По мотивам Войны за независимость США

- Алекс, мы можем и поговорить... если ты... так серьёзно настроен... Визгливо звучал его голос в тёмной комнате, окутанной напряжением и страхом самого Джона, всё старавшегося их не показывать. - Нет. Всё решено. Я знаю тебя, я не позволю тебе меня отговорить. - Но сын мой... мы можем всё решить! Мирно и спокойно, опусти-ка свой «фергюсон», и мы всё с тобой обсудим, обязательно. Он всё пятился назад, стараясь держаться как можно дальше от выставленного вперед штыка, блестевшего при свете, который пробирался тонким лучом сквозь зашторенное окно. - Прекрати эти глупые разговоры, я всю жизнь думал, что ты идеал, и равнялся на тебя, а ты... просто трусливая пустышка, готовая защищать до последнего свою жалкую, чёрную, колониальную душонку! - Кто позволял тебе так говорить? Пусть я не в том положении, но ты не должен забывать об уважении, юноша. Джон даже выпрямился и теперь казался будто выше него, со своей обычной позой: руки заведены за спину, а лицо выражает только недовольство. Как же это его бесит. Вот бы как-то убрать это самодовольное выражение с его лица. Алекс уже не контролирует себя, он тоже выпрямляется, расправляет плечи и, сжав винтовку в своих руках покрепче, переступает черту: он делает резкий выпад вперед. Он не осознаёт, что именно сделал. Он видит, как тело отца падает на пол, медленно, беззвучно, будто кто-то поставил мир на паузу, будто это происходит не сейчас, будто это воспоминание. Он отлично помнит, как наконец послышались его стоны боли, и время будто вновь стало течь как и всегда, как кровь лилась на пол, как отец тянул к Алексу руку, будто прося помощи, и как он лишь презрительно хмыкнул в ответ и отвернулся, чтобы этого не видел. Ещё он помнил, как спустя какие-то пару минут, будто ожидая именно этого, кто-то вошёл и стал говорить что-то у входной двери. Да, он отлично всё помнил, и как бы хотелось ему сейчас, чтобы никогда он не делал того выпада, чтобы он послушал тогда отца. Но прошлого не вернуть. Именно поэтому Алекс просыпается от очередного кошмара и, дыша так, будто только что пробежал марафон, надевает очки, уже по привычке. И долго смотрит куда-то вдаль, не видя ничего перед собой, кроме тянущего к нему руку отца и того блеска штыка при лунном свете.