупой, безрассудной и, в конечном счёте, самоубийственной погони за острыми ощущениями. Вероятно, ей стоило ожидать такого развития событий — более того, если бы Чайльд не был женат, ей следовало ожидать, что он дойдёт до того, что начнёт изо всех сил ухаживать за Нёвиллетом. Но сейчас, по его собственным рассказам, он наслаждается страстным, захватывающим и временами порочным браком с якобы покойным Гео Архонтом. По какой-то причине этот союз, заключённый в Бездне, был благословлён Царицей, поэтому Арлекино считает маловероятным, что Чайльд будет изменять своему партнёру. Значит, это просто дружба — должно быть, именно этого он и искал у Нёвиллета, именно поэтому он заперся в своей комнате в Снежной, где компанию ему составляли лишь тарелки с едой, пергамент и чернила. Не то чтобы он пробыл в Снежной достаточно долго, чтобы надолго занять комнату, но всё же. Столько проблем… и всё из-за Чайльда Аякса Тартальи. — Ясно, — её голос разрывает тишину, повисшую в кабинете. — Ты смог проверить содержание письма? Фремине качает головой, и волосы развеваются вокруг его лица. — Нет, Отец. Я бы привлёк внимание Путешественницы. Люмин, да. Она гораздо проницательнее и наблюдательнее, чем кажется на первый взгляд; похоже, Фремине смог это заметить. На секунду Арлекино чувствует что-то похожее на тепло в груди, бурлящее в её горле, складывающееся в слово «молодец». Это странно. Более того, это неуместно. Она прогоняет это необъяснимое чувство глотком чая. Она просто устала — вот её первая теория, но она отпадает так же быстро, как и возникает; сегодня она спала более чем достаточно и не занималась ничем даже близко похожим на энергичную деятельность. К тому же, она уже не раз доводила своё тело до предела, особенно когда дело касалось недостатка сна — это не может быть усталость, она слишком хорошо знакома с этим понятием, чтобы посчитать его виновным. Значит, дело в чае, решает она. Придётся избавиться от этой смеси. — Отец? Фремине старается контролировать свой голос, но тот всё равно выдаёт нервозность, которую он пытается скрыть за преувеличенным спокойствием. Она всегда заставляет его нервничать — особенно когда они наедине, — она знает это, но не знает, как вести себя, чтобы не вызывать такую реакцию, не уверена, способна ли вообще показать ему и всем своим детям другую свою сторону, более мягкую, не похожую на острое лезвие клинка. Она не знает, существует ли эта сторона вообще и возможно ли её создать. Скорее всего, нет, поэтому она утешает себя тем, что проговаривает про себя, что он всего лишь нервничает, а не голодает, не дерётся с другими сиротами за объедки, не спит с открытыми глазами в ожидании очередного неизбежного предательства. Он всегда нервничает, но при этом он достаточно компетентен, силён и независим, чтобы твёрдо стоять на ногах. Она вырастила его, и будет продолжать заботиться о нём до тех пор, пока ему больше не будет нужен отец. Арлекино поднимает руку и сжимает пальцами переносицу. Это действие привлекает внимание Фремине, он следит за каждым её движением так, словно вот-вот станет свидетелем чего-то небывалого, неслыханного — доказательства усталости своего Отца. — Ты сделал достаточно, Фремине. Ты больше не будешь этим заниматься… Фремине моргает, белки его широко открытых глаз видны даже с её места. — Я понимаю, — говорит он спокойно, как обычно, но его плечи немного опускаются. Она продолжает, игнорируя его слова. — И я тоже. Дом Очага не будет заниматься этим делом в ближайшее время, если только вы не получите сообщение, что Чайльд Аякс Тарталья направляется в Фонтейн. В этом случае я ожидаю, что вы с братьями и сёстрами будете за ним присматривать, — она встречается с ним взглядом и добавляет: — Можешь идти. — Я… я понимаю, Отец, — повторяет он, но на этот раз он стоит прямо, потому что знает, что не подвёл её, и осознал смысл её слов — что недовольна самой миссией, или, может быть, Чайльдом, а не его работой. — В таком случае я пойду в свою комнату. Арлекино наклоняет голову в сторону. Она смотрит на него, на подростка, стоящего перед ней. От него пахнет морской водой. Хотя некоторые стали бы утверждать, что дело не в нём, а в том, что Фонтейн — страна вод; она знает, что они ошибаются, она умеет различать обычный запах Фонтейна и запах Фремине, который обожает море, обожает нырять и собирать цветы ромарина, исследовать руины давно ушедших времён, изучать бесчисленных морских обитателей, порой даже во вред себе. Она смотрит на него, сравнивает и сопоставляет его образ с образом мальчика, которого она знает. Его пальцы чистые, никаких следов жира или масла, в карманах нет ни гаечных ключей, ни гаек, ни болтов. Впервые за долгое время его волосы выглядят совершенно сухими, разве что немного грязными — явный признак того, что он не спускался под воду уже, по крайней мере, несколько дней. Арлекино запоминает каждую маленькую деталь. — Хорошо, — наконец спокойно говорит она, хотя подозрение начинает прорастать в её мыслях, цепляясь за образ Фремине. — Иди.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Здорово, знакомый! Привет, приятель! Аааргх, команда! Bonsoir, круассан! Ты так и не сказал мне, как жители Фонтейна приветствуют друг друга, поэтому я попросил своего симпатяшку поделиться со мной знаниями о Фонтейне! Правда, он не был у вас уже несколько десятилетий, если не больше, так что эти обращения могут выглядеть немного старомодно. Надеюсь, ты не против! А если всё-таки против, просто напиши об этом в следующем письме! Жду с нетерпением~ Кстати, я прочитал твоё последнее письмо и упомянутую тобой статью. Да-да, ты всё правильно понял, эта статья добралась аж до Ли Юэ, и, скажу прямо, она наделала немало шума. Этот Герцог стал невероятно популярен — настолько, что я слышал, как кто-то буквально умолял родителей опустить их в Фонтейн, только чтобы попытаться встретиться с ним. Включал ли этот план арест и отправку в Меропид, э-э, думай сам. А если серьёзно, я не ожидал, что тебя так заденет этот рейтинг — он существует уже очень давно. Я почти уверен, что газета публикует его с прошлого года. Кстати, ты тоже там есть, мистер Третий Самый Завидный Холостяк Фонтейна. Хотя на это ты не жаловался. Странновато, не думаешь? ;) Или — стой — только не говори мне — ты не продвинулся дальше имени Герцога, не так ли? Ты точно не продвинулся, о, моё вино из одуванчиков. Конечно, ты перестал читать, как только увидел его имя. Я собираюсь… У меня есть идея Это прозвучит безумно, но Ладно, может, я немного очень сильно перегибаю палку, но я тут подумал и у меня появилось предложение. Вы оба в списке, да? Тебе неприятно, что он в списке, да? Вы же знакомы, да? В таком случае, почему бы тебе не сделать что-нибудь, чтобы исключить и себя, и его из этого списка? Ну, не знаю, может, хм-м-м, немного потусоваться вместе? Что-то типа с-с-с-с-свидания~? Например, подраться в лесу или вместе пожарить кабана на костре — не знаю, решать тебе, я просто хочу сказать, что «Паровая птица» может забросить это дело, если увидит, как вы занимаетесь чем-то не холостяцким. Просто мысль~ Ты не обязан следовать моему совету~! Кстати, пока не забыл, спасибо за то, что порекомендовал ту мазь! Чжун Ли она о-о-очень понравилась, он говорит, что она чудесно справляется с его больной спиной. Я сто раз говорил ему, чтобы он перестал таскать деревья на себе и что гробы нужно делать не дома, а на улице или, например, в мастерской — ну, знаешь, на работе, где гробам самое место, — но он не хочет меня слушать. Ах, эти тяготы и невзгоды брака~♡ Я бы расстроился, если бы он не был таким красавчиком, особенно после того, что он недавно вытворил с моим кошельком, моей приятельницей Путешественницей и доставкой Оникабуто… Даже не спрашивай, о чём речь, они оба просто ухмыльнулись и сказали что-то о том, чтобы отправят друг друга в Царство Теней. Ну, ты понимаешь, насколько всё плохо, когда я, Чайльд Аякс Тарталья, не могу распознать сленг, который использует живая реликвия в лице моего мужа. Обычно всё наоборот, понимаешь? Так что да, он и эта Путешественница, вероятно, занимаются чем-то, о чём я не хочу знать и в чём не хочу участвовать, поэтому я решил просто оставить их наедине с их хобби так же, как они оставляют меня наедине с моими тренировками. Пока наш дом остаётся более-менее целым. Это важное условие. Мой кошелёк разрыдается, если мне придётся платить за ещё одну взорванную, проломленную или рухнувшую стену. О, да, товарищ, это напомнило мне про то дело, которое ты недавно разбирал. Оно тоже добралось до Ли Юэ и даже до Снежной! Скажи, круто! Слушай, а «Паровая птица» просто преувеличила, или этот Аршамбо правда воспользовался алебардой? И попал по трём людям одновременно? Не мог бы ты как-нибудь достать для меня его план тренировок, потому что это просто охренительно, и я очень хочу это попробовать. Пока что у меня получилось попасть только по двум целям за раз — по учебным манекенам, конечно же, и за пределами Фонтейна! Ха-ха! Пока я в Фонтейне, я даже не знаю, что такое оружие и как оно выглядит, — вот настолько я законопослушный гражданин. Но серьёзно, я бы всё отдал за его режим тренировок или, не знаю, за любые советы к физическим нагрузкам, которые ты сможешь из него вытянуть. Если это слишком сложно, просто пришли мне стенограмму суда!!! […]

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Сиджвин! — зовёт Ризли, бодрым шагом врываясь в лазарет, и, остановившись, трижды крутится на месте, раскинув руки. — Как я выгляжу? Даже не взглянув в его сторону, Сиджвин весёлым тоном отвечает: — Как обычно. Ризли хмурится: — Ты даже не посмотрела. Она откладывает шприц, который держала в руках, затем хлопает по небольшому подносу на тумбочке, нащупывая ватку. — Я посмотрела. Ризли сначала не отвечает. Он закрывает двери лазарета, куда осторожнее, чем до этого открыл их, а потом прислоняется к стене, скрестив руки на груди. — Тогда почему ты не заметила, что на мне новая рубашка, а? Сиджвин моргает. Её руки, ловко накладывающие повязку на руку пациента, замирают. Она медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на человека, который формально-но-не-по-настоящему-в-основном-на-бумаге, является её боссом. Она оглядывает его, щурится и хмыкает. — А, — говорит она после секундной паузы. — Ты правда поменял рубашку. Хотя единственное, что изменилось, — эта рубашка на один тон чернее предыдущей. В остальном всё то же самое, вплоть до формы пуговиц. Тем не менее, если Ризли решил попробовать себя в мире моды, Сиджвин не будет осуждать его за первые шаги к расширению своего гардероба. — Это очень хорошая рубашка, парень, — говорит её пациент ослабевшим с возрастом голосом. Ризли кивает, коротко бормочет: «Спасибо, мужик», а затем снова поворачивается к Сиджвин. Он выжидающе смотрит на неё, приподняв бровь. — Согласна с каждым словом, — отвечает она, резко сосредоточив всё своё внимание на том, чтобы завязать бинт на руке пациента аккуратным узелком, а не на одежде Ризли или на том факте, что вышеупомянутый пациент потерял зрение несколько лет назад. В конце концов, чем меньше Ризли знает, тем крепче он спит. После небольшой паузы она слышит его вздох. — Ну что ж, один положительный отзыв лучше, чем ничего. Довольная Сиджвин отходит от пациента. Она несколько минут наслаждается тёплым чувством хорошо выполненной работы, а потом выпрямляется. — Подождите здесь, хорошо? Я уже подготовила ваше лекарство, сейчас я его достану, а потом вы можете идти. — Конечно-конечно, — бормочет её пожилой пациент, устраиваясь поудобнее на больничной койке. Ризли ждёт, пока она поднимется на самую верхнюю ступеньку лестницы, чтобы осмотреть содержимое верхних полок шкафов, а затем подходит ближе. Несмотря на значительно сократившуюся разницу в росте, ему всё равно приходится наклоняться, чтобы прошептать ей на ухо: — Послушай, а ты не могла бы взять на себя мои обязанности на один вечер? Она поворачивается к нему, наклоняет голову на бок. — О? Ризли слегка застенчиво, слегка смущённо улыбается. Кажется, он сам не совсем верит своим словам. — У меня сегодня свидание. Она ещё больше наклоняет голову. — О? Он быстро смотрит на старика, затем снова на неё, наклоняется ещё ближе и едва слышно шепчет: — Да, с господином Верховным судьёй. Свободная рука Сиджвин — та, которая не роется в шкафу, — подлетает ко рту. — Не может быть. — Может, — отвечает Ризли, его глаза горят. — Более того, это было его предложение — я не сделал ничего особенного, а мне на рабочую почту пришло письмо с приглашением «поужинать в месте, которое он выбрал». Сиджвин хмурится. Она сжимает в кулак руку, которой прикрывала рот, и прижимает её к подбородку, размышляя. Эта ужасное предположение, но она должна донести его до Ризли. Как Страж Меропида, он — фигура, которую одновременно многие любят и многие ненавидят. Одна лишь мысль о том, что она могла бы предотвратить попытку причинить ему боль, но решила не делать этого только из опасения задеть его чувства, почти невыносима. Она оказывается абсолютно невыносимой, когда ей приходится задать вопрос: — Ты уверен, что это именно Юдекс, а не кто-то, кто выдал себя за него? На мгновение его глаза расширяются, затем радостный блеск исчезает из них, и его черты лица приобретают более торжественное выражение. — Я тоже так подумал, но нет, это он. Бумага была высшего качества, от неё слегка пахло морским бризом, и на ней были все официальные печати, — возможно, остатки её сомнений отражаются на её лице, поэтому он добавляет: — Я даже специально встретился с ним и спросил об этом. Он сказал, что в следующий раз пригласит меня лично, так что всё в порядке, — заканчивает он, и губы его чуть изгибаются, словно при одном только упоминании о возможности следующего раза, ему приходится сдерживать улыбку. Значит, и приглашение, и свидание настоящие. Похоже, ей придётся отправить Седэне бутылку вина — в качестве поздравления или соболезнований, это уже ей решать. Сиджвин нужно будет выбрать хорошее вино, что-нибудь достаточно дорогое, чтобы у Седэны было самое лучшее похмелье после того, как она выпьет его, чтобы заглушить полу-родительское беспокойство о внезапном интересе месье Нёвиллета к светской жизни. Хм, может, стоит отправить Путешественницу в Мондштадт; по слухам, местные винодельни очень хороши… Сиджвин качает головой. Сейчас не время думать над подарком для подруги. У неё есть гораздо более важное дело, и, как ни странно, речь идёт не о её пациенте. Мужчина, конечно, сейчас не в лучшем состоянии, но о нём вполне могут позаботиться её коллеги. Тем временем у Ризли есть проблема, которую может решить только она. — Так ты идешь на свидание с Юдексом, — бормочет она себе под нос. — Ага, — выдыхает он, улыбаясь так широко, что у него, должно быть, болят щёки. Она не отвечает, слишком озабоченная его нарядом — новая, но всё такая же чёрная рубашка, серый жилет, малиновый галстук, пиджак, болтающийся на плечах. Это одежда, которую он носит каждый день, в которой месье Нёвиллет, должно быть, видел его бесчисленное количество раз. В которой она видела его бесчисленное количество раз. Хотя ей не особенно нравится рушить чьи-то надежды и мечты, в данном случае это просто необходимо. — Не в таком виде, — говорит она, качая головой. — А? — щурится он. — Что не так с моим костюмом? Я выгляжу хорошо — ты сама это сказала. — Недостаточно хорошо для свидания. Особенно учитывая, что месье Нёвиллет, который за свою невероятно долгую жизнь ни разу не приглашал никого на ужин, вероятно, выберет ресторан с бриллиантовыми люстрами и оркестром, который играет так громко, что убивает одно только желание поддержать беседу. Учитывая всё вышесказанное, она просто обязана сделать так, чтобы Ризли выглядел наилучшим образом. В худшем случае они с месье Нёвиллетом не смогут поговорить из-за музыки и всё свидание будут или есть заказанные блюда, или пялиться друг на друга, заворожённые красотой своего спутника. Что бы ни заставило месье Нёвиллета покинуть свой кабинет и ни дало Ризли шанс завоевать сердце мужчины, по которому он сох годами, она поддержит это. И не просто поддержит это — она будет вкладывать в это все свои силы, пока у неё есть такая возможность. Скрестив руки на груди, Ризли смотрит на неё с подозрением, которое, разумеется, смешивается с плохо скрываемым любопытством. Если она в чём-то и хороша, так это том, чтобы превращать других людей в манекены для демонстрации её модных идей, и они оба это знают. В конце концов, если бы не она, он не красовался бы на обложках всех модных журналов Фонтейна. Будь его воля, он бы носил одну и ту же одежду каждый день. Она знает это, потому что видела дубликаты его костюма в шкафу. — О, неужели? Тогда что ты предлагаешь? Сиджвин не может сдержать широкой улыбки. — О, я так рада, что ты спросил. — Я вдруг понял, что не рад, что спросил. Совсем не рад. — Ни о чём не волнуйся, — успокаивает она его, всё ещё улыбаясь; Ризли смотрит на неё, на её приоткрытый рот взглядом человека, столкнувшегося лицом к лицу с совершенно обезумевшим диким кабаном. — Возможно, будет немного больно, но в конце концов это будет стоить всех неудобств! — Подожди секунду, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что будет немного больно… — У-у-у, только не говори мне, что ты никогда не слышал о корсетах. — Ты же шутишь, правда? Правда? Сиджвин? Эй, Сиджвин…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Серые тучи сгущаются, скрывая те редкие лучики света, которые ещё не утонули в надвигающихся сумерках. Быстрый взгляд в окно подтверждает, что посетители «Дебор Отеля», похоже, не расстраиваются, как и те, кто ещё стоит снаружи, выстроившись в аккуратную очередь ко входа. Нёвиллет, нахмурившись, переводит взгляд с толпы на небо, смотрит на него ещё несколько секунд, а затем снова прячется в небольшой нише в стене, где он до этого ждал. Да, ждал. Не Ризли — этот человек славится своей пунктуальностью, — а их приближающейся встречи. Он стоит здесь уже полчаса, если быть точным — по крайней мере, если верить его карманным часам, единственному, что Седэна позволила ему взять с собой, прежде чем объявила его кабинет закрытым до конца дня и отправила его на — и это цитата — «свидание». Он не смог ей возразить — не потому, что не пытался, а потому, что она не желала его слушать. Все его слова остались без внимания, поскольку она просто повторила с блаженной улыбкой: «Дворец Мермония на сегодня закрыт! Хорошего вечера, месье Нёвиллет!» В тот момент он был, мягко говоря, ошеломлён. И до сих пор, если честно. Мелюзины близки и дороги его сердцу, всегда были, всегда будут — это не изменится, никогда, даже если однажды они его отвергнут, — но для его сознания стало шоком то, что она буквально выставила его из его собственного кабинета, прогнала с его рабочего места. Выгнала из единственного убежища, которое у него осталось. Даже его дом не мог считаться убежищем — он был так же тих и пуст, как Оперный театр «Эпиклез». Пребывание во Дворце Мермония — бальзам для его расшатанных нервов, для этой терзающей его душу раны, которую он не мог в полной мере осознать; потому что там он постоянно слышит чужие шаги, приглушённые разговоры, симфонию голосов, не принадлежащих ему. Он может принимать посетителей, может отвлечься от дел, чтобы провести время с Путешественницей или, чаще всего, с Ризли. Дома никто не осмеливается навестить его, возможно, из-за того, что все пекутся о его личных границах — слишком пекутся, если хотите знать его мнение. С тех пор, как леди Фурина начала жить своей настоящей жизнью, эти границы стали слишком широки. Честно говоря, в нём нарастало желание сузить их — когда-то он и представить себе не мог, что однажды произнесёт нечто подобное даже про себя, но именно это привело его сюда. Сюда, в нишу в стене, место, предназначенное для курения, где он прячется и одним лишь своим присутствием отпугивает потенциальных курильщиков в ожидании Ризли. Ризли, которого он пригласил… Нет, не на свидание, сейчас это слово кажется слишком смелым, учитывая его неуверенность в чувствах Ризли, да и в своих собственных. Многие использовали слово «свидание» для описания этого события, но произнести его самому… Нет, это слишком пугает. Какой же термин ему следует использовать? Встреча? Нет, это слишком холодно, слишком безлично — он ценит такое отношение, но не в этом контексте. Тет-а-тет? Нет. Абсолютно нет. Мысли, которые он связывает с этим понятием, с тем, что может последовать за ним, — нет, он не может. На данном этапе это более чем неуместно. Он не должен. Что ещё? Рандеву? Нет, нет, нет. Это просто — нет. Он видел и слышал достаточно, чтобы знать, что это слово часто используется для обозначения гораздо более страстных встреч. Нужно прогнать эту мысль, чтобы она не спровоцировала другие недозволенные мысли, в которых присутствуют обнажённая кожа и переплетённые тела — мысли, которые он не может себе позволить ни на публике, ни, возможно, даже наедине, ибо одна лишь их тень заставляет что-то тёплое скручиваться внизу живота. Он недовольно кривит губы. «Какая своеобразная реакция», — отмечает он и тут же откладывает размышления об этом на потом. Посиделки — вроде подходит, хотя звучит слишком современно. Может быть, прогулка? Да, идеально. Нейтрально, без каких-либо лишних ожиданий. Они просто идут на прогулку. Просто он и Ризли, — возможно, самые влиятельные общественные деятели во всём Фонтейне, — ужинают вдвоём, преследуя сразу две цели: помочь Нёвиллету выяснить, что именно так разозлило его в той статье, и не допустить, чтобы Ризли ещё хоть раз появился в подобном бессмысленном рейтинге. … «Этот вечер может оказаться катастрофой как для личных, так и для публичных аспектов наших отношений,» — приходит ему в голову мысль, от которой он весь день пытался отмахнуться. Рука Нёвиллета сжимается в кулак. Повар, который захотел немного никотина, видит это, внезапно пересматривает своё решение и возвращается в ресторан. «Возможно, это была ошибка, — думает Нёвиллет. — Возможно, мне лучше уйти, пока ещё есть возможность…» — Месье, — этот голос моментально выдёргивает его из водоворота мыслей, отчётливо глубокий и низкий, с интонациями, присущими одному только Ризли. Он не спутал бы этот голос ни с чьим другим. — Я заставил вас ждать? Прошу прощения. Нёвиллет сглатывает, собираясь с духом… Только чтобы забыть, как дышать, когда смотрит на Ризли. Ризли, Страж Меропида, известный среди обожающих моду жителей Фонтейна своим неординарным стилем, органично сочетающий в себе как повседневные, так и официальные элементы в нечто, присущее только ему, нечто по-своему прекрасное, что просто выглядит хорошо… Мужчина перед ним одет в костюм, который Нёвиллет никогда раньше не видел. Покрой рубашки не новый, зато цвет — да; он сменил свой привычный серый на насыщенный малиновый, который только подчёркивает чёрный, как ночь, жилет. И, о, как неприлично смотреть на него, на то, как этот жилет обтягивает его фигуру, подчёркивает талию, облегая тело. Как непозволительно пытаться отвести взгляд в поисках передышки, только чтобы посмотреть на подбородок Ризли и увидеть лёгкую щетину. «Его руки, — шепчет голос в его голове, несмотря на охватившую его панику, — его руки должны быть безопасной зоной, посмотри туда!» Он смотрит, а затем решает больше никогда не доверять голосам в своей голове, потому что они толкнули его в пропасть, — руки Ризли не безопасная зона, абсолютно нет, особенно с закатанными до локтей рукавами, обнажающими предплечья. Если присмотреться, можно увидеть синие вены, обвивающие крепкие мышцы. Нёвиллет, впервые за очень долгую жизнь, понимает значение выражения «сердечный приступ» не только по определению из словаря. Он не думал, что ему, дракону, доведётся испытать нечто подобное, но, возможно, он ошибался — он точно ошибся, ведь нет другого объяснения тому, как бешено, неистово его сердце бьётся о грудную клетку. Ризли подносит руку к подбородку, касается щетины и коротко улыбается Нёвиллету. — А, это? У меня не было времени побриться. Я собирался, поверьте, но мы с Сиджвин долго возились… с кое-чем, а потом двое моих учёных начали ругаться, и мне пришлось вмешаться, пока они не втянули всех в свои семейные разборки. Нёвиллет понимает каждое слово, знает значение каждого слога, произнесённого Ризли, но его разум как будто отправился в отпуск, потому что его сознание остаётся блаженно пустым. Его лицо почему-то становится тёплым. Он чувствует это. Это не самое неприятное ощущение. — Ваши извинения, — говорит он, когда ему наконец удаётся вспомнить, как составлять слова в предложения, — излишни. Честно говоря, это я должен извиняться, ведь я пришёл раньше назначенного времени. «Это что, деловая встреча?» — язвит крошечная часть его мозга. «Я бы посмотрел, как бы ты с этим справился», — отвечает ей Нёвиллет, а потом осознаёт, как бессмысленно это было. Ризли фыркает и скользит взглядом по фигуре Нёвиллета, по его костюму, которой тот надевает как на работу, так и на праздники. На мгновение что-то вроде стыда разливается вдоль его позвоночника, тёплое и неприятное ощущение, и он размышляет, не придумать ли какое-нибудь оправдание и сходить переодеться, не стоило ли надеть что-то другое, но все его тревоги исчезают, когда Ризли говорит: — Как насчёт того, что мы оба не будем извиняться и перестанем об этом волноваться? Мы оба здесь, это главное. Нёвиллет обдумывает это, затем кивает. Это не деловая встреча, но некоторые принципы всё же применимы, например, то, что время от времени и в зависимости от обстоятельств компромисс может стать решением. — Полагаю, это приемлемо. Улыбка Ризли превращается в откровенную ухмылку. — Будет ли это больше, чем просто приемлемо, если я скажу, что у меня есть кое-что для вас? Взгляд Нёвиллета опускается — не то чтобы у Ризли было, куда спрятать что-нибудь, особенно учитывая, как плотно облегают его брюки и жилет — и тут же замечает в руках Ризли букет. Он небольшой, просто несколько цветов ромарина, завёрнутые в кружево явно ручной работы. В нём нет ничего изысканного, и он точно не может соперничать красотой с многочисленными цветочными корзинами, которые он получает от мелюзин или от людей, которые хотят расширить свой бизнес в Фонтейне, но… Он не может оторвать от него глаз. Букет прекрасен в своей простоте, в том, как сильно он отличается от того, что он привык считать обычным. — Спасибо, — говорит он, слова вырываются из его рта мягко и с придыханием. Он тянется к букету, его пальцы касаются руки Ризли, когда он берёт букет и подносит его к груди. — Мне очень приятно. Ризли открыто ухмыляется, его удовлетворение очевидно читается в ямочках на его щеках. На щёках, покрытых щетиной. Нёвиллет чувствует отчаянное желание спрятать лицо в цветах при одной мысли об этом. — Значит, теперь это не просто приемлемо, да? Теперь это очень приятно? Неуверенность, которая вначале сковывала его язык, заставляя тщательно продумывать каждое предложение, испаряется, и наружу вырываются непрошенные и необдуманные слова. — Пока что — да, но всё может измениться. Эта фраза… Она неописуема. Надменность так и сочится из каждого слова, из каждого звука. Если бы он чуть-чуть поднял тон голоса, его легко можно было бы принять за леди Фурину, расхаживающую по сцене. Жар снова заливает его лицо, второй, а может, и третий раз подряд. Он не понимает, что именно здесь, рядом с Ризли, заставляет его вести себя так. Однако Ризли, похоже, слышит в этом вызов, поскольку в его глазах появляется тот самый блеск, который Нёвиллет не раз видел на фотографиях, на которых Ризли стоит на ринге в окружении тех, кто оказался достаточно глуп, чтобы бросить ему вызов. — О, всё изменится, — говорит он, нет, обещает. — Поверьте, я устрою вам великолепный вечер. Не приемлемый, не приятный. Великолепный. Возможно, надеясь подчеркнуть свою мысль, он поднимает руку и протягивает её Нёвиллету. Наклонив голову, он принимает её и, потратив несколько секунд, чтобы собраться с мыслями после соприкосновения с этими мускулами, с этой гладкой кожей, говорит: — Что насчёт вас, Ваша Светлость? — Хм? — Ризли приподнимает бровь. — Что насчёт меня? Нёвиллет пристально смотрит на букет. Встречаться взглядом с Ризли — похоже, пока что не лучший вариант, учитывая напряжённую атмосферу вокруг них и то, как быстро бьётся его сердце каждый раз, когда они встречаются взглядами. — Для вас это тоже будет великолепный вечер? Ризли снова ухмыляется. Но на этот раз в выражении его лица есть что-то другое: от одного только взгляда у Нёвиллета перехватывает дыхание. Возможно, дело в намёке на прикрытые острые зубы, возможно, почти тлеющий взгляд, словно он увидел что-то, что ему понравилось. С этим волчьим выражением лица Ризли невероятно красив — до такой степени, что он напоминает Нёвиллету скульптуры, которые он однажды видел, когда леди Фурина затащила его на художественную выставку. Но это воспоминание, каким бы знаменательным оно ни было, не идёт ни в какое сравнение с тем, что он видит сейчас, с Ризли. Волна спутанных чувств, накатывающая на него, практически сбивает с ног. — Для этого мне нужна только ваша компания, месье, — уверяет его Ризли с тем же ярким выражение лица. — А теперь, — он указывает свободной рукой на вход. — Пойдём? Ему всегда было непросто заставить себя улыбнуться. Тем не менее, его губы изгибаются в гримасе, которую с натяжкой можно было бы назвать улыбкой. Нёвиллет почти неосознанно сильнее сжимает руку Ризли. — Ведите, Ваша Светлость. Хостес паникует, заметив их, её взгляд мечется между их лицами и переплетёнными пальцами, и она заверяет, что им не нужно предъявлять доказательство бронирования, что она освободит весь ресторан по одному требованию Верховного судьи. Нёвиллету приходится потратить несколько минут, объясняя, что в этом нет никакой необходимости, пока Ризли наблюдает за разговором, довольно улыбаясь. Но, если не считать этого маленького инцидента, их быстро провожают к столику. Это оказывается не то место, которое он бронировал, — столик расположен дальше от оркестра, чем ему хотелось бы, у двух огромных окон. Однако он не собирается жаловаться — даже при мысли о том, что Седэна изменила его бронь — особенно учитывая захватывающий вид не только на весь Кур-де-Фонтейн, но и на бескрайние равнины и лазурные воды, окружающие его. Проводив их, хостес ушла и пообещала как можно скорее привести официанта. — Красиво, правда? — с лёгкой тоской замечает Ризли. Он стоит у выбранной им стороны стола, разглядывая пейзаж за окном. — В последнее время я был так занят, что забыл, как всё выглядит здесь, наверху. Нёвиллет поднимает бровь. По правде говоря, это хорошая тема для разговора, но не настолько, чтобы забыть о хороших манерах. Не сводя глаз с Ризли, он подходит к нему и, сглотнув ком в горле, отодвигает стул. — Садитесь, Ваша Светлость, — говорит он, не выдавая своего волнения. Глаза Ризли сначала округляются, но затем он с достоинством садится на предложенное место. Нёвиллет наблюдает за ним, и его наполняет глубокое чувство удовлетворения. «Как необычно, как странно, — мысленно признаёт он, — вести себя так, как будто я впервые предлагаю кому-то сесть, как будто я не делал этого уже бесчисленное количество раз. Может быть, это из-за Ризли всё ощущается по-другому?» Он слегка качает головой, затем садится напротив Ризли. Он кладёт руки на стол, сцепляет пальцы в замок, затем передумывает и просто кладёт одну ладонь поверх другой. — Что вы хотели сказать, Ваша Светлость? Взгляд Ризли, следившего за движением рук Нёвиллета, возвращается к его лицу. Он поднимает руку, легонько почёсывая щетину. Нёвиллет неразумно, глупо, бессмысленно думает о том, каково это — самостоятельно дотронуться до неё голой рукой. — Насчёт этого, — говорит Ризли. — Я тут подумал, может, нам можно забыть о титулах? В смысле, вы пригласили меня на ужин, и я уверен, что излишние любезности можно оставить в прошлом, не думаете? — он делает паузу, а затем, пожимая плечами и добродушно улыбаясь, добавляет: — Только если вы не предпочтёте титулы. В таком случае не имею ничего против, месье. Обращаться по имени — мало кого Нёвиллет считает достаточно близкими, чтобы позволить им это. Список, по сути, очень короткий и состоит только из леди Фурины, Седэны, которая упрямо отказывается обращаться к нему по имени, и Люмин. Он открывает рот, чтобы отказаться, сказать Ризли, что титулов будет более чем достаточно, но останавливается. В конце концов, перед ним сидит Ризли, а не какой-нибудь дерзкий иностранный сановник. Ризли, которых заходит во Дворец Мермония под предлогом рабочих дел, только чтобы поделиться с Нёвиллетом особыми сортами заграничного чая, которые случайным образом попали ему в руки. Ризли, чьё присутствие способно скрасить даже самые унылые дни Нёвиллета. Ризли, чья помощь сыграла решающую роль в спасении Фонтейна от наводнения. Возможно, излишние любезности можно оставить в прошлом. — Ты прав, — говорит он быстрее, чем успевает подумать, и его слова — не тот решительный отказ, который вертелся у него на языке всего несколько секунд назад. Он наклоняет голову и, собирая волю в кулак, повторяет: — Что ты хотел сказать, Ризли? Ответный взгляд Ризли, трудно описать, ведь в груди Нёвиллета внезапно запорхали бабочки, яростно маша крыльями. Это происходит с ним не в первый раз в присутствии Ризли, но впервые они находятся в такой интимной обстановке, впервые вне безопасности его кабинета. Достаточно сказать, что его полуприкрытые глаза и полупьяная улыбка лишь подтверждают уверенность Нёвиллета в том, что оно того стоило — что формальные обращения им больше не нужны, по крайней мере, здесь и сейчас. Ризли кашляет. Звучит слишком натянуто, слишком неестественно, но Нёвиллет всё равно подумывает предложить ему воды — в конце концов, у него с собой всегда есть бутылка на всякий случай — но Ризли начинает говорить прежде, чем он успевает это сделать. — Я хотел сказать, что в последнее время был чертовски занят, — его рука скользит по столу и поднимает меню. — Особенно после того, как этого Аршамбо признали виновным и отправили в Меропид. Нёвиллет тянется к другому меню. Его обложка блестяще глянцевая, как и страницы внутри, от них отражается свет. Не совсем тот стиль, который он бы выбрал, но эти меню не были созданы только для него одного. — Он создал проблемы? — О, нет, не совсем. Он образцовый заключённый, честно говоря. Настолько, что это немного тревожит. Кажется, он даже рад находиться там. В смысле, в Крепости. Я пересёкся с ним несколько дней назад, и, похоже, он организовал свою собственную группу для спортивных занятий? Собрание фанатов? — Ризли неопределённо машет рукой. — Что-то в этом духе. Взгляд Нёвиллета, который до этого бегло просматривал меню в надежде найти что-то хотя бы смутно знакомое, возвращается к Ризли. — Собрание фанатов? — медленно и растерянно произносит он, слова, слетающие с его губ, кажутся ему чужими. — Я не знал, что в наше время убийцы достойны восхищения. Ризли фыркает, и в его голосе проскальзывает печаль. — Видимо, так и есть, раз они предлагают всем желающим тренировки по метанию копья, но с алебардами вместо копий. Нёвиллет на мгновение задумывается. — Это… возможно? — Ну, — Ризли осматривает своё предплечье, демонстративно поднимая и опуская его. — С моей силой я, наверное, смог бы это сделать, хотя не уверен в том, насколько аэродинамичны алебарды. В обычных обстоятельствах Нёвиллет ответил бы, что нет, алебарда по своему строению не предназначена для подобных целей, но его отвлекает внезапная сухость в горле и желание сказать: «Покажи мне». Это глупо, это бессмысленно, это за гранью абсурда, но он не может не представить это: блеск уверенности в глазах Ризли, самоуверенную ухмылку на его лице, когда он сгибает руку, держа импровизированное копьё и целясь. Его сердце снова захлёбывается ритмом. Это весьма тревожно. Он открывает рот, откровенно боясь того, что он может сейчас произнести… Но тут их прерывает официант, мужчина с тёмными кругами под глазами, которые могут посоревноваться даже с теми, которые бывают у Путешественницы в самые тяжёлые времена. Блокнот слегка дрожит в его руке, когда он спрашивает: — Ч-что бы вы хотели заказать, месье? Ризли отодвигает меню в сторону, кладёт локоть на стол и подпирает подбородок рукой. — После такого дня я могу и буду есть абсолютно всё, что угодно, так что, — пожимает он плечами и замолкает. А, тогда все зависит от него. Официант поворачивается к нему: — Месье…? Нёвиллет сглатывает. По правде говоря, он никогда раньше не обедал в ресторане. Да, он ел блюда, приготовленные другими людьми, но это было на банкетах, вечеринках, в его кабинете, когда леди Фурина заказывала слишком много еды на вынос и осознавала, что не сможет съесть всё сама. Ему никогда раньше не приходилось самостоятельно выбирать себе еду. Более того, он даже не узнает большинство названий в этом меню. Сами слова? Да, они действительно входят в его словарный запас. Но если их сложить? Он совершенно не представляет, как именно должно выглядеть то или иное блюдо. «Вот какая головоломка мне досталась,» — думает он про себя, но тут ему в голову приходит решение. Идеальное решение. Если он чему-то и научился, наблюдая за тем, как Путешественница пыталась справиться с кинофестивалем, так это тому, что иногда нужно прислушаться к интуиции и надеяться на лучшее. Или, как выразилась Люмин, «вперёд и с песней!» — Нам две порции этого, — указывает Нёвиллет, намеренно не глядя в меню. — И ваше лучшее красное вино, пожалуйста. Официант бормочет себе под нос что-то вроде: «но Cuisses de Grenouille лучше сочетаются с белым вином», но Нёвиллет слишком занят, переживая за импульсивность собственного решения, чтобы это заметить. Только когда официант повышает голос и говорит: «Я немедленно принесу блюда, сэр!», Нёвиллет понимает смысл его слов. — Конечно, — отвечает он. — Спасибо. Но официант уже давно ушёл, торопясь вернуться на кухню. — Лягушачьи лапки, м? — спрашивает Ризли, привлекая его внимание. Он смотрит на Нёвиллета взглядом, который трудно расшифровать, от которого бабочки в его груди вновь пускаются в пляс. — Я их обожаю — не знал, что ты тоже. «Вперёд и с песней», — повторяет в его голове голос Люмин. Вслух Нёвиллет говорит: — Я никогда раньше их не пробовал, но если ты готов признаться в любви к ним, должно быть, они очень хороши. С нетерпением жду возможности попробовать. — Я не заставляю, — говорит Ризли, откидываясь на спинку стула. Он ни на секунду не отрывает взгляда от Нёвиллета. — В худшем случае, они тебе не понравятся, и мы уйдём отсюда и пойдём в одну хорошую чайную, которую я знаю, чтобы выпить по чашечке. Я слышал, они даже импортировали какие-то местные сорта из Сумеру. Что скажешь? — А если мне понравится блюдо? — спрашивает он быстрее, чем успеет обдумать это и придумать что-нибудь получше. Ризли бросает на него весёлый взгляд. — Тогда мы просто пойдём туда в следующий раз. Стоит повторить: Нёвиллет — необщительный человек. Если оставить в стороне рассуждения о том, можно ли вообще считать его человеком, он никогда не был тем, кто ходит на прогулки ради отдыха. Для этой цели вполне подойдёт хорошая книга. Тем не менее, предложение Ризли о новой прогулке кажется ему привлекательнее, чем когда-либо были другие подобные предложения. Может быть, в этом всё дело, может быть, причиной является компания Ризли и то, как он смотрит на Нёвиллета, а может быть, дело в чём-то другом, но, тем не менее, он чувствует, что улыбается. — Значит, сходим туда в следующий раз. Реакция Ризли ничем не примечательна — простая и невыразительная. В уголках его глаз появляются морщинки радости и удовлетворения, словно он выиграл приз, и на мгновение у Нёвиллета перехватывает дыхание. Кажется, он снова не может отвести взгляд.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Самые завидные холостяки в Фонтейне — больше не холостяки?! Согласно пожелавшему остаться неизвестным, но заслуживающему доверия светловолосому источнику, Его Светлость герцог Ризли, Страж Меропида, и Верховный судья Фонтейна, месье Нёвиллет, были замечены в «Дебор Отеле», ужинающие вдвоём… и на расстоянии совсем не просто дружеских полутора метров друг от друга! На самом деле, всё выглядело довольно интимно, но не верьте нам на слово, дорогие читатели — прочитайте рассказ очевидца! «Почему на роль очевидца всегда выбирают меня? — спросил наш источник с торчащей изо рта булочкой, как только мы подошли к ней. — На прошлой неделе я ужинала и гуляла с аристократкой из Инадзумы. Это гораздо круче, чем то, что происходит между этими двумя — почему бы вам не взять у меня интервью обо мне, а?» Читайте подробности на второй странице!

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Арлекино пробегает глазами газету один раз. Дважды. Трижды. Моргает. Резко развернув плечи, хрустит шеей. «По крайней мере, это не Чайльд, преследующий Юдекса,» — думает она, глядя вперёд глазами человека, вернувшегося с войны, ибо одно только упоминание имени этого мелкого паразита вызывает в памяти его лицо. Судя по тому, что она знает о Страже, он уравновешенный и уверенный в себе человек, чьи действия сыграли ключевую роль в обеспечении безопасности жителей Фонтейна во время и после наводнения. Что касается выбора его в качестве романтического партнёра, то месье Нёвиллет мог выбрать кого-нибудь гораздо хуже. Конечно, никого хуже бывшего Гео Архонта уже не выберешь, но всё же. Её позиция остаётся неизменной. — Что ты думаешь, — говорит она. В устах кого-то другого это не было бы похоже на вопрос, но сейчас она точно спрашивает. Сидящая напротив Арлекино Линетт поднимает взгляд. Газета в её руках закрывает большую часть её лица, но то, что видит Арлекино, показывает только спокойствие и безмятежность. — Могло быть и хуже, — отвечает она тоном, соответствующим выражению её лица. — Всё ещё может стать хуже. Нам придётся следить за ситуацией, но это не срочно. По крайней мере, я так думаю, — добавляет она в конце и снова опускает взгляд на газету. Это осторожное, но верное заявление. Арлекино не видит в нём ничего плохого. Не за что ругать Линетт, не за что её отчитывать. Жаль, решает Арлекино, ведь сейчас был бы отличный повод заставить её раскрыться. Впрочем, ничего страшного. Она может подождать. На самом деле, она очень хорошо умеет ждать. — Тогда так и поступим, — просто говорит она. Линетт кивает, скорее в знак понимания, чем согласия — в конце концов, это было не её решение, она просто ждала вердикта Арлекино — и возвращается к своей газете. Вернее, к предмету внутри неё, чья прямоугольная форма и тёмный цвет выделяется на фоне газеты, но так, что это не видно невооружённым глазом. На самом деле, это совсем не очевидно, Линетт хорошо спрятала этот предмет. Однако в её плане есть один-единственный изъян — Арлекино, которая не только отлично умеет убивать, но и считается непревзойдённой в своём внимании к деталям. В конце концов, она стала Слугой не только благодаря грубой силе, и если уж что-то привлекло её внимание, то очень сложно удержаться от расследования.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Так, так, так, — говорит Сиджвин, развалившись на соседнем стуле, словно злодейка из одного из тех плохих шпионских фильмов, которые Путешественница постоянно рекламировала на том кинофестивале. На коленях у неё лежит газета. — Если это будет продолжаться в том же духе, не думаю, что ты попадёшь в список Самых завидных холостяков в следующем месяце. — Это немного грустно, — тяжело вздыхает Ризли. По правде говоря, эта рубрика сотворила чудо для Крепости. Кто бы мог подумать, что демонстрация привлекательных мужчин — или, в данном случае, его самого — так эффективно мотивирует людей выступать за увеличение бюджета Крепости? Ризли точно так не думал, пока Сиджвин не убедила его попробовать одеться красиво и прогуляться по городу. Всего через два месяца он смог бы буквально купаться в деньгах, если б захотел. — Но, — протяжно говорит он, откидываясь на спинку стула. — Он терпит лягушачьи лапки, Сиджвин. Я был бы идиотом, если бы отверг настолько утончённого мужчину. И ещё, — он делает паузу, устремляя взгляд в потолок и предаваясь воспоминаниям, — видела бы ты выражение его лица, когда я вручил ему букет — я решил, что он вот-вот превратится в помидор. Он вздыхает, когда этот образ всплывает в его сознании, когда он вспоминает широко раскрытые глаза Нёвиллета, его приоткрытые губы, когда он прижал цветы к груди. Как же он был прекрасен в наступающих сумерках, освещённый лучами заходящего солнца. Как он тихо и хрипло хихикнул, когда за ужином Ризли выдал какую-то глупую шутку о красном вине и еде. Вначале он был очень напряжён, но со временем это прошло, и к концу вечера его плечи расслабленно опустились. — Да, — говорит Сиджвин, вырывая его из воспоминаний. Она кивает, закрыв глаза — сама мудрость во плоти. — Лучше быть влюблённым лягушкоедом, чем холостяком. Он тычет в неё пальцев, выразительно подняв брови. — Именно так. Ты меня понимаешь. Она вздыхает, ещё более несчастная, чем до этого был Ризли. — Я очень рада за вас двоих, особенно за месье Нёвиллета, но если теперь мне придётся терпеть всё это, может быть, тебе стоит сделать мне одолжение и поговорить с Путешественницей, чтобы она принесла мне немного, э-э, сока. Ризли смотрит на неё, прищурившись. — Я не буду покупать тебе алкоголь, тебе четыреста с лишним. Сделай это сама. Она наклоняет голову, размышляя. — Когда у тебя второе свидание? — На следующей неделе, — медленно говорит он, наклоняясь вперёд и прищурившись. — А что? — Ну, — улыбается она, — если ты хочешь выглядеть хорошо, ты заказываешь — не покупаешь, а заказываешь мне алкоголь. Ризли моргает, собираясь отказаться, но тут в его памяти всплывает восхищенный взгляд Нёвиллета, и он вспоминает, как каким уверенным он себя чувствовал, когда он шёл в костюме, притягивающим взгляды и вызывающим восхищенные возгласы. Одобрительные возгласы, заметьте, а не те, которые немедленно вызовите жандармов, я только что встретил извращенца. Он снова откидывает на спинку стул, на этот раз с видом потерпевшего поражение. — …Хорошо. Что мне попросить Люмин принести? Сиджвин хлопает в ладоши и хихикает. — Совсем другое дело!

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— …а вашу встречу в пять часов только что отменили, — заканчивает Седэна, размашисто вычеркивая что-то из блокнота. — Представитель Торговой гильдии Фэйюнь сослался на болезнь, но, по слухам, у него просто сильное похмелье, — она замолкает на секунду и смотрит на него. — Месье Нёвиллет? Он моргает. Точно, Седэна… она ему что-то говорила. Скорее всего, она всё ещё ждёт ответа. — Понятно, — говорит он, хотя ему совсем ничего не понятно. Седэна просто смотрит на него несколько секунд, которые почему-то кажутся вечностью. — Отлично, — говорит она таким бодрым тоном, что это почти раздражает. — Я буду снаружи, если понадоблюсь. Она поворачивается, и в тот момент когда её рука уже готова взяться за дверную ручку, чтобы повернуть её, он говорит, заставляя её замереть на месте. — Седэна, — начинает он, но тут же замолкает, не решаясь произнести то, что крутилось у него в голове последние несколько часов. — Да? То, что он собирается сделать, действительно неподобающе, но… но он должен это сделать, должен высказать эту просьбу. Ему нужна помощь, больше, чем когда-либо прежде, поэтому он облизывает губы, набираясь смелости. — Путешественница всё ещё в Фонтейне? Седэна мычит, затем снова достаёт блокнот и внимательно его пролистывает. — Да-а, она здесь. Гильдия только что выдала ей поручение на участие в подводных археологических раскопках, которые вы одобрили несколько дней назад. Ах да, раскопки. Он помнит об этом. Даже лучше, чем хотелось бы, потому что та встреча была настоящей головной болью. — Понятно, — говорит он, и на этот раз не врёт. — Как думаешь, она согласилась бы выполнить более простое, но более личное поручение? Нёвиллет всегда гордился своим мастерством владения человеческим языком, умением сплетать фразы, доносящие суть, не раскрывающие истинных намерений. Этот навык он освоил много десятилетий назад, достигнув уровня, о котором большинство людей могут только мечтать. Однако Седэна видит его насквозь, словно он совершенно прозрачен. — Я уверена, она передаст ваше письмо Ли Юэ без всяких формальностей, — говорит она тем же весёлым тоном, что и раньше. — Но я всё равно оставлю поручение в Гильдии искателей приключений. Он кивает, переводя взгляд на стол и пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме своих горящих ушей. — Спасибо, Седэна. — Не за что, месье Нёвиллет! Именно для этого я здесь, — отвечает она, уже на полпути к двери. — Просто дайте знать, когда письмо будет готово, чтобы я могла приложить его к бланку поручения. Дверь за ней закрывается, и он остается наедине с тиканьем старинных часов и собственными мыслями. Его собственными мыслями, которые терзают его со прошлого вечера. Вечера, когда состоялась его прогулка с Ризли. Ох, и какая же это была прогулка, по-настоящему достойная своего имени. Нёвиллет, как ни старался, не мог вспомнить, чтобы он когда-либо ещё чувствовал себя так непринужденно на людях. Конечно, за ними следили любопытные взгляды, и он чувствовал их весь вечер, но они не имели никакого значения, ни тогда, когда с ним разговаривал Ризли, когда из его уст лились истории о делах Крепости, о Сиджвин, о нём самом — о десертах, которые он недавно пробовал, о расстройстве желудка, которое он заработал после того, как Сиджвин и Путешественница в тандеме попытались сварить суп, о том, как его кабинет был затоплен в результате эксперимента, проведённым двуми заключенными, в попытке придумать что-то, что даже они не знали, как описать. Конечно, всё это время говорил не только Ризли, но Нёвиллет позволил ему вести разговор, по крайней мере, в первый час их вечера. Его слова удерживало странное чувство неуверенности, которое отступило лишь после того, как причудливый вкус еды обрушился ему на язык, и он, должно быть, скорчил неповторимую гримасу, потому что Ризли громко и некрасиво прыснул, а затем откровенно захихикал, пока Нёвиллет смотрел на него, не жуя, не зная, как реагировать. Даже это вульгарное выражение веселья было по-своему очаровательно. Его сердце снова предательски забилось, кончики ушей горели, хотя вкусовые рецепторы яростно протестовали против кусочка… лягушачьих лапок, который он съел. В конце концов, он и сам развеселился, настолько, что позволил себе поддаться этому чувству — у него получится не совсем смех, но близко к нему. К концу вечера еда начала ему нравится, хотя вино к ней не совсем подходило, хотя он считал нелепым есть лягушку, чувствовал, что это не должно считаться частью изысканной трапезы, как выразился Ризли. «Возможно, после этого мне правда стоит пить только воду,» — сказал он в какой-то момент, и Ризли снова одарил его улыбкой и начал задавать ему вопросы, в частности, о предпочитаемой им марке воды, о его мнении о минеральной воде по сравнению с газированной… Честно говоря, у него уже долгое время не было такого чудесного вечера. В этом ресторане, с Ризли, ужиная блюдом, которое, по его мнению, не должно вообще существовать, в окружении слегка паникующих посетителей и персонала, Нёвиллет чувствовал себя более живым, чем когда-либо за долгое время, настолько, что само это чувство, то, как сиял мир вокруг него, интенсивность собственного удовольствия, его реакция на это удовольствие — всё это поначалу было почти чуждым, даже несмотря на то, как много он пережил до этого. Даже физическое влечение — то, что он уже так или иначе чувствовал раньше, — больше напоминало неизведанную, захватывающую территорию, особенно в сочетании с тем, что радовались не только его глаза, но и его разум. В тот момент ему больше всего хотелось закопаться в голову Ризли, понять, что им движет, что произойдёт, если их личности сольются воедино, получится ли в результате взрыв, равновесие или что-то совершенно иное… Он кашляет. Серьёзно, о чём он только думает? Это… неприлично. Пока они были только на одной… прогулке. Он забегает вперёд — или нет? Ризли сдержал своё слово — это была, без сомнения, великолепная прогулка. Которая скоро повторится, ведь Ризли уже пообещал забронировать им место в чайной. И это. На самом деле это замечательно, более того — Нёвиллет с энтузиазмом и всей душой согласился на это, но тем не менее, он не может справится с бурей спутанных мыслей и чувств, бушующих внутри него, не может не чувствовать нерешительности, нервозности, неуверенности — он больше похож на оленёнка, делающего свои первые шаги, чем на дракона. Ему отчасти стыдно, что он прожил так долго и до сих пор не сделал ничего примечательного в плане социальных взаимодействий. «И всё же, — утешает он себя, — какой смысл в долгой жизни, если ты не тратишь её на то, чтобы научиться чему-то новому?» Эта мысль мало утешает, но её достаточно, чтобы он покачал головой, сделал глубокий вдох и взял ручку. Просить о помощи всегда труднее всего, по крайней мере, так говорят, но он должен это сделать, должен найти в себе мужество сделать этот шаг, потому что он не может продержаться ни секунды дольше без компаса, который поможет ему сориентироваться в бурном море собственных чувств. Приняв решение, он берёт ручку и лист бумаги. Если кто-то и может ему помочь, то это Чайльд — этот человек хорошо разбирается не только в боевых искусствах, но и в делах сердечных и физиологических, благодаря своему пожилому мужу и их многочисленным свиданиям, о которых он не устаёт рассказывать Нёвиллету. Он выпрямляется, ставит ручку на бумагу и записывает свои чувства. (Тем временем, прямо за дверью офиса Верховного судьи Нёвиллета мелюзина берёт последний номер «Паровой птицы» и рвёт его в клочки, а затем засовывает в карман, чтобы их не увидел её дражайший босс. — Если хоть кто-то из вас принесёт сегодня газету, — говорит она своим коллегам людям, которые наблюдают за этим с безопасного расстояния, — я за себя не отвечаю.)

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Привет-привет, товарищ! Не буду врать, когда я прочитал первый абзац твоего письма, я подумал, что ты умираешь. Неиронично, серьёзно, стопроцентно умираешь. Ну, а что ещё я должен был подумать, когда ты начал письмо с: «Чайльд, я совершил ужасную ошибку, вкусив запретный плод межличностных отношений. Таким образом, моё сердце поражено самым коварным ядом, от которого я, тем не менее, не могу не получать удовольствия. Кроме того, в результате контакта с этим ядом я начал терять способность соблюдать общественные условности в ЕГО присутствии»? В смысле, я серьёзно решил, что ты отправил Люмин с экспресс-доставкой, потому что ты был при смерти. Однако после лёгкого приступа паники, вызванного пугающей мыслью, что у меня так и не было возможности сразиться с тобой по-настоящему и, возможно, никогда не будет, я спросил об этом Чжун Ли! К счастью, он смог расшифровать твои странные, цветистые метафоры из старческого сленга, поэтому я отправляю ответ, чтобы помочь тебе в твоём первом путешествии в Страну Любви. Чайльд, перестань писать херню, что, блин, такое страна любви? Люмин, вот почему ты одинока!!! И это моё письмо, а не твоё, уходи! Э, не обращай внимания. Ко мне забралась белка и почудила с моей чернильницей, не обращай внимания, не обращай внимания. Я не белка, я слишком горяча для этого. Надеюсь, никто не захочет быть отстрапоненным тобой. Чайльд, ты такой грубый. Ладно, я выгнал эту маленькую заразу! :) Она в очень надёжных руках Чжун Ли — они планируют пойти на какой-то аукцион старинных реликвий, а я решил не давать им свой кошелёк. Уверен, Люмин покроет все расходы — быть искателем приключений в наши дни — прибыльное дело, не так ли? Итак! ;) Я понимаю, друг мой, что путешествие в глубины безграничной, но неизведанной земли может быть непростым и пугающим даже для самых опытных искателей приключений, таких как мы с тобой. Поверь, я был на твоём месте всего два года назад, когда только набирался смелости пригласить Чжун Ли на свидание. Но будь уверен, тебе будет куда легче, чем мне! Если только в Фонтейне нет каких-то очень сложных неписаных правил о браке, и твой парень не делал тебе завуалированного предложения с палочками для еды. А ты его принял. Хотя всё ещё был уверен, что тебя влечёт не к нему самому, а к его мастерству владения копьём. Как бы то ни было, я предполагаю, что ты хочешь перейти на новый уровень отношений с твоим мужчиной — и, скажу тебе сразу, ты многое упустишь, если не попытаешься. Ты вообще видел этого мужчину? Потому что я — да! Если только репортёры из «Паровой птицы» как-то не улучшили свои фотографии, он — настоящий красавчик! Если бы я не был замужем и по уши влюблён, я бы сражался с тобой за возможность залезть на него, мой друг. Но, увы, я в очень прочных и благополучных отношениях. Но не волнуйся, я всё ещё здесь ради тебя, вооружённый советами, с помощью которых ты со стопроцентной гарантией затащишь этого мужчину в постель в кратчайшие сроки. Итак, пускай мудрость, которой я сейчас поделюсь, может сработать не со всеми, я абсолютно уверен, что она сработает с твоим мужчиной. С Чжун Ли она сработала, и, ну, вроде как у него и у твоего парня похожие ауры. Этот непоколебимый блеск в глазах, понимаешь? То есть, ты, наверное, и не понимаешь, поскольку ты ещё не встречался с Чжун Ли, но да неважно — я уговорю тебя как-нибудь съездить в отпуск и заглянуть к Ли Юэ. Короче, вот мой совет. Используй эти четыре шага соблазнения с умом, ведь даже невинные прохожие могут быть очарованы… […]

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Фурина, по её собственным словам, хорошо готовит. … Ну, пока нет, но… но всё хорошо! Всё очень хорошо. Даже более чем хорошо! Ей просто нужно продолжать практиковаться и научиться готовить пасту, сэндвичи и всё, что требует чего-то большего, чем просто включить плиту! Ей также нужно научиться не поджигать предметы вокруг неё, но если это у неё не получится, ничего страшного, ведь её новое, пусть и скромное жилище оснащёно очень надёжным огнетушителем. Она точно это знает, потому что уже пользовалась ним. Много раз. На самом деле, много-много-много раз. Но это тоже хорошо! Всё хорошо, идеально и великолепно — как и блюдо, которое она сейчас готовит. Паста уже в кастрюле, вода медленно закипает, постепенно приближаясь к полноценному кипению. Уже готовый соус, купленный у торговца по имени Либен, мирно стоит на столешнице, вдали от духовки и любых потенциальных опасностей — огня, воды или падения. Закусив губу, она подходит к плите, и каждый шаг эхом разносится по коридорам её жилища, больше похожего на дом с привидениями, чем на обычный дом. От этой мысли у неё по рукам бегут мурашки, она трясёт головой, чтобы отогнать эти мысли — нет, нет, нельзя так думать, не на задании! На задании настолько ужасном, что оно может поставить под угрозу тот самый дом, которого она боится! Она сглатывает, но всё равно подходит ближе. Носки её тапочек касаются духовки, и она, сдерживая желание закричать, сглатывает ещё раз, поднимая над кастрюлей своё оружие — белую солонку в форме ракообразного с невероятно выпученными глазами. Она смотрит. Паста смотрит в ответ. Как и треть стакана воды, в которую она её бросила. Затаив дыхание, Фурина собирается с духом и встряхивает солонку. Один раз, затем второй. Крошечные белые кристаллики падают в кастрюлю, в кипящую воду. Сжимая солонку в руках, она отклоняется назад, широко раскрыв глаза и не мигая, глядя на плиту в ожидании… Но реакции нет. Кастрюля не взрывается, вода не становится ни чёрной, ни зелёной, ни розовой, ни какой-либо другой дьявольской смесью. Паста выглядит нормально, разве что немного разваренной, что можно понять с первого взгляда. Плита не начинает трястись. Её губы приоткрываются, и она вздыхает так глубоко, что всё её тело содрогается от этого. — Всё хорошо, — бормочет она, всё ещё прижимая к себе солонку, словно это был чей-то особенно несчастный детёныш. — Может быть, на этот раз действительно всё хорошо. Может быть, на этот раз ей действительно удастся поесть настолько вкусное блюдо, что оно будет таять на языке, с таким изысканным вкусом, что она не будет знать, что с собой делать, с радостью, которую оно принесёт, с удовлетворением от того, что она наконец-то научилась готовить, или, скорее, с удовлетворением от того, что она наконец-то одержала победу над страшным врагом, кажущимся непреодолимым препятствием. «Нет, нет, нет, — говорит она себе, так сильно тряся головой, что, сама того не замечая, высыпает соль из солонки на свою рубашку. — Сосредоточься! Война ещё не окончена!» Она снова отступает, не останавливаясь, пока её бёдра не упираются в край столешницы, той, что на противоположной стороне кухни от плиты. Она должна сохранять бдительность до самого конца, должна остаться на ногах, даже если это означает снова нырнуть в укрытие и/или к огнетушителю. Она просто хочет поесть, чёрт возьми. Конечно, она могла бы заказать что-нибудь в столовой или даже в ресторане, но… но это означало бы воспользоваться деньгами, которые Нёвиллет дал ей перед её уходом, а она… она правда не хочет это делать. Да, она могла бы, потому что он, скорее всего, предвидел, что ей понадобится помощь в повседневных делах в её новой человеческой жизни, но что-то в этом — в конверте, в который сложены деньги, — беспокоит её. Возможно, может быть, это потому, что каждый раз, глядя на него, она вспоминает лицо Нёвиллета. Его лицо, не из газет и не с приличного расстояния, а в тот момент, как она видела его в последний раз, стоя рядом с ним на ступенях чёрного входа во Дворец Мермония с чемоданом в руке. Он ничего не сказал, выходя, даже не предложил понести её вещи, и поэтому она избегала смотреть ему в лицо, и её грудь сжималась при одной лишь мысли о возможности отказа, осуждения. Но он не стал её ругать, он вообще почти ничего не сказал. Он просто протянул ей конверт, который всё ещё хранил тепло его пальцев, и сказал: «Фонтейн вряд ли когда-нибудь сможет достойно вознаградить вас за ваши жертвы, но, возможно, это хорошее начало. Желаю вам всего наилучшего, леди Фурина». Посылки начали приходить примерно через два месяца после её ухода. Всегда неподписанные. Всегда доверху наполненные её любимыми сладостями, новыми изданиями её любимых книг и мелкими безделушками, которые, как она прекрасно знала, Нёвиллет не видит смысла хранить, не говоря уже о том, чтобы покупать их. Открытие такой посылки каждый раз немного убивает её. Впрочем, она каждый месяц подходит к новой большой коричневой коробке, вооружившись ножницами и пачкой салфеток. Она никогда не оставляет их нераспечатанными, не когда до сих пор так живо помнит, каким было выражение его лица в тот день, когда он вручил ей тот конверт, первый из многих. Он говорил так торжественно, так важно, но вместе с тем отстраненно, что ей потребовалось некоторое время, пока она не вернулась в город, чтобы понять, что выражало его лицо в тот момент: скорбь. Она ненавидит тот взгляд. Ненавидит, что её поступки стали причиной этого, что она, по сути, бросила его одного, ненавидит, что их дружба не могла быть нормальной, что она была слишком привязана к плану Фокалорс, чтобы быть с ним по-настоящему искренней — но, возможно, это расставание к лучшему. Рана ещё свежа: эта вновь обретённая свобода, суд, всё, что произошло. Возможно, когда-нибудь она протянет ему руку, не сейчас, но скоро, когда всё успокоится, когда она сама успокоится. Станет увереннее. Твёрже встанет на ноги. Конечно, они оба могут немного подождать. В конце концов, у них полно времени. Погружённая в свои спутанные мыслями, Фурина не замечает, как испаряется вода, в которую она положила пасту, и как её блюдо начало становиться сухим и жёстким, чернея по краям. Однако она замечает тук-тук-тук, доносящийся из коридора, от входной двери. «О? Гость? — думает она, немного взволнованно, немного панически. — Надеюсь, это не Путешественница, мне же нечем кормить её. Может, притвориться, что меня нет дома? Но… но это невежливо… нет, я так не поступлю. Я открою дверь! Я смогу — я же леди Фурина, чёрт возьми!» Возможно, она больше не выдает себя за Архонта, но у неё всё ещё есть гордость! Она подходит к двери, высоко подняв голову и солонку. Хватает ручку и открывает дверь. Чёрные глаза. Красные зрачки. Искусно уложенная, асимметричная причёска. Слуга. Фурина моргает. Слуга — нет. Челюсть Фурины, наверное, сейчас на полу. Надо бы её поднять. Но она этого не делает. Слуга смотрит. Фурина закрывает дверь. Кричит: — Меня нет дома, уходи!!! Затем, когда запах гари ударяет ей в ноздри, она добавляет: — А ещё у меня кухня горит!!! Так что ты не можешь меня ограбить!!! Вдруг из-за двери раздается сухой голос: — Зачем мне вас грабить, леди Фурина? — Не знаю, — пищит она, размахивая солонкой как мечом. — Потому что ты злая и хочешь смотреть, как я страдаю! — Ваши страдания — не то, что я хочу, — Слуга делает паузу. — На данный момент. «Это довольно горячо,» — замечает сердце Фурины. «Заткнись нахер,» — отвечает её мозг. Она качает головой, её лицо пылает, как и её кухня. Она не это имела в виду! Она имела в виду, что… что… Если это должно было утешить её, то это точно было худшее утешение, которое Фурина когда-либо слышала. Да, именно это она и хотела сказать! Однако она оставляет эту мысль при себе, не горя желанием выяснять, что произойдет, если она укажет на это довольно пугающей потенциальной убийце за дверью. За незапертой дверью. О, пресвятая Селестия. — Уходи, — хрипло шипит она, отступая от двери. — Я… Я вооружена! — заявляет она, хватаясь за огнетушитель. Он в прихожей, там же, где она его оставила, перед тем как заняться грандиозным делом — в очередной раз попытаться приготовить еду. Она обнимает его одной рукой — только одной, поскольку в другой у неё всё ещё солонка, — и тянет его на себя. Вернее, пытается потянуть его на себя, но безуспешно, потому что сильно переоценила свои силы. Огнетушитель сдвигается с места, да, но не за её рукой. Он покачивается, а затем падает из своей маленькой ниши ей на ногу. Сначала она ничего не чувствует. А затем, буквально через мгновение, накатывает боль. Глаза наполняются слезами, смазывая картинку перед ней. Болят не только пальцы, но и вся стопа, до самой лодыжки. — Ай-ай-ай-ай, — скулит Фурина. Это действительно жалкий звук, и она очень сожалеет, что издала его, но у неё нет времени думать об этом. Следующий её вдох, полон плотного чёрного дыма, который её тело отвергает, буквально выкашливая пару лёгких. — Леди Фурина, — раздаётся ровный голос Слуги, и на долю секунды, несмотря на все обстоятельства, Фурина безумно завидует этой женщине. Архонты, она бы всё отдала за такое спокойствие, за эту способность оставаться невозмутимой, несмотря ни на что. — Что? — кашляет она, не злость, не раздражение — но что-то просачивается в её голос. Она просто… так устала. День толком не начался, ещё даже нет двенадцати, но она голодна, её кухня снова горит, а за хрупкой деревянной дверью стоит странная женщина-убийца. Она просто хотела… хочет пасты, чёрт это всё побери. Слова Слуги вырывают её из этих жалких мыслей. — Полагаю, я могу помочь вам потушить пожар. Фурина щурится, глядя на дверь — или, по крайней мере, в сторону двери, потому что глаза так сильно слезяться, что она не понимает, куда именно смотрит. — Откуда мне знать, что ты не проломишь мне череп, сожжёшь заживо или… или сделаешь ещё что-нибудь такое же страшное? — требовательно спрашивает она. — Если бы я пришла, чтобы убить вас, я бы воспользовалась другими методами и не стала бы стучать в вашу дверь, — быстро отвечает Слуга. — А, — говорит Фурина. В её словах есть смысл, правда есть, но скорость ответа обнадеживает больше всего. Если бы она лгала, она бы потратила больше времени, пытаясь придумать что-то по-настоящему убедительное… да ведь? Да ведь. Это логично. Ну, часть этого логична. Однако есть одна маленькая деталь, которая не вписывается в общую схему. — Ладно, давай… давай представим, что я тебе верю! На секунду! Чисто гипотетически… — Разумеется. На этот раз в интонациях Слуги сквозит веселье, словно Фурина пытается пошутить. Но она не шутит. Ух. — Дай мне договорить, — пытается огрызнуться Фурина, хотя её голос больше похож на писк. — Если ты здесь не для того, чтобы убить меня, тогда почему ты здесь? — Я здесь, потому что я веду расследование. Вы — единственный человек, достаточно компетентный, чтобы помочь мне с ним. — Рас… — Фурина прерывается на кашель. — Расследование? — Да, — говорит Слуга. — Именно поэтому в моих интересах сохранить вам жизнь. Однако, если вы сами не потушите пожар или не позволите мне это сделать, мне придётся выбить дверь. «А, точно,» — вспоминает Фурина, моргая, чтобы избавиться от жжения в глазах. Огонь. Дым. Её кухня. Паника снова накрывает её. — Пожалуйста, не выбивай её! Она не заперта! И она красного дерева! — храбро кричит она. Очень храбро. Совсем не испугано и не в отчаянии, нет-нет. Даже несмотря на перспективу потерять дом в пожаре, который сама же и устроила. — Она очень даже не заперта, пожалуйста, помоги мне… Она даже не успевает договорить, как дверь распахивается, ударяясь о стену, словно Слуга — Арлекино — открыла её одним лишь взглядом. Как и ожидалось от Предвестницы Фатуи, она едва ли реагирует на дым — на тяжёлый, удушливые облака, заполняющие в дом Фурины. Если бы не лёгкая морщинка на переносице и не нахмуренные брови, Фурина решила бы, что её вообще всё равно. — На кухне, да? Пожар, — первое, что говорит Слуга. У неё пронзительный взгляд. Фурина не может долго смотреть ей в глаза — от этого по спине бегут мурашки, и она чувствует желание бежать и прятаться, но также, как ни странно, остаться и посмотреть, что будет. Запихнув всё это в мысленный шкаф, чтобы никогда больше оттуда не доставать, она кивает и указывает на огнетушитель, закатившийся в угол коридора. — У меня тут есть… — Мне это не понадобится, — говорит Арлекино. С этими словами она уходит на кухню широкими, решительными шагами. Взгляд Фурины задерживается на её ногах, на широкой линии плеч. Она слишком сильно сглатывает. «Она довольно… крутая, правда?» — быстро бьётся её предательское сердце. «Она может прямо сейчас воровать с нашей кухни!!! Подумай о своих макаронах!!! Или о своих кастрюлях!!!» — отвечает её мозг. Её макароны! Её кастрюли! Её лимитированная ложка Крысунэ Рику, за которую она выложила кучу денег!!! О, пресвятые Архонты! Фурина, подгоняемая перспективой быть ограбленной — пусть и довольно пугающей, но привлекательной женщиной, но всё же ограбленной, — вбегает на кухню, снова вооружившись своей верной, полупустой солонкой. Ей приходит в голову странная мысль: она ведь только утром наполнила её, но долго думать об этом не приходится. Её глаза захлопываются, как только она входит, каждый орган чувств — нет, каждую клеточку тела — атакует тяжёлый запах дыма, угля, раскалённого металла. Всё её тело сотрясается от сильного приступа кашля, настолько сильного, что ей приходится согнуться, прижав руки к животу. Она широко распахивает полные слёз глаза, оглядывает кухню в поисках чего-либо, что могло бы быть признаком присутствия Арлекино, признаком того, что она не солгала и просто ушла. Однако она ничего не видит, потому что из-за её слёз картинка мира расплывается, потому что она не может продержаться ни секунды, не моргая. Глаза жжёт, и ей хочется плакать, она вот-вот это сделает, но тут чья-то рука ложится ей на спину, крепко сжимает рубашку и толкает её к чему-то… к чему-то. Она поддаётся. Она вынуждена, правда, у неё просто нет другого выбора. Она слышит протяжный скри-и-ип, а затем её толкают вперёд. Руки рефлекторно поднимаются, готовясь к удару, но нащупывают что-то деревянное, достаточно крепкое, чтобы за это можно было удобно ухватиться. Воздух наполняет лёгкие — чистый, свежий. Она жадно глотает, вдыхая и выдыхая, с высунутым языком, как будто она превратилась в пуделя, измученного жарой. Она поднимает ладонь, трёт глаза — или пытается, потому что та же рука, что подтащила её сюда, очень нежно хватает её за запястье. Она пытается повернуть голову, но встречает сопротивление — другую рука лежит у неё на затылке и удерживает шею неподвижно. Ногти едва-едва царапают кожу. У неё перехватывает дыхание, сначала от этого ощущения, затем от того, что в ладонь что-то впихнули. — Ха, что… — мямлит она. — Воспользуйтесь этим. Он мягче, — раздаётся голос прямо над её ухом. Голос Слуги. Арлекино — она не ушла. — С-спасибо, — бормочет она, но её слова остаются неуслышанными, потому что руки Арлекино исчезли, их тепло больше не распространяется по её телу. Она предпочитает игнорировать укол чего-то, пронзающий её при мысли об этих руках, и вместо этого промакивает лицо платком, который, как и было обещано, очень мягкий. Дым рассеивается, и органы чувств Фурины тоже приходят в норму. Она понимает, что стоит у окна — деревянная штука, за которую она держалась, — это её подоконник. Прижимая платок к груди, она с быстро бьющимся сердцем осматривает кухню, но, похоже, ничего не пострадало. Потолок, конечно, немного обгорел, но он стал таким после её первого кулинарного эксперимента. Слуга стоит у плиты и пристально всматривается в кастрюлю из нержавейки, в которой раньше варились её макароны. И до сих пор варятся, если от неё хоть что-то осталось. — К-как тебе моя паста? — умудряется выдавить она из себя, в то время как отчаяние и безысходность борются за Трон Психического Срыва в её сознании. Арлекино поворачивает голову. Только голову. Почти как сова. Особенно голодная, довольно привлекательная сова. — Она сгорела до тла. — О, — говорит Фурина и начинает рыдать. Это несправедливо — всё это просто несправедливо. Какой смысл наконец-то жить как человек, если она ничего не может сделать хорошо? Она не умеет готовить, не умеет поддерживать видимость нормального, уравновешенного человека, едва может самостоятельно сходить за продуктами. На прошлой неделе ей понадобился учебник и инструкции от Клоринды, чтобы убраться в ванной, иначе она бы превратила хлорку в газ. Она ведь ничего не умеет делать, не так ли? Может быть, ей стоило провалить свою миссию, отказаться от плана Фокалорс и раскрыть свои секреты всему Фонтейну, чтобы его жители могли закидать её гнилыми помидорами. Даже это было бы благороднее, чем… чем это. Чем то, до чего она докатилась. Какое-то время в доме слышны лишь её рыдания, едва ли заглушаемые платком, в который она спрятала своё лицо, но затем к этому шуму добавляются быстрые шаги, тук-тук-тук туфель приближающейся Арлекино. — Леди Фурина, — говорит она так же терпеливо, как терпелив человек, наблюдающий за тем, как сохнет краска. Она кладёт руку на плечо Фурины и крепко сжимает его. — Прекратите немедленно. — Это так не работает! — кричит она, отбрасывая платок и на этот раз закрывая лицо ладонями. Тишина. Конечно, кроме её собственного плача. Она глупо и без энтузиазма размышляет, не ушла ли Арлекино, не возмутило ли её поведение Фурины, отсутствие у неё самообладания. Не разочаровала ли её Фурина, которая ведёт себя совсем не как Архонт, которым она притворялась на протяжении пятисот лет… Но тут её руки отбрасывают в сторону чужие руки, залитые чернотой. Руки Арлекино. — Вы прекратите, если я научу вас готовить? — говорит женщина, сверля взглядом Фурину. Она пищит, пытается отступить. Однако отступать попросту некуда, если только она внезапно не открыла у себя способность летать. К сожалению, такой способности у неё её как не было, так и нет, так что окно остаётся невозможным путём побега. — Что? — наконец выдавливает она из себя, пытаясь говорить спокойно, но в итоге останавливаясь в состоянии «я тону в собственных слёзах». Арлекино не отвечает. Похоже, она не из тех, кто повторяется. «Это так круто», — настаивает одна половинка Фурины. Другая, полная грусти, тоски и всякого другого в этом духе, фыркает и отвечает: — «Заткнись, мы ведём себя жалко, а не похотливо». Любопытство берёт верх над Фуриной и она пытается ещё раз. — Ты… ты… ты умеешь готовить? — Я управляю детским домом, — невозмутимо отвечает Арлекино. — Хотя обычно мои подчинённые предоставляют услуги по приготовлению еды, у них не всегда есть возможность это делать. — О, — говорит Фурина. Лицо у неё липкое от высыхающих слёз, поэтому она промокает его смятым платком, который она стиснула в руках. — Ну хорошо. Хорошо. Полагаю, я могла бы оказать тебе честь… учить меня. Но, — добавляет она, тыча пальцем в воздух. Обычно она тыкала им в людей, но перед ней стоит Арлекино, а не простой смертный. — Но если ты причинишь мне хоть какой-то вред… На лице Арлекино на мгновение появляется что-то похожее на веселье. — Похоже, шансы того, что вы сами причните себе вред на этой кухне, выше, чем шансы того, что это сделает кто-то другой. Руки Фурины сжимаются в кулаки, в груди вспыхивает негодование, но ей не на кого направить это чувство, потому что взгляд Арлекино опускается, пока она роется в кармане своего пиджака. — Э-эй, не игнорируй меня… — Вот, — говорит Арлекино, протягивая ей что-то. — Я надеялась, вы сможете это опознать. Фурина тоже опускает взгляд. Она видит книгу. Книгу, которая её очень хорошо знакома. Непосредственно знакома. Книга, которую она нашла бы в своей спальне, чопорно стоящей на тумбочке. — Я нашла это в приюте, — говорит Арлекино, то ли не замечая, то ли не обращая внимания на вёдра пота, которые начинают стекать по лицу Фурины. — Это принадлежит одному из детей, и я хотела бы узнать, что это такое. Не могу сказать, что я в курсе последних литературных тенденций, но даже для чего-то заграничного это выглядит немного нелепо. Фурина не может заставить себя посмотреть в эти чёрные глаза. Вместо этого она смотрит на обложку книги. Обложка, на которой жирным шрифтом синего цвета написано «ТЕАТРАЛЬНОЕ УБИЙСТВО» и изображены несколько мужчин разной степени обнажённости, смотрит на неё в ответ. — Эм, — начинает она. — Ну. Понимаешь. Эм, — её взгляд поднимается к немигающим глазам Арлекино, а затем возвращается к обложке. — Как бы это сказать… Э-э, ты когда-нибудь слышала о яое? Или, эм, о любви парней? Арлекино скрещивает руки на груди: — Объясните. В эту секунду Фурина каким-то героическим образом сдерживает желание расплакаться, отчаяться или совершить что-нибудь совершенно нелепое, например, выпрыгнуть из окна. — Ну, понимаешь, когда двое мужчин очень любят друг друга, некоторые люди хотят читать об этом — н-не я, конечно, я просто слышала об этом от, эм, кое-кого, понимаешь…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Он сходит с ума, — жалуется Седэна. Она выпивает пинту вина одним глотком. На самом деле, это немного чересчур, но она не позволяет этому её остановить. — Он совершенно сошёл с ума, — повторяет она. — И совсем не из-за бесконечных судебных заседаний, не из-за тупых людей и не из-за всей этой истории с леди Фуриной. Всё из-за него — из-за этого рыжеволосого твинка. Из-за Чайльда Аякса Тартальи, — заявляет она, и боль сквозит в каждом звуке. — Да ладно тебе, Седэна, — утешает её подруга, хлопая её по спине одной рукой, а другой рукой маша бармену, чтобы он наполнил их пинты. — Не может быть, чтобы всё было настолько плохо. — Ты так говоришь, потому что ты не вынуждена терпеть это каждый день! Потому что тебе не нужно сталкиваться с реальностью: милый, приятный, невинный, серьёзный, вдумчивый месье Нёвиллет, которого ты знала и любила, исчез — его развратил этот рыжий паяц, — она закашливается, одновременно давясь горем и собственной слюной. Возможно, она немного пьяна. Ну, чуть больше, чем немного пьяна. Но то же самое можно сказать и о месье Нёвиллете, за исключением того, что в качестве своего любимого яда он выбрал советы этого неуклюжего дурака, тогда как она выбрала любой и весь алкоголь, который она может раздобыть. — Мы говорим о настоящем месье Нёвиллете или о той версии, которую ты придумала? — спрашивает её подруга, всё ещё безмятежно улыбаясь. Седэна осушила ещё пинту, держась за стол для равновесия. Она, может быть, и сидит, но комната начинает немного кружиться, и ей не хочется начать кружиться вместе с ней. — А? — Нет, ничего, — с улыбкой машет рукой её спутница-мелюзина. — Так что же тебя так расстроило, что ты напиваешься в десять утра, м? Седэна вздыхает. Честно говоря, от одной мысли об этом у неё болит голова, но она так держала всё в себе, что ей просто необходимо выплеснуть это на кого-то. Она тянется за новой пинтой и делает глоток, прежде чем заговорить, глядя в пустоту. — Всё началось с того, что он решил спросить совета у этого… этого морковного твинка. Не спрашивай, что это был за совет, я не знаю и я не опускаюсь до того, чтобы читать личную переписку своего босса, но, скажем так, что бы там ни написал Чайльд, это было достаточно убедительно, чтобы заставить месье Нёвиллета взять выходной и…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Шаг 1. Следуй за ним повсюду. Да, даже когда он на работе. Особенно когда он на работе! Это покажет ему, что он тебе небезразличен. Знаю, это звучит немного нелепо, но поверь мне: путь к сердцу мужчины лежит через его расписание.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Нёвиллет в его кабинете. Нёвиллет, как всегда чопорно и чинно, сидит в кресле за столом Ризли, рядом с его собственным, словно ученик, которому объясняют, как надо действовать. Руки аккуратно сложены на коленях, спина прямая, голова слегка наклонена, и он внимательно следит за каждым, даже самым неприметным, движением Ризли. «Выглядит как идеальная обстановка для весёлого времяпрепровождения, — радостно выдаёт та половина сознания Ризли, которая занята мыслями о большом количестве ритмичных движений бёдрами. — Ты мог бы показать ему, как душишь своего змея!» «Даже не начинай, а не то я заплачу кровавыми слезами. Кроме того, тот раз был не так уж хорош, мать твою,» — отвечает другая половина, склонная к целомудренным ухаживаниям и неспешным прогулкам по пляжу. Ризли качает головой — или, скорее, сопротивляется этому желанию, поскольку не может себе это позволить, иначе Нёвиллет поймёт, что что-то не так, и тогда Ризли с большой долей вероятности спонтанно воспламениться, если ему придётся объяснять, что именно не так. — Ты в порядке, Ризли? — сквозь поток мыслей прорывается мягкий голос Нёвиллета. Он смотрит в глаза Нёвиллета, в эти два сапфира, в которых он мог потеряться. — Да, — говорит он, сглатывая. — А что? Нёвиллет ёрзает на стуле, закидывая одну длинную ногу на другую. — Ты очень пристально смотрел на меня. — А, — он поднимает руку и чешет щёку. — Неужели? Глаза Нёвиллета щурятся, и когда он размыкает губы, чтобы заговорить, его голос звучит так, будто он разговаривает с особенно глупым ребёнком — или с Путешественницей, находящейся под кайфом от Фонты и получившей сотрясение мозга. На самом деле, это практически одно и то же, и Ризли точно это знает — он часто сталкивался со вторым вариантом, пока Люмин была заключённой. — Да, очень даже. — Ну, — тянет он, — что ещё мне делать с таким красивым инспектором в моей Крепости, м? Румянец заливает лицо Нёвиллета. Однако его взгляд не отрывается от Ризли. — Тебе не идёт пустая лесть, — говорит он, хотя это звучит скорее как протест, чем как язвительное замечание, каким он, вероятно, намеревался это выставить. — Разве правда может быть пустой лестью? Нёвиллет не удостаивает это ответом; он, кажется, очень занят, пристально глядя в чашку воды, которую Ризли дал ему. У Ризли возникает внезапное желание протянуть руку, схватить облачённые в перчатки руки Нёвиллета и прижаться губами к его губам, просто чтобы увидеть, насколько далеко может распространиться его румянец. Однако он сдерживает себя, сдерживает этот порыв — это легко, учитывая, сколько раз до этого он сдерживал подобные порывы. Конечно, он мог сделать это и сейчас, даже когда Нёвиллет пригласил его на свидание не один, а два раза, когда они встречаются — или ухаживают друг за другом, как хочет выразиться его мечтательная половина. Но он не будет этого делать, пока нет. Не здесь, в его кабинете, где в любой момент кто угодно может распахнуть двери — или вентиляционный люк, в случае с Люмин, — и прервать их по самому бессмысленному поводу. Он готов пождать, пока они останутся наедине, пока сумерки не окутают их тёплым светом, падая на их лица, словно вуаль. Он очень терпеливый человек — ожидание подходящего момента не обременительно. Ничто не обременительно, когда речь идёт об их только зародившихся отношениях. — Кроме того, — раздаётся голос Нёвиллета, рассеивая его фантазии. — Я здесь не для того, чтобы выдавать себя за инспектора. Как мы оба хорошо знаем, Крепость автономна, и даже если бы это было не так, подобные задачи никогда бы не стали частью моих обязанностей. — Никогда, хм? — он тянется к чашке, делает глоток чая. — Почему нет? Пальцы Нёвиллета сплетаются и расплетаются, лёжа на коленях. — Это было бы непрофессионально, учитывая нашу связь. «Хочу связать что-нибудь ещё,» — первое, что подумал Ризли. Он отмахнулся от этой мысли, но тут же озвучил вторую — вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как Нёвиллет пришёл в Крепость, отмечая стуком трости каждый свой шаг, и объявил, что проведёт здесь весь день, и что Ризли должен просто делать вид, что его здесь нет. — Тогда почему ты здесь, м? Если не для того, чтобы быть критиком для моих навыков ведения домашнего хозяйства — ну, в данном случае, ведения хозяйства крепости. Нёвиллет машет рукой, словно отгоняя муху. — Прогони эту мысль и всех тех, кто хочет поставить под сомнение твою компетентность. Под твоим руководством Крепость сбросила свою старую оболочку тюрьмы и стала домом для тех, кто не смог найти его в городе. Настала очередь Ризли отводить взгляд. Он сглатывает, чувствуя ком в горле, но в груди ощущается тепло, нарастающее чувство, вызванное словами этого человека — того, кем он так долго восхищался издалека, того, кому он смирился быть всего лишь другом. Не смутившись его скупой реакции, Нёвиллет продолжает: — Мне посоветовали взять выходной несколько человек, чьё мнение я в последнее время стал ценить больше, — он замолкает, на мгновение переведя взгляд на стену. — Но кроме того, полагаю, я просто хотел… делить с тобой одно пространство, — на его лице мелькает тень сомнения, и он добавляет: — Должен признать, моё решение было несколько импульсивным. Мне следовало сначала спросить, будет ли допустимо… — Всё в порядке, — обрывает его Ризли, может быть, слишком резко, но он ничего не может с собой поделать. Что-то густое, как мёд, и тёплое, как самые яркие лучи солнца, охватило его грудь, сердце, лицо — это чувство растекается по телу, и вместе с ним приходит румянец, добирающийся аж до ушей. Он чувствует это, и знает, что бессилен это остановить. — Более чем. Похоже, красноречие подводит Нёвиллета, поскольку его ответ на это едва ли громче выдоха. — А, — говорит он, и его губы едва заметно изгибаются, и многие бы посчитали это чем-то незначительным, но для него это выражение эквивалентно широкой улыбке. — Рад это слышать, Ризли. Нёвиллет произносит его имя так нежно, как будто без слов протягивает руку и проводит пальцами по краю челюсти Ризли. — Я тоже, — еле слышно выдавливает он, глядя в свою чашку. — Я тоже. При этих словах улыбка Нёвиллета становится шире, совсем чуть-чуть — лишь намек на что-то большее в уголках его губ — и он подтаскивает свой стул ближе, так близко, что их колени соприкасаются. «Похоже, сегодня не получится разобраться с бумагами,» — невольно думает Ризли. Ну да ладно, его это не особо волнует. Крепость может продержаться один день без его обычных обходов, пока он уютно устроился в своём кабинете с… Двери с грохотом распахиваются. — Я знаю, ты сегодня хотел побыть один, но, видимо, не до всех это дошло, — говорит Сиджвин, войдя в кабинет. — Не знаю, что сделала эта парочка учёных, но каждый раз, когда кто-то открывает кран, ему в лицо льётся Фонта. Это не было бы такой большой проблемой, если б все не начали пить её, от чего уровень сахара в их крови поднялся до недопустимых значений. И они брызгают ей друг в друга, как дети, что было бы довольно мило, если бы Фонта не была такой липкой. И ещё, привет, месье Нёвиллет. — Здравствуй. Ризли не отвечает, потому что он очень занят тем, что стонет в ладони. Он позволяет себе секундную паузу, затем поднимает голову и хлопает в ладоши. — Замечательно. Тогда займёмся починкой труб, хорошо? — Это прозвучало немного тревожно, — пытается намекнуть Нёвиллет. — О, да я просто обожаю чинить всё подряд, — говорит он, одновременно с тем, как Сиджвин говорит: — Ничего страшного, с ним такое бывает. Нёвиллет обдумывает это, затем кивает. — Ну что ж, хорошо. Пойдём займёмся починкой труб. «Совсем не этим я хотел заниматься сегодня. Или на этой неделе. Или вообще ещё хоть раз после того, как я в последний раз позволил им проводить эксперименты на Крепости. «Мы просто укрепим трубы, Ваша Светлость, больше ничего», ага, конечно, мать вашу за ногу,» — кричит Ризли — мысленно, конечно, — и тянется к ящику с инструментами.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Что теперь? Взгляд Фурины быстро мечется между плитой на Арлекино, словно она готова нырнуть в укрытие при малейшем намёке на враждебность. На враждебность со стороны кастрюли. Да, кастрюли, полной тёплой воды и нарезанной картошки, но всё же кастрюли. Руки подняты, словно она готовится к удару. — Ч-что мне теперь делать? Ты сказала, что поможешь, так помоги мне уже! Арлекино пристально смотрит на неё — точнее, на её тонкую, изящную шею — и представляет, как скручивает её как половую тряпку. Образ несколько мгновений стоит перед глазами; достаточно лишь моргнуть, чтобы он рассеялся. Конечно, она могла бы это сделать. На самом деле, это было бы очень легко, учитывая, что у Фурины нет никакой боевой подготовки, и единственное, что она сейчас может сделать со своим Глазом Бога, — это выпустить струю воды себе в лицо — чаще всего случайно, — но Арлекино сдерживается. Она должна, ведь такая прямолинейность ниже её достоинства, и подобные действия только испортят её репутацию. К тому же, раздражение, клокочущее под кожей, направлено не на саму Фурину, а на то, что её закинули в жизнь человека без каких-либо навыков, необходимых человеку. Она не может винить Фурину за то, что та не умеет делать картофельное пюре, держать нож или резать картофель, так же как она не может винить ребёнка за то, что родители его бросили. Арлекино не вздыхает, но почти делает это, пока борется со своей яростью. Здесь не с кем ссориться, если только она не захочет снова увидеть слёзы Фурины, чего она, впрочем, не хочет. Если бы она хотела увидеть, как кто-то хнычет, она бы просто выследила Путешественницу и смотрела бы на её летающую спутницу, пока это существо, кем бы оно ни было, не разрыдалось. Эта мысль пробуждает в её сознании многочисленные воспоминания о подобных случаях. Эх. Дети. Их так легко напугать. Это так выматывает, что даже женщине её уровня, Предвестнице, иногда нужен перерыв… Вот почему она здесь, вот почему предложила помочь Фурине с готовкой. Конечно, её жалкий вид, когда она обнимала солонку и плакала, тоже мог как-то на это повлиять — возможно, это задело ниточки той гниющей штуки в груди Арлекино — но это не исключает того факта, что Арлекино остро не хватает компании взрослых, чьим непосредственным начальником она не является и которых она не собирается шантажировать, запугивать или каким-то образом калечить. При всём своём невежестве Фурина не только взрослый человек, с которым приятно находиться рядом, но и человек, разбирающийся в том, что сейчас популярно среди молодёжи. Это довольно тревожная мысль, поэтому Арлекино решает не зацикливаться на ней — в конце концов, она уже здесь, на кухне Фурины, в фартуке, который та ей настойчиво вручила, и наблюдает, как та пытается не разрыдаться, пытаясь приготовить картофельное пюре. Сейчас уже поздно отступать, несмотря на все дурные предчувствия. — Эй, — ноет Фурина, привлекая к себе внимание Арлекино. — Я не помогу тебе, если ты не поможешь мне! Моё картофельное пюре — не… не пюре, что с ним не так?! — Сначала вам надо включить плиту и сварить картофель, леди Фурина, — щедро сообщает Арлекино, немного понаблюдав, как она беспомощно корчится. — О, — румянец заливает её лицо. — Конечно, я знала об этом, я просто проверяла тебя. — Разумеется. Фурина выпрямляется, сжав руки в кулаки. — Просто подожди, и я тебе покажу! Я включу её так быстро, что ты даже не поймёшь, что тебя настигло, — говорит она. Угрожает. Всё это, конечно же, с обиженным выражением лица. — С нетерпением жду этого впечатляющего зрелища, — мягко говорит ей Арлекино. На самом деле ей немного любопытно, удастся ли Фурине добиться успеха. — Итак, — начинает Фурина, повернувшись спиной к Арлекино и присев перед плитой, чтобы осмотреть её ручки. — Как там дела с книгами? Ты поговорила с тем, кто их читал? Надеюсь, это был не ребёнок — «Театральное убийство» слишком уж натуралистично для того, кто моложе определённого… — Нет, — перебивает её Арлекино. — Это был не ребёнок, — говорит она. Технически это правда. Линетт исполнится 18 лет через два месяца, и тогда её уже нельзя будет назвать ребёнком, по крайней мере, на уровне закона, но для Арлекино она навсегда останется ребёнком. Впрочем, её беспокоит не возраст, а решение читать подобные материалы за завтраком. Однако Арлекино с ней не разговаривала. Она была бы недостойна своего титула и положения Предвестницы, если бы так легко выдала себя, если бы вызвала Линетт на личную беседу только для того, чтобы та предупредила своих братьев, которые, как подозревает Арлекино, также хранят подобные материалы, что их Отец раскрыл их. Нет, так дело не пойдет. Фурина встаёт, открывает один из ближайших ящиков и начинает в нём рыться. — А, ну, хоть так. Я бы начала немного переживать, если бы дети так рано столкнулись с таким токсичным яоем. Арлекино приподнимает бровь, хотя стоящая к ней спиной Фурина этого не видит. — Токсичный яой? — повторяет она. Фурина, которая тянулась к чему-то, спрятанному глубоко в ящике, какое-то время молчит. — Н-ну, помнишь, я говорила тебе, что яой — это жанр историй о мужчинах, влюбляющихся друг в друга? — кончики её ушей краснеют. — Токсичный яой можно описать так — мужчины влюбляются друг в друга, но, э-э, по-плохому. Их отношения не очень приятны для них обоих. Или здоровы. Или и то, и другое. Зависит от автора, конечно, — прежде чем Арлекино успевает что-то ответить, она добавляет: — Хотя, если честно, «Театральное убийство» не такое уж токсичное? В смысле, даже худшие его куски могли бы быть хуже. Я читала вещи намного хуже. А, наконец-то — что-то, что она может понять. — Но, леди Фурина, разве вы не говорили, что не читаете такие книги? Фурина замирает. Она всё ещё стоит спиной; что-то в её позе напоминает Арлекино кролика, который осознал, что привлёк внимание более крупного и сильного животного. Это сравнение радует её; этого почти достаточно, чтобы заставить её улыбнуться. Это новое ощущение. Однако ей приходится отложить размышления об этом на потом, потому что её внимание привлекает нечто другое — на краю её поля зрения за окном что-то движется. Она резко поворачивает голову, но видит только золотоволосую угрозу, одетую в белое. На её плече висит большая коричневая сумка, удерживаемая только ремнём, который, похоже, знавал лучшие времена. И несколько хиличурлов. Люмин машет. Арлекино моргает. Её взгляд возвращается к Фурине. — Э, — начинает Фурина и замолкает. — Возможно, я оговорилась, — признаётся она. — Но это не ложь. Не совсем, — она листает страницы инструкции — скорее всего, к плите и ей ручкам — задерживая взгляд на каждой, как будто она действительно их читает. Арлекино на сто процентов уверена, что это не так. — Я читала некоторое количество яоя, особенно токсичного, но в основном я придерживаюсь юри — также известного как ЛД, что означает… — Любовь девушек, я полагаю? — Да, — Фурина наконец поворачивается к ней лицом, её щёки всё ещё очень красные. — Н-не то чтобы я имею что-то против мужчин, любящих других мужчин, или мужчин, любящих женщин, или против абьюзивных отношений — в смысле, только в вымышленном мире — я не гетерофобка, просто я по-настоящему понимаю лесбиянок, потому что я… Она обрывает свою речь издаёт бессловесную пронзительную смесь писка и крика. «А, должно быть, заметила Люмин,» — думает Арлекино. Её глаз дёргается, когда Фурина подбегает к ней сзади и хватает её за руку, не прекращая издавать этот бессмысленный звук. Она не закрывает уши, но хотя ей очень хочется. — Слава бардам-алкоголикам, что ты не гетерофоб, — говорит Люмин, пролезая в окно. Сначала в доме оказываются ноги, а затем остальная часть тела. Она проскальзывает внутрь с грацией слайма, то есть без неё. — Потому что мой друг Странник — один из таких, и, должна сказать, иногда он та ещё заноза в заднице. — Твой друг должен знать, что существительное не может быть именем, — пищит Фурина, грозно глядя на Люмин, как будто она не цеплялась за Арлекино. Хм. Теперь, когда её крик стих, это не так уж неприятно. В смысле, быть тем, за кого держатся. Её всё ещё не прельщает идея быть использованной в качестве живого щита, но понимает, как Фурина пришла к выводу, что она — лучший защитник из возможных — в конце концов, это правда. Какую бы угрозу ни представлял злоумышленник, Арлекино всё равно сильнее. Фурина, по крайней мере, способна это понять — похоже, её невежество касается только повседневных дел. Честно говоря, это облегчение. — Да, я в курсе, но он попросил меня дать ему имя, а я запаниковала и сказала первое, что пришло в голову. — Дать ему имя? — спрашивает Фурина. — Твой друг — младенец? — Зависит от того, кого ты спросишь, — возражает Люмин, явно оскорблённая таким отношением к своему другу. Затем, покачав головой, добавляет: — Однако признаю, что он со странностями и к тому же та ещё королева драмы. И совершенно взрослый, — она делает паузу. Щурится. — По крайней мере, мне так кажется. Не знаю, как стареют такие, как он. — Он кошатник? — спрашивает Фурина, подходя к Арлекино, уже не прячась, но всё ещё цепляясь за её руку. У неё крепкая хватка — конечно, недостаточно крепкая, чтобы Арлекино не могла бы освободиться, но всё же достаточно крепкая, чтобы она почувствовала, как где-то в глубине её сознания вспыхивают искорки интереса. — Не, просто гетерофоб, — со вздохом сетует Люмин: — По крайней мере, он не омегаверсофоб. Не знаю, как бы я с этим справилась. Что-то шевелится на задворках разума Арлекино, что-то помимо приятного ощущения интереса, который она испытывала всего несколько мгновений назад. Это лёгкий укол, слегка болезненный, пока её мозг работает с невероятной скоростью, заполняя пробелы, которые всегда там были, пробелы, которые должны помочь ей соотнести имя с лицом, которые должны помочь ей понять, что же такого знакомого в этом друге Люмин… Но тут Фурина дёргает её за руку, удивлëнно наклоняясь вперёд, и мысль исчезает, словно унесëнная ветром. — Омегаверсофоб? Они действительно существуют? — Ага, — грустно кивает Люмин. Арлекино встревожена этим — насколько она вообще может быть встревожена — тем, что Люмин искренне скорбит о чём-то. — Я лично знаю одного такого. — Это ужасно, — едва слышно говорит Фурина. — Как они могут просто… быть? Люмин снова качает головой и открывает рот, чтобы сказать что-то, вероятно, столь же чересчур драматичное, как все её предыдущие слова… Но Арлекино перебивает её лаконичным вопросом: — Могу я спросить, кто такой омегаверсофоб? Глаза Люмин расширяются, голова резко поворачивается в её сторону. Хватка Фурины на её руке ослабевает, а затем сжимает так сильно, что это причиняет боль. — О боже, — выдавливает она из себя, качаясь так, как будто вот-вот упадёт. — О боже, — повторяет она, и лицо у неё бледное, как сама смерть. — Да? — подсказывает Арлекино. Лицо Люмин, до этого застывшее, расплывается в улыбке, такой широкой, что, кажется, открывает все её зубы. Будь Арлекино слабее — или просто дурой — она бы испугалась. А так она лишь смотрит в ожидании. — Не волнуйся, мой друг, мой приятель, мой братан, мой союзник, мой кореш, мой товарищ, — говорит Люмине, опуская сумку и роясь внутри. — У меня тут есть всё необходимое! Широким жестом она вытаскивает любовный роман и суёт его Арлекино, которая держит его так же, как мог бы его держать один Самурай-Пёс из Инадзумы. Конечно, осторожно. «Пытаюсь выдать себя за бету на работе, но у моего босса-альфы острое обоняние», — гласит надпись в верху обложки. Беглый взгляд на остальную часть подтверждает, что это очень похоже на романы, которые она видела в комнате Линетт, — на них изображены полуголые мужчины, прижимающие друг друга к себе в неудобных позах с раздвинутыми ногами. Ага. Это… тоже гей-секс, но с изюминкой, понимает она. Может ли это быть как-то связано с экспериментами Дотторе и его системой наименований? Или это простое совпадение, что она слышала, как он бормотал что-то о версии альфа, версии бета, версии сигма и других? … Нет, маловероятно. Дотторе не был бы так заинтересован в своих экспериментах, если бы они касались чего-то столь человеческого, как секс. — Я пришла подготовленной, чтобы меня приняли в ваш маленький клуб любителей лёгких романов, — заявляет Люмин, сопровождая свои слова странным жестом — поднимая большие пальцы вверх, одновременно указывая в её сторону указательными. — Ясно, — говорит Арлекино. Она не отрывает взгляда от обложки. Фурина же, напротив, гораздо больше обеспокоена словами незваного гостя. — Ч-что ты имеешь в виду? Откуда ты вообще узнала о наших… наших встречах?! Взгляд Люмин полон жалости, когда она отвечает: — Ты довольно громко разговариваешь, а соседи любят сплетничать, знаешь ли. Услышав это, Фурина взрывается. Вернее, она точно взорвалась бы, если б была слаймом. А так, запертая в своём человеческом теле, она только краснеет ото макушки до шеи и, возможно, ниже, — Арлекино наблюдает за этим, не опуская взгляд ниже общественно приемлемых границ. Её руки сжимаются в кулаки, затем расслабляются, а затем снова сжимаются. В конце концов, она выдавливает из себя горестное, скорбное: — Не может быть! — Может, девочка моя, — говорит ей Люмин. — Прости, что разбила твои мечты. Ответ Фурины — не более чем писк. «Как жалко,» — думает Арлекино, но в этой мысли нет и капли насмешки. Можно сказать, в ней проснулось любопытство.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Шаг 2. Сходи с ним за покупками и предложи заплатить за всё, потому что он, скорее всего, забудет свой кошелёк. Это станет отличным совместным времяпрепровождением для вас двоих и настоящей трагедией для твоего кошелька. В любом случае, повеселись!

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Не хочу показаться дерзким, — Нёвиллет поднимает руку, костяшки его пальцев касаются уха Ризли. — Но должен сказать, я думаю, это тебе идёт, — прежде чем он успевает собраться с мыслями, Нёвиллет добавляет, покачав головой: — Нет, никаких сомнений. Это украшение создано для твоих ушей. Ризли — Страж Меропида. Он не сглатывает. Нет, вообще нет. Он просто немного… ошеломлён. Любой бы чувствовал себя так, если бы Нёвиллет, пожалуй, самый холоднокровный — и замкнутый — человек во всём Фонтейне, поднёс серьгу к его лицу и сказал это с таким серьёзным взглядом. Осознает ли Нёвиллет, насколько он сейчас привлекателен для внутреннего романтика Ризли? Ух. Чудо, что он не взорвался, серьёзно, настолько он счастлив. Он не ожидал, что Нёвиллет будет вести себя так, и не стал бы просить его об этом. Даже в самых смелых фантазиях он всегда представлял его холодным и властным, человеком, который не хочет отпускать, которому невероятно сложно раскрывать свои уязвимости, даже наедине, даже с партнёром, которому он доверяет. Поэтому получить пощёчину от осознания того, что Нёвиллет действительно способен вот так запросто говорить стихами посреди антикварного рынка Фонтейна, немного… Ошеломляюще? Лестно? По-своему немного возбуждающе? Удовлетворяюще потребности, о которых он даже не подозревал? … Если бы это была викторина, он бы выбрал вариант «всё вышеперечисленное». — Ризли? — раздаётся голос Нёвиллета, каждое слово которого сочится тревогой. — Если тебе это не нравится, пожалуйста, не обращай внимания на то, что я сказал… — А, нет. Дело не в этом, — успокаивает он, переводя взгляд на серьгу. Украшение, которое привлекла внимание Нёвиллета, — настоящая прелесть, — сапфировый гвоздик, маленький драгоценный камень в серебряной оправе. Хотя она несколько диссонирует с его нынешним нарядом — обычным нарядом, потому что Сиджвин была слишком занята большим наплывом пациентов, чтобы даже просто проводить его, — он невольно решает, что это самая красивая серёжка в мире, несмотря на её внешнюю простоту, и всё потому, что её выбрал Нёвиллет, пусть даже её палитра не такая, какую он обычно… О. Подозрение пускает корни в сознании Ризли. Вначале это просто подозрение, не больше чем выстрел наугад, но… Он хватает запястье Нёвиллета, отводит его от своего лица, чтобы как следует рассмотреть серёжку. Он демонстративно разглядывает её, не торопясь, при этом не отпуская запястье и гладя большим пальцем внутреннюю сторону. Он смотрит на гвоздик, на насыщенный лазурный цвет камня, на её гладкую и сверкающую серебряную оправу, которая блестела столь ярко, что казалась белой. — Мне очень нравятся цвета. Голубой и серебристый, самые бледные оттенки из всех возможных — оба цвета, несомненно, нравятся мужчине, стоящему перед ним. Как они могут ему не нравиться? Надо быть дураком, чтобы этого не понять. — Вот как? — взгляд Нёвиллета смягчается, веки слегка опускаются. В изгибе губ читается удовлетворение. — Я очень рад это слышать. «Оказывается, в вас есть собственническая жилка, месье,» — хочет поддразнить Ризли, но сдерживает себя. Что-то подсказывает ему, что Нёвиллет это не оценит, особенно когда на заднем плане сотни продавцов и жителей Фонтейна торгуются друг с другом. И всё же что-то тёплое и приятное скручивается у него в груди, в животе при мысли о том, чтобы позаимствовать, пусть даже и совсем чуть-чуть, палитру Нёвиллета. — Мне правда нравится, — говорит ему Ризли, отпуская его запястье и беря Нёвиллета за свободную руку, переплетая их пальцы. — Я был бы, — он делает паузу, облизывает губы. — Очень рад обладать ей. При этих словах Нёвиллет выпрямляется. Он сжимает руку Ризли один раз, другой, затем отпускает. — Я заплачу. Одну минуту. Ризли кивает, безмолвно обещая дождаться его, но внутри он кричит. «Я знаю, что ты заплатишь, — хочет сказать он, хочет потрясти сумку, висящую на его плече на старых ремнях, грозящиеся порваться и с грохотом рассыпать по полу всё содержимое сумки. — Ты сегодня за всё заплатил!!!» Хотя часть его очень хочет обидеться, возмутиться, он сдерживается. Всё это не может быть связано с тем, что Нёвиллет считает его бедным — Дворец Мермония хранит записи о доходах каждого гражданина и каждого учреждения, в том числе те, которые Ризли регулярно отправляет как от своего имени, так и от имени Крепости. Он точно знает, что Нёвиллет знает, что у него нет финансовых трудностей ни в каком виде, ни в какой форме. Всё происходящее его, честно говоря, заставляет его недоумевать на протяжении всего их свидания — но кто он такой, чтобы судить? Конечно, он всё ещё Страж Меропида, а Нёвиллет — Верховный судья, но это их работа. Пока они сохраняют этот фаворитизм исключительно в рамках своей личной жизни, он не будет мешать Нёвиллету потакать своим самым смелым желаниям. В конце концов, Ризли описывали и описывают по-разному, но его никогда называли и не будут называть кинкшеймером.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Фурина гордо делает круг почёта по комнате, а затем наконец поворачивается к Арлекино. Каждая клеточка её тела источает тревогу, когда она сжимает руки в кулаки и подносит их к груди. — Ну как? — спрашивает она. — Как оно? Сносно? Прилично? Хорошо? Потрясающе? Это потрясающе, не правда ли? Арлекино моргает. Смотрит сначала на Фурину, затем на безобидную тарелку перед собой. — Считайте эту попытку неудачной, — говорит она, думая о том, что предпочла бы попробовать на вкус чудовище из Бездны, чем то, что сотворила Фурина. Плечи Фурины опускаются. Вернее, опускается всё её тело, когда она бросается на незанятую Арлекино половину дивана, уткнувшись лицом в одну из своих ярких декоративных подушек. — Не задохнитесь, — зачем-то советует Арлекино. Если Фурина умрёт, она больше никогда не увидит её жалких сцен. Почему-то эта мысль несколько огорчает её. — Я не задыхаюсь, — глухо ноет Фурина. — У меня трагедия, оставь меня в покое. У-у-у, — добавляет она в конце. Арлекино смотрит. На этот раз осуждающе. Должно быть, Фурина чувствует это даже через свою хлипкую подушку, потому что она опускает её с поистине удручённым выражением лица, которое Арлекино видела только на слишком драматичных иллюстрациях к тем лёгким романам, которые Фурина и Люмин постоянно ей подсовывают; обычно у того, кто снизу. «Была бы Фурина снизу?» — возникает мысль, совершенно аналитическая и лишённая какого-либо личного интереса. Она оглядывает женщину с ног до головы, задерживаясь на округлых икрах, узком тазе и, наконец, на той части бледных бёдер, которые Арлекино может увидеть. На Фурине только пижама — футболка и шорты. Оба, конечно же, максимально пёстрые. Хм. Да, она была бы снизу. У неё подходящие для этого телосложение, рост и предпочтения в одежде — по крайней мере, согласно правилам, установленным вышеупомянутыми лёгким романам, которым её научила подвыпившая Люмин. Если придерживаться этих правил, то да, действительно — Фурина будет снизу, а Арлекино — сверху. Как ни странно, это ей нравится. Удовлетворение пронизывает её, как будто она только что устранила кого-то. Это довольно любопытное чувство, но она не может долго на нём останавливаться: её внимание переключается на Люмин, возвращающейся в гостиную, держась одной рукой на стену, а другой — за живот. Похоже, она вернулась после того, как в панике метнулась на поиски воды. — Я в норме, — цедит она сквозь зубы, несомненно, чтобы остановить потенциальную панику Фурины. С несколько вымученной улыбкой она добавляет: — Серьёзно, бывало и хуже. Однажды один выдающийся молодой повар приготовил ужин для своей сестры и меня, и мы все отравились — вот это было ужасно. Это ничего. Просто немного болит живот. Серьёзно. — Разве не с этого начинается пищевое отравление? — восклицает Фурина, отбрасывая подушку и садясь. «Какая жалость,» — мудро не говорит Арлекино. Она выглядела… привлекательно, когда лежала, уткнувшись лицом в подушку и выгнув спину. — Я эксперт по пищевым отравлениям, — Люмин плюхается в соседнее кресло. — Если я говорю, что это не оно, значит, это не оно. — У-у-у, — тянет Фурина, закрыв лицо ладонями. — Как до этого дошло? Я же действовала чётко по рецепту. — В следующий раз не заменяйте соль сахаром, — говорит ей Арлекино и тянется к чашке чая, которую она оставила, когда Фурина принесла свой эксперимент. Она делает глоток, затем ещё один — всё, чтобы избавиться от этого адского привкуса. — А? — Фурина резко вскидывает голову. — Н-но я не добавляла сахар! Я использовала соль! Я точно помню! — Ты неправильно помнишь, — говорит Люмин, одновременно с тем как Арлекино говорит: — Вы ничего не помните. Она поникает и снова прячет лицо в ладонях. Это самое жалкое зрелище, которое Арлекино видела за последнее время, а ведь она периодически проводит время с маленькими детьми. Тем не менее, она поднимает руку и, потянувшись к Фурине, кладёт её ей на плечо. Это тёплое, тонкое плечо. Она чувствует мягкость кожи Фурины, чувствует, как тонкая бретелька этой вычурной кофточки впивается ей в ладонь. — Успокойтесь, — приказывает она, хотя голос звучит мягче, чем обычно. — Это ещё не конец. — Да-да, послушай её, — вставляет Люмин, наклоняясь и похлопывая Фурину по колену. — Ты всегда можешь попробовать снова. — А что, если я умру с голоду прежде, чем научусь что-либо готовить?! Взгляд Арлекино встречается с взглядом Люмин, которая, кажется, готова расхохотаться. — В худшем случае я помогу тебе связаться с лучшей службой доставки в городе, клянусь честью барда, — обещает ей Люмин, отчасти подражая серьёзному тону Фурины. — Ты не бард, — вздыхает Фурина, опуская руки на колени. — Но хорошо. Думаю, это… это хорошо. — Эй, я знаю одного барда, так что я одна из них, типа, это передаётся воздушно-капельным путём. — Я думаю, это так не работает. — На врунишке горят штанишки… Фурина пялится на неё. — Что это вообще?.. — обрывает она себя. — А хотя, забудь, — повернувшись к Арлекино, она наклоняется вперёд, почти забыв о Люмин. — Так о чём ты хотела спросить? До того, как я, э-э, принесла… еду. Ах, да… Арлекино собиралась обсудить кое-что, а именно это. Достав из внутреннего кармана пиджака книгу, она достаёт её и кладёт на стол. Она небольшая, хотя и значительно толще, чем «Театральное убийство» Линетт; страниц, кажется, втрое больше. — Один из детей оставил это в прачечной, — точнее, Лини, но им об этом знать не обязательно. — Похоже, это не относится ни к жанру ЛП, ни к жанру ЛД, — она протягивает книгу вперёд и открывает её на первый взгляд безобидную коричневую обложку, чтобы показать название, выведенное на первой странице. Фурина и Люмин наклоняются вперёд, широко раскрыв глаза, им явно не терпиться увидеть, что она им принесла. Арлекино тоже, и у неё перед ней танцуют слова, которые она не в состоянии понять. Воцаряется тишина. Всего на секунду. — «Я переродилась в бутылку кетчупа в BelowTale, и теперь я должна не позволить сексуальному, пышнотелому скелета с 1 HP выпить меня, как коктейль», — читает Фурина вслух, и с каждым словом боль в её голосе возрастает. — О боже, — бормочет она, снова закрыв лицо руками. — О боже, — вторит ей Люмин. Её лицо напоминает лицо Тартальи, которому сказали, что ему придётся воздержаться от сражения. То есть, откровенное отчаяние заливает её черты. Как ни странно, на её лице это выражение выглядит не так привлекательно, как на лице Фурины. — Не могу поверить, что кто-то действительно это читает, — выдавливает из себя Фурина. — Ага, — выдыхает Люмин. — Я тоже. — Итак? — спрашивает Арлекино, оглядывая их обоих. — Что это такое? Пальцы Фурины раздвигаются, открывая один глаз, и она обменивается взглядами с Люмин. — Ты сделай это, — хрипло говорит она и снова прячется за ладонями. Люмин, похоже, ждала этого, потому что она просто вздыхает. — Трусиха, — бормочет она, затем выпрямляется и поворачивает голову к Арлекино. — Итак, ты знаешь, что такое исекай? Арлекино не опускается до ответа на этот вопрос. Путешественница, конечно, достаточно умна. Под её взглядом Люмин морщится. — Ладно, хорошо, — она резко выдыхает. — С чего бы начать? Хм. Э. Ну, во-первых, забронируй тому, кто это читал, палату в местной психушке, потому что, какого хрена, даже у магов Бездны вкус получше. Во-вторых, исекай — это, по сути, когда…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Шаг 3. Вызови его на бой. Несколько раз в день, если потребуется. Даже если проиграешь. Особенно если проиграешь. Сердце мужчины жаждет адреналина, поэтому, если ты парень, который ухаживает за другим парнем, тебе понадобится много адреналина, чтобы построить отношения.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Ризли замирает. Бинт, которым он обматывал костяшки пальцев, падает на пол и укатывается в дальние дали. — Что? — его первая реакция. Затем, когда его мозг снова включается в работу, он спрашивает: — Можешь повторить. Это не вопрос. У него нет сил сделать это вопросом. Трость Нёвиллета стучит по полу, её тук-тук-тук эхом разносится по раздевалке ринга для панкратиона. — Я бы хотел спарринг с тобой, — послушно повторяет он. А, так у него не галлюцинации. Хорошо. Значит, это реальность. Это немного хуже, Ризли не хочет лгать. Он бы предпочёл, чтобы ему поставили диагноз «голоса» в особенно тяжёлой форме. — Если только ты не против? — раздаётся голос Нёвиллета. Взгляд Ризли возвращается к нему. Мужчина, похоже, не был задет отсутствием ответа; напротив, он, кажется, заворожён — не голым торсом Ризли, не совсем, а его серьгой — новой. Той, за которую он заплатил. Ризли ничего не может с собой поделать, не может сдержать ухмылку, которая расплывается по его лицу. — Ну, — начинает он, а затем замолкает, отводя взгляд от Нёвиллета и поднося кулак к подбородку — воистину, он воплощает в себе глубочайшего из мыслителей. Он обдумывает это. В смысле, предложение Нёвиллета. Представляет пристальные взгляды зрителей, их аплодисменты. Напряжённая, почти удушающая атмосфера, царящая на ринге, — всё это забывается, когда весь его мир сужается до Нёвиллета, до его прерывистого дыхания, когда он уворачивается, уклоняется и атакует. Представляет, как их лица краснеют сначала от азарта сражения, затем от чего-то другого, когда Ризли загоняет его в угол, когда их тела переплетаются, а их поединок превращается во что-то другое… Или, может быть, это Нёвиллет одолеет его, загонит его в угол и просто возьмёт то, что хочет, словно это уже принадлежит ему. Оба варианта восхитительно сладки, не сказать иначе. На самом деле, эти мысли заставляют его слегка поменять позу, чтобы прийти в себя после того, как вся его кровь устремилась вниз. — Я никогда не видел, чтобы ты дрался врукопашную, — наконец говорит он. — Ты уверен, что хочешь этого? Нёвиллет выпрямляется, хотя казалось бы, что больше некуда, словно павлин, распушивший хвост. — Уверяю тебя, Ризли, я могу постоять за себя. Тебе следует беспокоиться только о своей собственной безопасности. Этот ровный тон в сочетании с этими негодующим взглядом — глупо было бы отрицать, что это по-особенному влияет на него, на его внутренности. — Хорошо, — говорит он с ухмылкой. Нёвиллету эта ухмылка, должно быть, нравится, судя по дрожи, пробегающей по его телу, когда Ризли подходит к нему и проводит тыльной стороной ладони по щеке Нёвиллета. — Пойду размажу Аршамбо по полу, а потом… Увидимся на ринге, да? У Нёвиллета перехватывает дыхание, когда он сглатывает. Тем не менее, он смотрит в глаза Ризли. — Разумеется, увидимся. Ризли не может предсказать, победит он или нет, не может даже примерно оценить свои шансы против Нёвиллета, поскольку не имеет ни малейшего представления о его предпочитаемом стиле боя или приёмах. Однако в одном он абсолютно уверен: этот матч станет лучшим в его жизни.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Нёвиллету не требуется много времени, чтобы подготовиться к предстоящему спаррингу. Сначала он снимает верхний пиджак, затем внутренний пиджак, затем перчатки, всё это аккуратно складывает и оставляет на ближайшей скамейке рядом со своей тростью и одеждой Ризли. Он кладет своё жабо поверх стопки. Таким образом, он остался только в рубашке и брюках. Хотя он предпочел бы не появляться в таком неформальном виде перед толпой, которая, несомненно, соберётся посмотреть; это к лучшему — в конце концов, он предпочёл бы чувствовать себя немного некомфортно, чем разглаживать складки на своей одежде. В отличие от Ризли, он не утруждается обмоткой — какие бы травмы он ни получил, капля Гидро всё залечит. Затем он достаёт ленту, спрятанную в кармане брюк, и завязывает волосы в хвост. Закончив с этим, он смотрит на себя в зеркало, висящее на стене — оно крошечное, едва ли показывает что-то ниже плеч, но этого достаточно. На самом деле ему не нужно смотреть себя, ему просто… нужна минутка. Учитывая все обстоятельства, он не ожидал, что совет Чайльда сработает. Конечно, этот человек состоял в отношениях на протяжении всего их знакомства-превратившегося-в-дружбу с Нёвиллетом, но это не умаляет его общей неспособности производить впечатление надёжного человека. Однако, как оказалось, всё получилось. Даже лучше, чем если бы Нёвиллет действовал вслепую. Он и Ризли несколько раз приятно провели время вместе — ходили на… На свидания, и у него даже была возможность преподнести Ризли подарок в знак своего уважения. Воистину, слова Чайльда оказались бесценными, и поэтому Нёвиллет здесь. Участвует в этой… В этой демонстрации насилия и физической силы. Он смотрит на себя, трёт горло рукой. Он чувствует себя голым без жабо, без сюртука, но утешает себя мыслью, что и это принесёт свои плоды. Он вдыхает так глубоко, что вся его грудная клетка поднимается. Выдыхает. В груди расцветает уверенность, Нёвиллета хватает дверь, распахивает её… И выходит.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Ризли даже не нужно отрывать взгляд от двух громил, помогающих Аршамбо прийти в сознание и покинуть ринг, чтобы понять, что Нёвиллет уже здесь, потому что толпа приходит в неистовство. Настолько, что секунду всё, что он слышит — смесь алплодисментов и захлёбывающихся, обрывистых восклицаний. — О, МОИ АРХОНТЫ… — П-пресвятая Селестия! — Это… — Сам Верховный судья?! Здесь, в Меропиде?! — Они… — …драться? Эй, это всё по-настоящему?! — Делайте ставки, делайте ставки! — Эй, кто пустил сюда журналиста? И тут, среди шума, раздаётся смутно знакомый голос: — Не обращайте на меня внимания, я здесь только в качестве наблюдателя! От лица «Паровой птицы»! Клянусь своей честью жур… Краем глаза Ризли замечает мелькнувшие в толпе розовые волосы. Он открывает рот, собираясь прогнать Шарлотту с ринга, чтобы она не пострадала… Но слова застревают у него в горле, поскольку его мир сужается до одного человека. Нёвиллет. Нёвиллет, который вышел на ринг гораздо менее одетым, чем он был в последний раз, когда Ризли его видел. Нёвиллет, чьи губы слегка изгибаются, словно от недовольства. Он откровенно пялится — а как иначе, когда этот мужчина выглядит так хорошо, непринуждённо, расслабленно? Когда у Ризли закипает кровь при мысли о том, что они окружены людьми, что кто-то ещё видит Нёвиллета в таком растрёпанном виде. Это бредово, это неразумно, он ведёт себя как собственник — он знает, осознаёт это, но вместе с тем, ну и что? В чём проблема? Разве Нёвиллет не поступил так первым, когда подарил ему эту серёжку? Когда заплатил за всё? Когда выставлял Ризли напоказ по всему городу, как своего маленького содержанца? Ну и что, что он отчасти ведёт себя как ревнивый собственник? Если бы Нёвиллета это не устраивало, он бы не стал покупать ему этот гвоздик. Ризли понимает, что звучит немного несдержанно, даже для самого себя. Это адреналин, может, радостное возбуждение от того, что он уложил Аршамбо одним ударом, думает он про себя. Или то, что вид Нёвиллета без многослойного костюма, без галстука и аксессуаров, с волосами, собранными сзади в низкий хвост, по-настоящему действует на него, на его внутренности, и, возможно, на то, что немного ниже… — Вы собираетесь просто стоять и глазеть, Ваша Светлость? — вырывает его из раздумий голос Нёвиллета. Ризли не очень-то хочется флиртовать на публике, особенно когда Шарлотта здесь и жаждет записать каждое его слово, но он не может удержаться от лёгкой колкости, особенно после того, как Нёвиллет воспользовался его титулом. — Не знаю. Вы правда хотите бросить мне вызов? Нёвиллет фыркает, словно всё это ниже его достоинства. — Я могу спросить вас о том же, — говорит он и принимает боевую стойку: одна нога впереди, слегка согнутая в колене, а другая остаётся сзади, максимально выпрямленная. Значит, поехали. Когда до всех присутствующих доходит, толпа с новой силой взрывается энтузиазмом, и по залу разносятся их имена и подбадривающие возгласы. Однако он едва ли это замечает, поднимая кулаки, и его губы кривятся в подобии ухмылки. Сначала они просто кружат друг вокруг друга — наблюдают, ждут. Изучают. Ризли двигается первым, потому что, конечно, какой ещё вариант? Он не знает, чему и как учили Нёвиллета, но Ризли научился всему на собственной шкуре, сражаясь за свою жизнь. Иногда лучшая защита — это прямолинейное нападение. Он ныряет вперёд, первым нанося удар. Который не попадает в цель, по крайней мере, попадает не туда, куда он целился, поскольку Нёвиллет отбивает его открытой ладонью. Он отступает назад, затем в сторону, уклоняясь от следующей атаки Ризли, и все его движения предельно грациозны. Выскальзываешь из рук, как рыба, да? Одной этой мысли достаточно, чтобы ухмылка на его лице стала ещё более злобной, волчьей, и он снова делает выпад, на этот раз с большей силой. Нёвиллету не удаётся увернуться, и он лишь хрипло выдыхает, когда костяшки пальцев врезаются в рёбра. У Ризли нет времени насладиться своей маленькой победой, — особенно когда из ниоткуда струя воды бьёт ему в лицо. Его глаза расширяются, он отплевывается и быстро отступает. Струйки воды стекают по груди и повязкам на костяшках пальцев. — Теперь мы играем грязно, да? Слова язвительны, но тон — нет. Скорее, он взволнован, как ребёнок, которому подарили гору подарков. Воздух между ними потрескивает… Это единственное предупреждение, которое он получает, прежде чем нога бьёт его в бедро. Это выводит его из равновесия, заставляет покачнуться и отпрыгнуть назад. Место, куда ударил Нёвиллет, болит, пульсирует — по коже наверняка расплывается синяк. — Я полагаю, на войне все средства хороши, — чопорно отвечает Нёвиллет, уклоняясь от правого хука Ризли. Он бросается вперед, высоко подняв ногу, готовясь пнуть ещё раз, чтобы сбить Ризли с ног, но тут пальцы Ризли смыкаются вокруг его лодыжки. Он смотрит прямо в широко открытые глаза Нёвиллета, пока тот пытается высвободиться, и улыбается. — В любви и на войне, месье, — он крепче сжимает его, не отрывая взгляда. — В любви и на войне всё средства хороши. Нёвиллет замирает. — Понятно, — спокойно говорит он. — Я постараюсь запомнить, — слишком спокойно. Ризли напрягается, призывая свою силу элемента. Сейчас Нёвиллет атакует не Гидро, а своим телом. Он разворачивается на одной ноге, занеся локоть для удара. К счастью, единственное, на что он натыкается, — ледяная стена Крио, которую в спешке поднял Ризли, прикрывая предплечья и используя её для блока. Он позволяет ей стечь вниз, как только Нёвиллет отступает. — Тоже решил сыграть грязно. Не возражаете, месье? — Зачем? — раздаётся ответ, и они снова входят в ритм, кружась друг вокруг друга. — Это идеально, Ваша Светлость. Как только слова слетают с его губ, Нёвиллет прыгает вперёд. Они снова сталкиваются — ладонь о кулак, нога о голень, Гидро о Крио. Пот стекает по лицам и шеям у обоих. Однажды Ризли чуть не пропускает удар, отвлекшись на каплю, стекающей по ключице Нёвиллета. Теперь её видно, потому что, конечно же, её видно, потому что, конечно же, такая роскошная шёлковая рубашка, как у него, обязательно порвётся на ринге. Но Нёвиллету, похоже, всё равно. Они обмениваются ударами снова и снова, каждый раз меняя направление удара, пытаясь достать друг друга, и иногда им это удаётся. Он замечает, как оба разгорячены, пока уклоняется от элегантного высокого удара ногой и ныряет вперёд с левым хуком. Нёвиллет даже дышит ртом, замечает он, когда блокирует его — это что-то да значит. Если бы ему не нравилось это так же, как Ризли, он бы бежал с ринга со всех ног, крича о приличиях, манерах и всём остальном, что его так заводит. Но его это не волнует. Чопорный, собранный и сдержанный Нёвиллет, изящный и смертоносный Нёвиллет — оба хороши. Лучше всех, если спросить Ризли. Как Ризли мог не обожать его, не обожать эту его сторону? Он следит за движениями Нёвиллета, за тем, как его тело изгибается и разворачивается, когда он наносит удары руками, ладонями и ногами, каждое движение такое же плавное, как предыдущее, мощное, как волна, разрушительное, как цунами. С каждым движением истинная сила Гидро-Властелина просачивается наружу, так что волосы на затылке Ризли встают дыбом. Здесь и сейчас, на ринге Крепости Ризли, Нёвиллет — воплощение моря, он дикий и необузданный, и… Падающий назад? Глаза жжёт, когда он моргает, собственный солёный пот разъедает кожу. Но он всё равно моргает, потому что он должен. Потому что то, что он видит, кажется ему невероятным. Нёвиллет лежит на спине на полу ринга, раскинув конечности в разные стороны. Глаза закрыты, черты лица расслаблены. Крики толпы почти мгновенно затихают, сменяясь ахами и криками. Ризли понимает их — ужас пронизывает всё его тело. В голове вихрем проносится поток мыслей, одна громче другой: «Неужели я так сильно его ударил? Я случайно убил Властелина? Вот дерьмо? Архонты, пусть с ним всё будет в порядке, это не по-драконьи с его стороны и не по-законопослушному с моей». Его руки дрожат, когда он бросается к Нёвиллету. Он опускается на колени и, не смея даже вздохнуть, хватает одно из обманчиво тонких запястий. Он сжимает пальцы… Пульс. Пульс есть. Сильный и ровный пульс. Выдох вырывается у него так внезапно, что грудь пронзает болью. Нёвиллет жив. Он просто без сознания — Ризли чувствует, что готов воспарить от этой мысли, от этого облегчения. Но ему всё равно нужно сосредоточиться — нужно проверить Нёвиллета. Он должен убедиться, что с ним всё в порядке. Зная свою Крепость и своих людей, кто-то уже послал за Сиджвин, поэтому Ризли сосредоточится на оказании первой помощи, на попытке выяснить, что именно произошло. Собравшись с мыслями, он просовывает руку под голову Нёвиллета и нащупывает выступ — шишку, понимает Ризли, трогая затылок этой нелепо красивой головы. «Это всего лишь шишка», — говорит он себе, чувствуя, как падает камень с души. С каждым вдохом шум в ушах утихает, и он слышит голос. Женский голос, пронизанный паникой. — Мне так жаль, — снова и снова хрипло шепчет Шарлотта, глаза у неё красные, губы искусаны до крови. — С ним всё в порядке? Пресвятая Селестия, я убила месье Нёвиллета? Пожалуйста, скажите мне, что я его не убивала, я не хотела! Убила его? Её даже не было на ринге, что она… И тут он замечает это. Всего в нескольких сантиметрах от головы Нёвиллета. Краем глаза он замечает коричневые шестерёнки и блестящий металл, из которого сделан корпус Камеры. — Я просто хотела сделать хороший снимок, но потом споткнулась, и моя камера вылетела на ринг, а потом месье Нёвиллет споткнулся, и теперь он мёртв, — рыдает она, обращаясь скорее к себе, чем к Ризли. — Теперь он мёртв, и я его убила, и меня посадят в тюрьму, а я даже не получила награду за свои статьи! Похоже, она начинает задыхаться. Наверное, ему стоит что-нибудь сделать — например, сообщить ей, что Нёвиллет просто без сознания, — но он только что перенёс столько травм, что хватило бы на две семьи как минимум. Его сердце всё ещё бьётся слишком часто, так что, конечно, она может немного подождать, правда? Правда. — Я не умер, — сообщает Нёвиллет, его голос звучит как всегда ровно и лишь слегка невнятно, что, само собой, пугает всех до чертиков. — Кроме того, перед отправкой в тюрьму, вас бы судили, и у вас было бы достаточно времени, чтобы написать статью, достойную награды, находясь под стражей. Шарлотта отшатывается, рыдания застывают у неё в горле. Толпе разом ахает, словно по команде. В предыдущей жизни его заключённые, должно быть, были в одной труппе. Или же Аршамбо давал им нечто большее, чем одни только уроки метания алебард. Однако он отбрасывает все эти мысли, потому что ему нужно сосредоточиться на кое-чем другом, гораздо более важном: на недавно проснувшемся Нёвиллете. Ризли отступает ровно настолько, чтобы дать ему возможность дышать, чтобы не нависать над ним, но тот тут же пытается сесть. — Даже не думай об этом, — говорит он быстрее, чем успевает подумать. — Не двигайся, пока не придёт Сиджвин. Взгляд Нёвиллета перескакивает с Шарлотты, которая то бормочет извинения, то молча рыдает, на него. — В этих мерах нет необходимости. Она не должна оставлять других пациентов ради этого, — говорит он, затем запускает руку себе в волосы и тоже ощупывает затылок. Ризли приподнимает бровь, когда глаза Нёвиллета расширяются, а рука замирает. Должно быть, он тоже нашёл шишку. — Всё ещё считаешь, что идти к ней необязательно? Нёвиллет на мгновение задумывается, как настоящий джентльмен. Он даже начинает издаёт короткое «хм», — что звучит как музыка для ушей Ризли, — но тут же замолкает, снова оглядывая толпу, и на его лице мелькает неловкость. — Я думаю, мне не помешает осмотр, но я достаточно здоров, чтобы самостоятельно отправиться в лазарет, — наконец говорит он, глядя на Ризли так решительно, что в этом взгляде чувствуется что-то близкое к угрозе. Что ж, каких бы протестов ни ждал Нёвиллет, он их не дождётся. Ризли поддерживает эту идею. Полностью, абсолютно поддерживает. — Тогда так и сделаем. Что-то в его тоне, должно быть, выдаёт его, потому что Нёвиллет щурится, приоткрыв рот, несомненно, чтобы задать вопрос… Но ему это не удаётся. Ризли подхватывает его на руки, и единственное, что из него вырывается, — то, что у кого-то другого звучало бы как резкий вздох. В итоге его руки просто ложатся Ризли на плечи, сжимая их, как мягкую игрушку. — Ризли, — раздаётся шипение так близко к уху, что горячее дыхание Нёвиллета щекочет его. — Что ты делаешь? — А что? — ухмыляется он, выходя с ринга к лифту. Толпа расступается перед ними, глядя на них широко открытыми глазами и перешептываясь. — Мы идём в лазарет. — Я могу идти… У Ризли есть идея. Возможно, глупая. Она может обернуться для него большими неприятностями — пусть и личными, а не юридическими. … Но кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Приняв решение, он крепко прижимает Нёвиллета к груди, как женихи обычно носят своих невест. Их лица оказываются так близко друг к другу, что кончики носов соприкасаются. — Я просто не хочу, чтобы тебе стало хуже, Нёвиллет, — говорит он, и эта правда выходит из него, словно лезвие из раны. Хотя его рациональная сторона его разума осознаёт, что Нёвиллет всё ещё Владыка Гидро драконов, это ничуть не уменьшает тот леденящий душу ужас, который он испытал, когда увидел, как тот падает на пол, как напряжённая линия его губ резко ослабевает, пропадая вместе с сознанием. Мало что может застать Ризли врасплох. Ещё меньше — довести его до состояния, близкого к панике. Внезапное окончание их короткого спарринга сделало с ним и то, и другое. Какое-то время мужчина на его руках неподвижен, как статуя. Его глаза расширяются, затем он почти закрывает их. — Ты, — он обрывает себя. Затем, так тихо, что Ризли почти приходится читать по губам, говорит: — Тем не менее, были и другие методы, которые ты мог бы использовать. — Да? — спрашивает он, с лёгкой тёплой насмешкой. — Например? Перекинуть тебя через плечо? — Нет, — последовал ответ, сопровождаемый взглядом, который он раньше видел только у мастеров, работающих с крайне недалекими учениками. — Ты мог бы, например, попросить меня опереться на тебя, — лицо Нёвиллета смягчается, и его рука — голая рука, без перчаток — скользит с плеча Ризли к его подбородку. Он не давит, не пытается заставить Ризли поднять взгляд от пола Крепости, вовсе нет; он просто обнимает его, медленно поглаживая большим пальцем лёгкую щетину. — Хотя, полагаю, этот вариант тоже подойдет. «Ну, — думает Ризли, — когда его мозг наконец-то перезагружается, как мек, получивший слишком много ударов, — в итоге всё получилось лучше, чем я ожидал, так что не буду возражать.» На самом деле он бы в любом случае не стал возражать — он был бы последним идиотом, если б начал жаловаться, когда Верховный судья лежит у него на руках и говорит так мягко.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— … с облегчением сообщаю, что это всего лишь небольшая шишка на голове, — говорит Сиджвин, отступая назад. Её каблуки с глухим стук ударяются о пол, когда она спрыгивает с кровати и приседает, чтобы порыться в аптечке, которую всегда брала с собой на вызовы к пациентам. Да, это был вызов, потому что в итоге они оказались не в лазарете, а в личных покоях Ризли. И, заметьте, не потому, что он так всё запланировал. Сначала Ризли постучал в дверь — каким-то образом умудрившись удержать Нёвиллета на руках — но Сиджвин одарила их долгим взглядом, затем посмотрела через плечо на лазарет, до отказа забитый пациентами, и сказала: — Может, пойдём в какое-нибудь другое место? Они согласились. По сути, у них не было другого выбора, кроме как согласиться. Нёвиллет немедленно вырвался бы из объятий Ризли и сбежал бы в Фонтейн, если б Ризли хотя бы намекнул на намерение оставить его под любопытными, но, тем не менее, тяжёлыми взглядами всех этих людей. К счастью, Ризли знает его, знает достаточно хорошо, чтобы понимать его без слов — он должен, ведь как иначе объяснить то, как он, едва взглянув на Нёвиллета, согласился и тут же направился к лифту? По дороге туда ноги Нёвиллета ни разу не коснулись пола. Даже сейчас, под испытывающим взглядом Сиджвин, он чувствует, как его лицо теплеет от одной только мысли об этом. И, о, для этого предостаточно причин! Сегодня с ним случилось столько приятного. Во-первых, нечто очень важное, хотя слегка померкшее после спарринга — вид Ризли, носящий его подарок, голый выше пояса, только с бинтом на костяшках пальцев и серёжкой с цветами Нёвиллета. Он полагал, что знает, чего ожидать, когда предложил её Ризли, когда показал ему гвоздик и спросил его мнение, но что бы он ни представлял, это не шло ни в какое сравнение с воплощением этой идеи. Перед лицом реальности фантазия рухнула, оставив его беззащитным — на мгновение он перестал дышать, вцепившись в трость изо всех сил. Во-вторых, то, как Ризли показал свою силу, свою способность сражаться с Нёвиллетом на равных, не выдыхаясь, с улыбкой на лице — настолько завораживающей, настолько всепоглощающей, что Нёвиллет смог полностью погрузиться в бой, забыть о всех голосах, взглядах и аплодисментах. Он ослабил крепкие узы контроля над своими силами на ринге, он чувствовал это, но не мог остановиться. В тот миг остановиться было попросту невозможно, несмотря на то, что он всё больше и больше отпускал себя, и его сила прорывалась наружу с каждым ударом, каждым пинком, каждым шагом. В самом деле, ни один день, который он пережил, не был похож на этот. Нёвиллет не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так — необъяснимо легко, как будто через секунду был готов взлететь, даже несмотря на слабую, хотя отчётливую пульсирующую головную боль, смазывающую остальные чувства. Даже вдох казался гораздо менее сложной задачей, чем обычно. Он мог бы списать это внезапно возникшее чувство на спарринг, на то, каким энергичным он был, но… — Значит, просто лёгкая травма? — голос Ризли выводит Нёвиллета из задумчивости — или скорее, из мечтаний. Он стоит у кровати, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его взгляд, как всегда бдительный, не отрывается от Нёвиллета, даже когда он обращается к старшей медсестре. — Да. — Уверена? Он так сильно упал, что сломал камеру, — Ризли, машет рукой, показывая какой-то туманный, бессмысленный жест, который Нёвиллет не может расшифровать. — Я имею в виду, буквально. Я видел обломки, разлетающиеся шестерёнки, всё такое. Сиджвин мычит, продолжая рыться в своей аптечке. — Да, я уверена. Я понимаю твои опасения, но это месье Нёвиллет. В силу того, что, ну… Он — это он, всё в порядке. Но если бы это случилось с кем-нибудь другим… — она замолкает и морщится. Ризли отзеркаливает выражение её лица. — Как минимум, сотрясение мозга? — Именно, — отвечает она, затем хлопает Нёвиллета по руке. — Но не стоит беспокоиться, месье Нёвиллет крепок, как стена! — Ты просто обязана была сравнить состояние его тела с выражением его лица? — дипломатично вставляет Ризли, как будто он не в курсе, что Нёвиллет отчётливо видит, как у него поднимаются уголки губ. — Я считаю сравнение меня со стеной вполне приемлемым, — говорит он, прежде чем Сиджвин успевает что-либо ответить, заставив её и Ризли рассмеяться. — Точно, виноват. — Да, ты виноват, — говорит Нёвиллет, в основном в шутку. Сиджвин встает, легко подняв свою аптечку обеими руками. — Несмотря на то, что это лёгкая травма, я всё равно советую вам выпить что-нибудь от боли — у вас, должно быть, болит голова, не так ли, месье Нёвиллет? А, да, она же медсестра. И она стала медсестрой уже очень давно — конечно, от неё ничего не скроешь. — Да. Сиджвин кивает, глаза её блестят. Прежде чем он успевает сказать, что не будет принимать таблетки или что-нибудь в этом духе, она говорит: — А, значит, я не ошиблась. Тогда я принесу вам бутылку воды. Сидровое озеро подойдёт? — Идеально, — механически говорит он, а затем моргает. Для большинства людей, для большинства мелюзин, вода — это просто вода. То, что она может отличить… — А, — Сиджвин прикрывает рот рукой. Она бросает быстрый взгляд на Ризли, который стонет и закрывает лицо руками. — Я думала, ты уже рассказал ему о всех промаркированных бутылках воды, которые ты заказал у Путешественницы, — шепчет она. В такой крошечной комнате эта затея, конечно, заранее обречена на провал, но Нёвиллет считает, что её попытка заслуживает похвалы. — Я собирался, — оправдывается Ризли. Он проводит рукой по лицу, словно тоже борется с головной болью. Как ни странно, Нёвиллет не может не проследить за этим жестом, каким бы заурядным он ни был. — Вообще-то сегодня. Пару секунд Сиджвин обдумывает это. — Тебе следовало поторопиться, — заключает она, затем направляется к двери, игнорируя попытки Ризли сострить в ответ. — Я скоро вернусь, — бросает она через плечо. — Пожалуйста, отдыхайте, пока меня нет! И не перенапрягаться! Перенапрягаться? Он сидит на кровати, и спарринг закончился в тот самый момент, когда он упал, с чего бы ему перенапрягаться? Особенно учитывая то, что Ризли, как всегда, проявляет внимание и заботу и готов удержать его от необдуманных действий? Однако Нёвиллет не задаёт ни один из этих вопросов. Возможно, он не слишком хорошо разбирается в неформальных социальных взаимодействиях, но даже он понимает, что сейчас упускает какой-то подтекст. Ризли провожает её взглядом, затем тянется к двери и захлопывает её, когда та практически закрылась сама. — Почему я вообще с ней дружу? — бормочет он себе под нос. Нёвиллет ничего не говорит; вместо этого он просто наслаждается мягкой радостью, которую приносит ему тот факт, что человек и мелюзина считают друг друга друзьями. Даже спустя столько времени это вызывает в нём тёплое чувство, которое он не может точно описать. — Ну, — Ризли поворачивается к нему лицом, почесывая шею, — это был тот ещё спарринг, да? И это, если использовать лексику молодых людей, преуменьшение века. Однако Нёвиллет не может заставить себя произнести это, поэтому, как всегда, держится в рамках приличий. — Да, можно и так сказать. — О, да ладно, — говорит Ризли и снова прислоняется к стене, на этот раз достаточно близко, чтобы его бедро коснулось небольшой прикроватной тумбочки, но слишком далеко, чтобы Нёвиллет мог до него дотронуться, чтобы увидеть что-то большее, чем блеск серёжки в его ухе. — Даже ты должен признать, что это было весело. Ты наслаждался, я это чувствовал. — Да, — признаётся он, больше не в силах смотреть в эти глаза, такие невыносимо добрые и прекрасные. — Я чувствовал… свободу, когда сражался с тобой, — добавляет он совершенно нелепо, совершенно глупо. Как донести до Ризли, что сегодняшний спарринг сделал для Нёвиллета, что само его присутствие делало для него ещё до того, как они начали ходить на прогулки, если Нёвиллет даже толком не может упорядочить собственные мысли? — Ты по-настоящему талантливый боец. Я всегда это знал, но после сегодняшнего дня у меня не могло остаться никаких сомнений, — говорит он, а затем, не успев взять под контроль свой язык, добавляет: — Пожалуйста, сядь рядом со мной. Он неуверенно моргает, наблюдая, как распахиваются глаза Ризли, — но через секунду лицо последнего озаряется улыбкой, и он спешит сесть на кровать. — Конечно. С радостью. Рука и нога Ризли прижимаются к нему, такие же невероятно тёплые, как всегда. Его глаза закрываются. Даже тупая пульсирующая головная боль, кажется, исчезает, и он просто наслаждается теплом Ризли, его присутствием. — Я рад, что ты так думаешь, — начинает Ризли. Он смущённо смотрит на Нёвиллета, когда он слегка приоткрывает глаза и смотрит на него. — Я имею в виду спарринг. Мне тоже было весело. Наверное, было бы лучше, если бы все закончилось не так, как закончилось, — говорит он, нахмурившись. Прежде чем Нёвиллет успевает попытаться утешить его, заверить, что с ним всё в порядке, он качает головой. — Я поговорю с Шарлоттой позже, может быть, скажу ей держаться подальше от всего этого в следующий раз, — но сейчас я хочу поговорить не об этом. Похоже, Ризли доволен одним только фактом, что бой состоялся. Конечно, было бы ещё лучше, если бы им удалось определить победителя, но, увы. Нёвиллет чувствует удовлетворение, причину которого не может — в силу нехватки времени — осознать. В конце концов, Ризли хочет что-то обсудить, поэтому он кивает. — Так о чём ты хотел поговорить? Взгляд ледяных глаз, напоминающих о том, что у их обладателя есть власть над Крио, встречаются с его взглядом. Этот взгляд… о, он такой добрый, такой внимательный, что заставляет бабочек в его грудной клетке замахать крыльями. — В основном о тебе. Может, о нас. Это немного сложно. — Я бы сказал, что в мире почти нет вещей, которые было бы легко обсуждать. Нёвиллет знает это наверняка, он много раз испытывал это на себе; с леди Фуриной даже самые пустяковые разговоры могли превратиться в настоящий спектакль. У Ризли дёргаются уголки губ. — Ты прав, — затем мышцы его лица расслабляются, взгляд, устремлённый на лицо Нёвиллета, становится пристальным. — Так из-за чего ты захотел спарринг? Не пойми меня неправильно, — говорит он, перекрывая внезапный всплеск чувств в груди Нёвиллета, — это было потрясающе, и если бы ты захотел повторить, я бы согласился без колебаний, но я знаю тебя, и ты не из тех, кто любит драки. Так что происходит? Действительно, что происходит? Возможно, Нёвиллету следовало предвидеть этот вопрос. Поистине, только дурак не захотел бы понять его мотивы, особенно после дерзкой и, откровенно говоря, нехарактерной для него просьбы о спарринге. Да, учитывая все обстоятельства, только дурак мог игнорировать подобное поведение — и, к счастью и к несчастью для него, Ризли не был дураком. Нёвиллет прижимает ладони друг к другу, почти вздрагивая от ощущения прикосновения кожи к коже. Точно, он же снял перчатки: вспоминает он, взглянув вниз — и видит другую руку, обмотанную бинтом, зависшую над его. Он смотрит на Ризли, снова встречаясь с ним взглядом. — Что бы тебя ни беспокоило, ты можешь сказать мне. Может, я и не гений, — говорит он, пожимая плечами и переплетая свои пальцы с пальцами Нёвиллета. — Но я хороший слушатель. Якобы, — подмигивает он. Какое-то время Нёвиллет слишком очарован ощущением скользящих по его коже чужих пальцев, грубых, мозолистых и теплых, чтобы что-либо сказать, но затем слова Ризли доходят до него, и он качает головой. — Не принижай себя, — говорит он гораздо резче, чем хотел. Ризли, похоже, не обижается, только лениво приподнимает брови. — Я просто пошутил, но ладно. Если тебя это раздражает, я больше не буду так делать. «Я никогда не понимал этого юмора, — хочет возразить Нёвиллет. — Никогда не видел в нём смысла. Зачем принижать себя, когда ты такой замечательный? Я бы хотел, чтобы ты увидел себя так же, как я вижу тебя, увидел, какой ты человек на самом деле — может быть, тогда ты бы не отпускал подобных шуток». Слова вертятся на кончике его языка… Он сдерживает их. — Хорошо, — говорит он, вцепившись пальцами свободной руки в ткань брюк. В комнате воцаряется тишина, и на мгновение Нёвиллету кажется, что всё, он сумел избежать разговора, но тут пальцы Ризли сжимают его ладонь один, два раза, после чего он тычет их переплетёнными руками в бок Нёвиллета. — Расскажешь, что у тебя на уме? На уме… А, он просит всё объяснить. Снова. В таком случае Нёвиллет обязан ему ответить — какой смысл наказывать пытливый, острый ум, если именно во многом благодаря ему Ризли так ему понравился? Он был бы ничем не лучше преступника, если бы оставил его без ответов. Ответов, которых он заслуживает, заметьте — Нёвиллет готов признать, что эта перемена в его поведении была слишком уж резкой. Он не слепой — немного социально неловкий, да, но ни в коем случае не слепой. Он давно знал о чувствах Ризли, о его осторожных попытках ухаживать за ним. Невозможно было не знать, ведь тот постоянно навещал его, принося пирожные, шахматы или даже — один раз — ту карточную игру, которая начала набирать популярность по всему Тейвату. Даже когда Нёвиллету не удавалось выразить свою благодарность надлежащим образом, Ризли всё равно продолжал приходить, вежливый и приятный, никогда не переступающий грань даже в своих более кокетливых шутках. Нёвиллет не знал, как на них реагировать — и до сих пор не знает, учитывая все обстоятельства, — но куда важнее то, что ему нравились эти визиты, даже если у него было времени и возможности обдумывать чувства, как свои собственные, так и чувства Ризли, особенно когда нужно было развлекать леди Фурину, уделять ей внимание, организовывать и проводить судебные процессы, принимать решения и сохранять беспристрастность. «Не пойми меня неправильно, — сказала ему однажды Путешественница, заканчивая обед, который она достала из своего, кажется, бездонного рюкзака, наблюдая за тем, как он продирается через кипы документов на своём столе. — Но иногда ты напоминаешь мне перегруженного работой родителя». Тогда он обиделся, но теперь… Возможно, теперь он понимает, почему она так его описала. В какой-то степени народ Фонтейна походил на ребёнка. Постоянно заботиться о нём означало, что у него не было времени думать о чём-то столь мимолетном, как чувства, не было времени даже просто представить это. Но теперь, оглядываясь назад, возможно, что-то всё же было — что-то, что таилось в тёмных уголках его сознания, что подпитывалось теми немногими крупицами внимания, которые время от времени ему перепадали. Возможно, постоянное присутствие Ризли и его собственное одиночество, — прямой результат отречения леди Фурины, — способствовали тому, чтобы это что-то выросло, способствовали тому, чтобы чувства Нёвиллета выросли. Да, его чувства. К нему — к Ризли. К этому прекрасному человеку с таким же прекрасным и острым умом и склонностью к безвкусным самоуничижительным шуткам. Возможно, это всегда в нём жило, эта тоска по Ризли. Должно быть, так оно и было, потому что он не мог представить себе никого другого, кто осмелился бы прийти к нему не по работе только чтобы поиграть и посплетничать, — и никого другого, из-за кого бы он так расстроился, прочитав нелепую статью. Одна только мысль о ней поднимает в нём волну негодования, и у него чешутся руки написать гневное письмо. Оглядываясь назад, это очевидно… Его чувства всегда там были и, чтобы расцвести, им нужен только один шанс… и небольшой толчок от кого-то, кто не знает, никогда не знал и никогда не узнает о том, что такое приличия, кто-то, кто бросил вызов общественным ожиданиям и женился на восьмидесятилетнем человеке — по крайней мере, Нёвиллет предполагает, что именно столько лет мужу Чайльда. Его друг не особо вдавался в такие детали. — Я начинаю переживать за тебя, — наклоняется к нему Ризли. — Голова болит? Стало хуже? Нёвиллет моргает, сдерживая дрожь. Ах, да, они разговаривали. Ризли снова зовёт его, и он качает головой. — О, нет. Мне просто нужно было немного подумать. — Знаешь, — говорит Ризли после короткой паузы, — мы не обязаны говорить об этом прямо сейчас… — Тем не менее, я должен настоять, чтобы мы это сделали, — Нёвиллет крепче сжимает его руку, чтобы не звучать слишком уж резко. — Конечно, — пожимает плечами Ризли. — Но мне особо нечего добавить. Мой последний вопрос по-прежнему актуален. Нёвиллет кивает. — Я знаю. Я думал как раз над тем, чтобы дать тебе достойный ответ. Ты этого заслуживаешь, — добавляет он. — Пожалуйста, только не говори мне, что в какой-то момент тебя заменил гидромимик, — говорит Ризли шутливым тоном. Нёвиллет с большим трудом удерживается от лекции о гидромимиках и их неспособности идеально копировать людей. — Нет, но, пожалуй, можно сказать, что я прислушался к совету человека с интеллектом гидромимика. — … Поясни. Нёвиллет переводит взгляд с Ризли на другой конец комнаты. — Одно происшествие привело к тому, что я обнаружил, что испытываю к тебе некоторые чувства. Чувства, которые сильно тревожили меня, хотя тогда я не осознавал их масштабов, — признаётся он, стараясь сохранить ровный тон. Он предпочел бы не говорить вообще, предпочел бы своими действиями показать Ризли, что он к нему чувствует, но некоторые вещи можно объяснить только словами, как бы это ни было прискорбно. — Не потому, что они были направлены именно на тебя, и не потому, что я беспокоился о возможной невзаимности — просто меня пугала непривычность подобных чувств. Она до сих пор иногда пугает меня, особенно сейчас, когда я осознал их в полной мере. Ризли мычит себе под нос. Он слегка опускает голову, глядя на их переплетённые руки. — И ты спросил совета у друга? — Да. В тот момент это казалось лучшим вариантом из прочих, поскольку этот человек не знаком ни с одной публичной фигурой Фонтейна, кроме меня. К тому же он женат на человеке, которому уже за восемьдесят. Ризли резко поднимает голову. Он несколько раз моргает. — Прошу прощения? — Не нужно извиняться, — успокаивает ему Нёвиллет. — Я только предполагаю, что этому мужчине столько лет, но он может быть и старше. Хотя Чайльд обожает говорить о своём муже, он всегда выбирает довольно абстрактные и расплывчатые выражения… — Нет, подожди, минутку, — перебивает Ризли. Он приподнимает бровь. — Да? Ризли пристально смотрит на него. — Ладно, вау, это довольно горячо, когда ты так делаешь, — он обрывает себя, качая головой. — Пока забудь об этом. Я хотел сказать… Чайльд? Который Предвестник? Тот парень, из-за которого пресса сошла с ума, когда тебе пришлось вырубить его во время суда? Описание Ризли достаточно точно, поэтому он кивает. — Да. — И ты последовал его совету? «К чему эти вопросы?» — недоумевает он. Может, он недостаточно ясно выразился? — Да. Ризли снова моргает. Быстро. Очень быстро. Он больше похож на мека, столкнувшегося с Паймон и Люмин, чем на человека. — Ты последовал его совету? — Полагаю, я уже ответил на этот вопрос, — отвечает Нёвиллет, выпрямляясь, чувствуя, как в нём пробуждается странное желание защитить своего… своего друга. — Несмотря на то, что в целом он неспособен воспринимать реальность и подходить к ней так, как это делают большинство людей, он удивительно хороший слушатель, — он делает паузу, обдумывая вопрос. — Он также обладает обширными знаниями в искусстве соблазнения, поэтому вполне естественно, что я обратился к нему. — Ладно-ладно, — Ризли поднимает руку. — Я тебе верю, — говорит он, затем добавляет тише, скорее для себя, чем для Нёвиллета, — это чертовски неожиданная дружба. Находясь в гораздо более благосклонном настроении, чем обычно, Нёвиллет решает проигнорировать это. Он откашливается, привлекая внимание Ризли, и продолжает: — По его совету я пригласил тебя на нашу первую… прогулку, которая прошла чудесно, — говорит он, лишь слегка краснея. — Как ты прекрасно знаешь. При этих словах губы Ризли вздрагивают. — О, да. — Поэтому я счёл целесообразным запросить дополнительные инструкции, поскольку не был уверен, как действовать в сложившейся… ситуации. — И, — вмешивается Ризли, хмурясь, — это привело к нашему спаррингу — как именно? Нёвиллет с трудом сдерживает желание поморщиться. Какими полезеными ни были бы советы Чайльда, его манера выражать свои мысли всё ещё оставляла желать лучшего. — Это был третий из четырёх шагов к абсолютному соблазнению, которые он мне дал — спарринг с моим… избранником, — он откашливается, избегая взгляда Ризли, чувствуя, как по его лицу разливается тепло. — Остальные шаги были гораздо прямолинейнее, например, пригласить тебя на свидание и предложить знаки внимания или составить тебе компанию на работе. Поначалу единственной реакцией на его признание, на такое обнажение души, было молчание, и он моргает, не зная, как реагировать, как это осмыслить… И тут мужчина перед ним фыркает от смеха. Прежде чем Нёвиллет успевает обидеться, Ризли хватает его свободую руку своей и притягивает к себе на колени. Теперь Нёвиллет вынужден смотреть на него, наклонившись вперед. — Нёвиллет, — сказал он едва слышно. — Это очень мило, но тебе не нужно было заходить так далеко. Даже без романтических прогулок, знаков внимания и спаррингов я бы всё равно ценил время, проведённое вместе с тобой, — его ледяные глаза сверкают ярче, почти светятся значением сказанных слов. — Для меня важно только то, что ты здесь, рядом со мной. От его слов что-то внутри Нёвиллета меняется, вскипает, словно порхающие бабочки в животе внезапно превратились в водоворот, в цунами, дикое и неудержимое. Это опьяняющее чувство, эта тёплая волна, разбегающаяся по его венам, сужает весь мир до человека перед ним. До Ризли, который всё ещё смотрит на него таким добрым взглядом, который улыбается так, словно не знает, как с собой справится, который слегка краснеет, и румянец доходит даже до кончиков ушей. Боже, он хочет. Он так долго отказывался от этого. Ему приходилось отказывать себе, доводить себя до предела — всё ради того, чтобы удержать страну на плаву, чтобы выдержать капризы Архонта, которого он так и не смог до конца понять. Но теперь? Впервые за столетия он так сильно хочет, так отчаянно жаждет, чувствует, как это желание бурлит в горле, ощущает его вкус. Его грудь почти разрывается от тяжести этого осознания, которое обрушилось на него. Он хочет Ризли. Хочет обладать им всеми возможными способами, хочет слиться с ним в одно целое, как две одинокие капли воды. Его кожа, его тело, его существо — всё пылает желанием, и он больше не будет отказывать себе. Его сдержанность принесла процветание Фонтейну, но также боль и одиночество ему самому. Он больше не будет мириться с этим, больше не будет стоять выше и в стороне от людей. Беспристрастность, логика — впервые за свою долгую жизнь Нёвиллет откажется от них. — Нёвиллет? — зовёт Ризли, как обычно, хрипло и обеспокоенно, глядя на него широко открытыми глазами. — Ты в по?.. Он больше не может это выносить, он взорвётся, если ничего не сделает, если не воплотит в жизнь это чистое желание, переполняющее его… Он вырывает руки из ладоней Ризли, хватает его за плечи, дёргает на себя и прижимается своими губами к его. В ответ Ризли лишь издаёт сдавленный удивлённый звук. Когда Нёвиллет наконец вспоминает кое-что из книг, которые леди Фурина оставляла на его столе, и скользит языком по сомкнутым губам Ризли, тот уже пришёл в себя. Его шок сменяется нетерпением, одной рукой он нащупывает бедро Нёвиллета, притягивая его так близко, как только возможно, и одновременно кладёт вторую руку на его челюсть, поворачивая его голову так, чтобы не сталкиваться зубами. Кажется, он не собирается отставать от Нёвиллета, и они исступлённо целуются, их языки переплетаются, и он скользит пальцами под рубашку Нёвиллета, впиваясь в голую кожу. Это очень ярко. Сладко и ярко, хотя воздух в лёгких стремительно заканчивается. Он дышит носом, судорожно вдыхая, когда Ризли прерывает поцелуй, чтобы затащить его к себе на колени. Нёвиллет поддаётся, хотя его лицо горит от смущения, и судя по ухмылке Ризли, он, должно быть, замечает это. Нёвиллет не считает нужным указать ему на то, что он тоже покраснел, что дышит так тяжело, как не дышал даже во время их спарринга. Вместо этого он наклоняется и снова накрывает губы Ризли своими. Он не даёт ему ни шанса произнести ни одно из поддразниваний, которые Ризли мог бы придумать, и скользит пальцами по мускулистой спине вдоль шрамов. Чужие крепкие руки обнимают его за талию, затем спускаются к бёдрам, скользя по коже и вызывая приятные мурашки, и их губы сталкиваются снова и снова, по комнате разносятся рваные вздохи. Холодный воздух Меропида обжигает спину, когда пальцы Ризли задирают его рубашку, притягивая его ближе, чтобы прижать свою грудь к его. Когда острые зубы впиваются в нижнюю губу Нёвиллета, а ногти царапают его бока, он издаёт звук — новый звук. Стон, одновременно невозможно стыдный и развратный. Услышав его, Ризли отклоняется назад, тонкая ниточка слюны соединяет их губы. — Нёвиллет, — его голос ломается, когда он говорит, бегая глазами по сторонам, словно не зная, куда смотреть. — Ты уверен?.. — Да, — быстро отвечает он, перебив Ризли, так искренне, что это непривычное чувство практически обжигает его изнутри. — Да, — повторяет он, в каждой букве звучит страсть. — Я никогда в жизни ни в чём не был так уверен. А ты? Ризли моргает, его глаза расширяются, пока до него доходит суть слов Нёвиллета, и его губы складываются в самое радостное, самое прекрасное слово. — Да, — выдыхает он. — Я тоже. «Вот и всё,» — решает Нёвиллет и толкает Ризли в грудь с силой, которую не показывал даже во время их спарринга, опрокидывая его на спину. Матрас по инерции подбрасывает его, и на мгновение Нёвиллета охватывает тревога, страх, что он перегнул палку, что он напугал Ризли… Но тот только смеётся и краснеет ещё сильнее. — Иди сюда, красавчик, — нетерпеливо говорит он. — Мне тут одиноко. Нёвиллет идёт, их пальцы переплетаются и губы снова находят друг друга.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Ну что? — требовательно спрашивает Фурина, нервно заламывая руки, расхаживая по гостиной. — Как оно? Арлекино чопорно сидит на диване, выглядит совершенно неуместно среди многочисленных декоративных подушек Фурины, посвящённых Крысунэ Рику, и хмурится. Ну, на лице кого-то другого это вообще не считалось бы конкретным выражением, не то чтобы сказать, какие эмоции за ним скрываются, но всё хорошо! Фурина медленно, но верно учится понимать её. Она надеется. — Терпение, леди Фурина, — заявляет она. Потому что она всегда заявляет, но никогда не упрекает напрямую. Фурина сопротивляется — и довольно неплохо, если вам интересно, — желанию совершить что-нибудь безумное, например, начать рвать на себе волосы. Вместо этого она резко разворачивается на пятках и садится рядом с Арлекино. Диван пружинит, когда она садится, несколько её любимых подушек падают на пол, и в обычных обстоятельствах она бы запаниковала и впала в отчаяние при одной мысли о том, что что-то может случиться с её мерчем Крысунэ Рику, но… но сейчас она не может себе этого позволить! Не сейчас, когда столько всего на кону! Она хватает ложку, затем тарелку. Арлекино наблюдает за ней, она это чувствует — чувствует тяжесть этих черных глаз, следящих за каждым её движением, пока она набирает ложку картофельного пюре. Однако это её не останавливает. Честно говоря, всё это немного тревожит, но если бы Слуга хотела причинить ей боль, она бы давным-давно это сделала; в конце концов, у неё было предостаточно возможностей, например, когда Фурина лежала на диване задницей кверху, истерически рыдая из-за своего очередного кулинарного провала. Или в тот раз, когда Арлекино пришла на десять минут раньше и застала Фурину на крыльце её собственного дома, загнанной туда особенно страшным пауком. Фурине с трудом удаётся сдержаться и не поморщиться — она не любит вспоминать тот случай, главным образом потому, что когда она объяснила, из-за чего оказалась на улице, Арлекино посмотрела на неё как… как на какой-то любопытный лабораторный образец, от чего она почувствовала себя… странно! Да, странно. И её сердце забилось быстрее, чем обычно, как когда она слишком много думала о своей тайной миссии — до того, как она была раскрыта, конечно, — но в этот раз это не было так неприятно. Ух. У-у-ух. «У-у-у-у-ух, не думай, я сказала, не думай! Убирайся из моей головы, ты, омерзительное воспоминание,» — про себя ругается Фурина и трясёт головой, отгоняя эти мысли. Справившись с этим, она поднимает голову и, выставив ложку, как стилет, заявляет: — Попробуй, или я… я заставлю тебя попробовать! Арлекино пристально смотрит. Точнее сказать, смотрит точно так же, как смотрела в самом ненавистном воспоминании Фурины. — Вы собираетесь кормить меня с ложечки, леди Фурина? — Нет! — возмущённо восклицает Фурина, а потом осознаёт, что именно это она и собиралась сделать, и выставляет ложку ещё дальше. — В смысле, да! Ты… ты это съешь! ​​Я тебе приказываю! Арлекино наклоняет голову набок. — По какому праву? Фурина великодушно решает проигнорировать внутренний голос, советующий ей попытаться заколоть оппонента ложкой и выбросить его из окна. Вместо этого она выпрямляется и ударяет сжатой в кулак свободной рукой по бедру. — По праву главы этого… этого собрания! — Корректно ли назвать собранием встречу двух людей? — спрашивает Арлекино. Или, вернее, пытается спросить, поскольку Фурина решает воспользоваться этим шансом и засовывает ложку ей в рот. Арлекино почти неестественно замирает. Фурина тоже, когда взгляд пустых красных зрачков обрушивается на неё, как гильотина. На мгновение ей кажется, что для неё всё кончено — что она умрет здесь и сейчас, так и не дочитав свой сборник лёгких романов «Дневник травницы». «Эй, — утешительно говорит какая-то часть её сознания, — по крайней мере, умрешь рядом с красивой женщиной!» «Да, — соглашается Фурина, — хоть что-то, — но тут её глаза распахиваются так быстро, что чуть не выпадают из орбит. — Какой ещё красивой женщиной?! С чего это я должна считать её красивой, она же пыталась убить меня! Что со мной не так?» — в отчаянии думает она. Но тут Арлекино движется, её горло напряжённо сжимается, когда она глотает, а Фурина наблюдает за этим под дробный стук своего сердца, пытающегося вырваться из грудной клетки. В общем-то, она права — в смысле, насчёт Арлекино. Если не обращать внимания на её обычный чересчур пристальный взгляд и слишком медленное моргание, то эта женщина очень привлекательна. Только полный дурак не назовёт её самой впечатляющей личностью в Фонтейне — особенно если учесть её проницательный, острый взгляд или то, как причудливо уложенные волосы обрамляют её лицо и ниспадают на спину аккуратным хвостом, лёгким, как первый снег. Не говоря уже о её характере, который, даже учитывая её статус почти состоявшейся убийцы Фурины, просто восхитителен, хотя и немного суров. Хотя, в общем-то, суровость — это не так уж плохо… Э… О-объективно говоря, разумеется! Взгляд Фурины скользит по дивану. Смотреть Арлекино в глаза сейчас — эм, скажем так, сложнее, чем обычно. Из размышлений её вырывает звук, а затем ощущение пальцев, прикасающихся к её коже, когда Арлекино забирает у неё ложку и кладёт её на салфетку. Фурина оживляется, вспоминая об их эксперименте, она опускает руки на колени и сжимает их в кулаки. — Ну? Как оно? — спрашивает она с улыбкой, которая тут же исчезает, когда вспоминает кое о чём. — Я же… я же не перепутала сахар с солью снова, правда? Арлекино обожает держать её в напряжении — неужели она просто обязана так медленно доставать салфетку из ближайшей коробки и со скоростью особенно ленивой черепахи вытирать рот? Её лицо даже не запачкалось! Фурина была очень осторожна, когда набросилась на неё с ложкой, ради Эгерии! — Ну? — снова спрашивает она, на этот раз даже ткнув её пальцем. Если то, что она силой накормила Арлекино, не привело к её убийству, то, конечно, тычок тоже не приведёт, да ведь? Да ведь. Арлекино мычит. Затем, так же флегматично, как и раньше заключает: — Съедобно. В отличие от прошлого раза, никаких побочных эффектов нет, и мои вкусовые рецепторы не пострадали. Фурина ахает. — Ты… ты имеешь в виду… я сделала это? Я правда сделала это? Арлекино кивает. Возможно, это просто игра света, но кажется, что её взгляд смягчается. — Поздравляю, леди Фурина. — Я сделала это, я правда сделала это! — вырывается из уст Фурины, восторг растекается по её телу, и головокружительная радость успеха охватывает её. — Я действительно сделала это! — снова восклицает она, сложив ладони в молитвенном жесте. — Я всегда думала, что вы справитесь… Леди Фурина! — говорит Арлекино, но Фурина не слышит её, она слишком занята тем, что бросается вперед, чтобы обнять её. — Спасибо-спасибо-спасибо, — тараторит она, уткнувшись лицом в плечо Арлекино. На удивление, она чувствует себя очень комфортно здесь — Фурина считает, что даже лёгкий запах дыма, присущий людям, использующим Пиро, вполне терпимый, когда он исходит от Арлекино. — Я бы не справилась без тебя. Сначала женщина замирает в её объятьях, но затем её рука поднимается и похлопывает её по спине. — Уверена, вы бы нашли способ, — говорит она, но это звучит слишком мягко, чтобы считаться настоящим возражением. Объятия длятся не так долго, как хотелось бы Фурине, Слуга вскоре отстраняет её, но ничего страшного! Они могут к этому привыкнуть! … Н-не то чтобы она хотела обнять Арлекино или что-то в этом роде. — Это как будто немного несправедливо, — говорит она, отчаянно пытаясь выбросить эти мысли из головы. — Ты, по сути, бесплатно учила меня готовить, а я ничего не сделала. Эм, если бы я могла как-то отблагодарить тебя, пожалуйста, дай мне… Арлекино поднимает руку. — Вы сделали более чем достаточно. Без вас я бы не смогла… — она делает паузу, оглядывая комнату, — так же успешно наладить контакт с детьми. Наши встречи сыграли решающую роль в достижении этой цели, леди Фурина, поэтому поверьте мне, это более чем справедливый обмен. Фурина сглатывает, обдумывает это. Она не может прямо возразить Арлекино, не прозвучав при этом грубо, да и не очень-то хочет. Она не может позволить себе рассуждать о том, кто для кого сделал больше, особенно когда её беспокаят куда более важные вещи. Она откашливается, и, когда Арлекино склоняет голову, она говорит: — Тогда я бы хотела, чтобы мы продолжили встречаться — даже если тебе больше нечему будет меня учить. Или мне будет нечему научить тебя, — она опускает взгляд и добавляет тише, но так же решительно: — Без Путешественницы. Я бы хотела, чтобы мы с тобой… продолжали проводить время вместе! «Зачем я это сказала?» — мысленно восклицает Фурина в наступившей тишине, сердце бешено колотится у неё в груди… Чужая рука берёт её ладонь. Она прикусывает щёку изнутри, сдерживая вскрик, и поднимает взгляд, наблюдая, как Арлекино подносит руку к своим… К своим губам?! «Что здесь происходит?! — кричит она про себя. — Это что, лёгкий роман?! Я умерла и переродилась в том омегаверсном романе про офис?!» Тем не менее, она не вырывается, даже когда губы Арлекино касаются тыльной стороны её ладони, даже когда она чувствует, как жар заливает её щёки, шею и ключицы. О, она, должно быть, сейчас краснея помидора, — и всё это происходит на глазах у Арлекино, как обычно спокойной и невозмутимой, наблюдающей за ней с проблеском… — Ты что, смеёшься надо мной?! — восклицает Фурина, по-прежнему не вырываясь. — Только над цветом вашего лица, — успокаивает Арлекино, произнося это прямо в кожу Фурины. Это немного щекотно, но у её нет времени осознать это, особенно после того, как Арлекино выпрямляется, всё ещё сжимая ладонь Фурины. — Я тоже хотела бы продолжить наши встречи, если вы не против. — Конечно, не против, — бормочет Фурина, резко выдёргивая руку и пряча лицо в ладонях. — Я сама это предложила! — она повышает голос, изо всех сил стараясь игнорировать тот факт, что от её лица сейчас настолько горячее, что в нём можно варить картошку. — Я рада, что мы уточнили это, — отвечает Арлекино, и, о, для большинства её тон показался бы сухим, но Фурина — не большинство: она провела последние несколько недель в её компании и знает её достаточно хорошо, чтобы уловить веселье, сочащуюся из этих слов. Она сдерживает желание зарычать, вместо этого разводит руки в стороны, чтобы высказать её всё, что она думает… И тут она обнаруживает, что в руках Арлекино держит подушку с изображением Крысунэ Рику, одну из тех, при взгляде на которые она всегда хмурится. Фурина моргает. — Эм, — красноречиво произносит она. Арлекино держит подушку одной рукой. — Я всё собиралась спросить, что это за… крыса? Мой сын от неё в восторге. Фурина смотрит. Протирает глаза. Слуга, одна из самых устрашающих людей, которых когда-либо встречала Фурина, всё ещё смотрит на мерч с изображением крысы с огромными косичками так, как будто не знает, что с ним делать. Это так… Это просто так невероятно нелепо. Фурина не может сдержаться — она хохочет. Собственная реакция застаёт её врасплох, и она падает в сторону, прямо на Арлекино, и всё смеётся и смеётся. — Леди Фурина, — говорит та, и в её голос каким-то образом проскальзывает разочарование. — Дай мне минутку, — выдавливает она между хихиканьем. — Я расскажу тебе, просто… — и она снова заливается смехом. Арлекино только смотрит на неё и вздыхает.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Шаг 4. Если все предыдущие шаги не сработают, тогда…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Если так подумать, — говорит Ризли, когда пот с их тел начинает испаряться, — ты не сказал мне, что там за четвёртый шаг. Нёвиллет, лежащий на нём, слушая его сердцебиение и обняв его поперёк груди, застывает. — Четвёртый шаг? — Ага, — Ризли ёрзает, закидывая руки за голову и глядя сверху вниз на своего возлюбленного. — Ты рассказал только про первые три — навещать меня на работе, покупать мне подарки, драться со мной. Так какой последний шаг, м? — Если бы первые три шага не принесли результата, я должен был прибегнуть к четвёртому. — А именно?.. Мгновение, затем, медленно, словно каждое слово — это алебарда, разрывающая его плоть: — Если точно цитировать моего друга, я должен был «наброситься на тебя, как будто ты сочный стейк, а я не ел несколько недель, ням-ням-ням». Ризли замирает. Моргает. Раздумывает о том, не промыть ли ему уши водой из шланга. Затем он разражается таким громким и диким смехом, что чуть не сбрасывает с себя Нёвиллета. — Серьёзно, это далеко не так смешно, как ты считаешь, Ризли… — Но это очень смешно, — возражает он между приступами хохота. — Ты сказал это таким голосом… Ему не отвечают. Вместо этого Нёвиллет сталкивает его с кровати. К несчастью для него, это только подстёгивает Ризли.

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

Ежемесячный список самых завидных холостяков Фонтейна — больше не ежемесячный?! Уважаемые читатели, С большим сожалением сообщаем, что ежемесячная публикация списка самых завидных холостяков от «Паровой птицы» был остановлена после переговоров с месье Нёвиллетом, Верховным Судьёй Фонтейна, и Его Светлостью герцогом Ризли, Стражем Меропида. К другим новостям: смотрите на пятой странице интервью с ними об их только начавшихся отношениях…

. ݁₊ ⊹. ݁ ⟡ ݁. ⊹ ₊ ݁.

— Товарищ, — приветствует Чайльд, как только она проскальзывает через открытое окно в его спальню. Ту, которая на втором этаже. Её самую. — Уже вернулась в Ли Юэ? Что тебя сюда привело, м? — Я здесь, чтобы передать сообщение от Нёвиллета, — говорит она, затем потягивается, довольная тем, что может без приглашения порыться в его комнате. Он позволяет ей это, потому что они друзья, а дружба означает отсутствие границ, потому что это что-то вроде брака, но платоническое. Пресвятая Селестия, Чайльд так хорошо разбирается в отношениях. — Ещё одно письмо? — он жадно тянет к ней руку. — Чего ты ждёшь? Дай сюда. Запихнув в рот печенье из их с Чжун Ли стратегических запасов сладостей, Люмин качает головой, крошки сыпятся на пол. — Не-а, в этот раз без письма. Он просто хотел, чтобы я передала тебе его, э-э, самую искреннюю и сердечную благодарность за твой совет или что-то типа того. Чайльд хлопает в ладоши и ухмыляется. — Значит, сработало? Он завоевал своего мужчину? Люмин хмурится. — Это прозвучало ужасно — прямо как твой совет, кстати, — говорит она с едва уловимым разочарованием. — Но да, это сработало. Как-то. — Мой совет не ужасен, — говорит он, бросая в неё ближайший предмет — кисти для каллиграфии Чжун Ли. — Ты ужасна. — Нет, ты, — говорит она, запуская в него первый попавшийся свиток с нотами. Он уворачивается. — Да, ну, по крайней мере, в отличии от тебя, я не одинок. — Я не одинока, я просто состою в очень гармоничных отношениях с самой собой, — отвечает Люмин, глядя на него сверху вниз. Учитывая, что он значительно выше её, это не производит желаемого эффекта. В смысле, вообще хоть какого-то эффекта. Он морщится. — Ладно, постой, теперь мне правда тебя жаль… — Ой, заткнись. А не то я расскажу твоему мужу про омегаверс. — Ты не посмеешь! — шипит он, затем повторяет ещё громче, обращаясь к удаляющейся спине: — Люмин! Люмин, вернись, не даже смей…

Конец.

Примечания автора: ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ, ЮХУ! Спасибо, что дочитали до конца! Надеюсь, вам понравилось :D В качестве бонуса я подготовила для вас несколько… забавных фактов, чтобы вы могли полюбоваться ими~ 1. Весь этот монстр в 37 000 слов был написан только для того, чтобы поделиться шуткой про Belowtale. 2. Большая часть текста написана под цирковую музыку, за исключением фрагментов с Нёвиллетом, когда я переключилась на Cantarella в исполнении rafscrap, чтобы лучше передать моего внутреннего подавленного викторианского дракона. 3. Последняя сцена — это отклонение от моего изначального плана, потому что я не смогла вписать свою шутку о том, что Чайльду тоже пришлось объяснять своему партнёру, что такое омегаверс. 4. Паймон существует в этом фанфике исключительно для того, чтобы я смогла заставить её произнести название кузницы из Ли Юэ. 5. Сиджвин вернулась через час, взглянула на них только один раз, сложила руки на груди и спросила: «Какую часть НЕ ПЕРЕНАПРЯГАТЬСЯ вы не поняли?», пока Ризли застенчиво хихикает, а Нёвиллет снова пытается столкнуть его с кровати. 6. Удастся ли Люмин рассказать Чжун Ли о запретном плоде (омегаверсе) — вопрос исключительно для вашей интерпретации. 7. Каждый раз, когда я писала сцену по Арлефури, я представляла себе один из тех мемов «be not afraid». 8. Крысунэ Рику в этой альтернативной вселенной не виртуальная певица, а героиня лёгкого романа, которая выделяется из общей массы благодаря тому, что она антропоморфная крыса, которая поёт. Идея принадлежит Яэ Мико, и нет, она не принимает критику, несмотря на многочисленные попытки Люмин и Эи. 9. Я презентовала это своим друзьям со словами: «Окей, а что, если Лини читает исекай, а Линетт читает омегаверс, а Арлекино ничего об этом не знает? А ещё Чайльд будет свахой для Ризлеттов», и они ответили: «пон». 10. Арле в пост-фанфике пытается обсудить интересы детей за обеденным столом типа: «How do you do, fellow kids?» 11. Это самое длинное, что я написала за последние два года, и это, я думаю, восхитительно. 12. Чайльд инициировал дружбу, которая переросла в переписку, в основном потому, что посчитал Нёвиллета чертовски сильным и крутым. Что касается старого дракона, то поначалу Чайльд его раздражал, но потом он начал получать удовольствие, читая его письма… и так родилась дружба~ 13. Топ-три холостяка Фонтейна: Ризли, Арлекино, Нёвиллет. Вот и всё, надеюсь, вам понравилось! ;D Примечание переводчика: Итак, в тексте была повторяющаяся несколько раз отсылка на Хатсуне Мику, и к этому я сделала сноску, потому что захотела. Но также там были отсылки к играм «DRAMAtical Murder» и «Undertale», а ещё к ранобэ/манге/аниме «Монолог фармацевта», кто их заметил, тот молодец. Никогда не думала, что общее формальное настроение Фонтейна как региона когда-нибудь создаст мне проблемы, но вот наступил момент, когда я села за перевод. Счастливые англоговорящие люди; для них «you» — это просто «you», а для вежливых обращений используются титулы. Но когда ты переводишь «you» на русский неизбежно встаёт вопрос: «you» — это «ты» или всё-таки «вы»? Для решения этого вопроса я обратилась к Архивам квестов, ведь если не знаешь, как переводить названия (или, в данном случае, обращения), посмотри в первоисточник. И я обнаружила интересные факты. Арлекино ожидаемо почти всегда говорит «вы», Фурина тоже ожидаемо почти всегда говорит «ты», Путешественник любым более-менее знакомым людям и не-людям говорит «ты», с детьми из Дома очага всё плюс-минус ожидаемо, но с Ризли, Нёвиллетом и Сиджвин всё абсолютно нелогично. В одном случае они обращаются друг к другу на «ты», в другом — на «вы», и во всём этом как будто нет никакой системы. Это совершенно не зависит о того, есть ли кто-то рядом или нет, не зависит от обстановки и темы разговора. Такое чувство, что официальные переводчики сами не могли определиться, насколько на самом деле у них формальные отношения. В итоге, я просто решила переводить, как душа ляжет. Итак, Арлекино всегда говорит «вы», ибо она очень формальна. Фурина для контраста с ней всегда говорит «ты». Люмин тоже всегда говорит «ты», ибо в этом фанфике она маленький бесцеремонный демон. Дети Дома очага обращаются к другим так, как ожидается от детей. Нёвиллет говорит «вы» всем, кроме мелюзин, Люмин и — после обсуждения этого вопроса — Ризли. Сиджвин из вежливости обращается на «вы» к Нёвиллету, но на «ты» — к Ризли, поскольку тут у них слишком уж дружеско-семейные отношения. И Ризли, разумеется, обращается на «ты» ко всем, потому что ему плевать на формальности. Единственный, к кому он обращается на «вы» — Нёвиллет, опять же, до момента, когда они договорились отказаться от этого. Зачем я вам это рассказала? Ну, мне хотелось с кем-то поделиться своими муками, всё-таки тут больше 30 тысяч слов текста, который впитал в себя мои пот, кровь, слёзы и другие жидкости. (это просто цитата, не заостряйте на этом внимание, пожалуйста.) А ещё автор в конце добавил кучу заметок, и по-моему, они весёлые, и мне захотелось перевести и их тоже, но они получились слишком длинными и не влезли в «комментарии после части», поэтому я просто оставлю их здесь. Пользуясь случаем, сделаю то, что обычно не делаю: поблагодарю вас за прочтение. Спасибо! <3