a little bit harder now

Ooh, why you look so down, girl?

Told you I wanted you

Did the things you asked me to

Why you look so down, girl?

Now, you got feelings, right?

Usually, you're just so cruel (just so cruel)

Поздней ночью раздаётся стук в дверь, и Дима выдыхает одновременно и с сожалением — пришло его время, — и с облегчением — его время пришло. Всё это, конечно, безумно увлекательно, но отбрасывает к съёмкам битвы экстрасенсов и битвы сильнейших, вымораживает тем, что с этими людьми он бы даже не стал здороваться, да и больше половины из них вовсе до проекта не знал. Радует, что за Самантой тенью стоит её мать; Дима привык к тому, что малолетки до возраста согласия вешаются на него активнее всего, а Саманта под присмотром и имеет на двоих с матерью достаточно опыта в шоу, чтобы держать себя в руках. На пороге оказывается Слава — точно не тёмный, настолько не тёмный, что всем собой являет Диме полную противоположность; точно не часть съёмочной группы, и уж тем более не малолетка. Слава старше почти на десять лет, но опускает взгляд в порог, как будто пришёл признать свою вину. Дима уже знает, зачем он пришёл на самом деле. Просто думал, Славе не хватит смелости. Губы сами собой расползаются в ухмылке: Диме и смешно, и грустно. Слишком хорошо он знает таких, неспособных признать собственные желания, скрученных в спираль, взрывных. Вредящих себе и близким, лишь бы не поднимать взгляд. Не смотреть в зеркало. Дима пытается хотя бы внешне сбавить градус снисходительности и самодовольства; он знает: его улыбка и до операции, приведшей к клинической смерти, выглядела так, будто он сошёл с иллюстрации злой королевы из старых книжек прямо на ковролин номера в отеле. — Привет, Слав, — говорит Дима, но из дверного проёма не сдвигается. Он знает, что Слава боится. Боится и хочет, хотя в этот раз Дима даже не делал ничего: его демоны сыты, накормлены и отдыхают в тишине. Так что напоминать о том, что желание должно быть озвучено ясно (пусть даже не всегда — голосом), он не станет. Слава нравится ему, правда. Потерянный и потерявшийся, как он сам несколько лет назад. Так и не сумевший сказать «нет» тому, что от него ожидают. Слава продолжает шарить взглядом по полу, как будто ища там собственную причину прийти, надуманный повод, но его там нет, и Дима буквально видит, как ломается чужая воля под натиском естества. Слава поднимает глаза и спрашивает этим своим поставленным, напряжённым, ненастоящим голосом: — Я войду? Дима сдерживает смех изо всех сил. — А ты хочешь? У Славы снова начинают гулять желваки, и Дима всё же отстраняется со смешком. Его номер, как всегда, выглядит так, будто он выедет вот прямо сейчас. Инструменты спрятаны в чёрной сумке и не лежат на виду, на комоде только украшения, и Дима внимательно смотрит на реакцию Славы, который несмотря на весь актёрский опыт не может сдержать любопытства, бегая взглядом по поверхностям и разобранной постели. Здесь не горят свечи, на кровати не валяется отрезанная голова козла, да и сам номер выполнен в стандартных светлых оттенках. Дима и сам знает, что выделяется здесь чёрным пятном, но к этому он давно привык. Ничто не сравнится с тем, как пялились на него в Китае, как буквально поклонялись его способностям. Поклон, выйди вон. Слава сжимает и разжимает кулаки, не решаясь начать говорить, и Дима мягко захлопывает дверь и смотрит на часы. В целом, он мог бы и догадаться; сотрудники стучат под утро, а он не гадалка и способностями не смотрит никого на этом проекте. Когда Слава наконец решается посмотреть на него — ангельский взгляд светлых глаз, и правда, полная противоположность — Диму нехорошо прошивает. Он молчит, не собираясь помогать тому, кто сам расстилает дорогу в свой ад. Он не злой, кто бы что ни думал о чернокнижии, но и не спаситель; наспасался на пару жизней вперёд. — Дмитрий… — наконец начинает Слава, и тот закатывает глаза, резко обрывая. — Дима. Или Димка. Или Димас. Можно даже Димитрио. — Он мешает, он знает. Но раз Слава пришёл, то признал, что всё будет происходить на его, Димы, условиях. Слава теряется и снова явно бесится, стискивает зубы. Узкие ноздри раздуваются от ярости, он делает пару глубоких вдохов, но всё же — смиряется. — Дима. Дима прижимается спиной к стене и прячет руки на пояснице, дарит полную свободу действий своему не очень-то и неожиданному гостю. Слава подходит ближе, и он выше совсем немного, а в плечах ýже, и прежние угрозы физической расправой Диме, как бывшему боксёру, сейчас кажутся ещё смешнее. Славе к лицу йога, гимнастика и быть девочкой на шаре, а не грозить грозилкой всем подряд. Гибкий херувим. Диме такие нравятся, но знать об этом Славе не обязательно. Взгляд светлых глаз замирает на Диминых губах, и тот не может сдержать улыбки. Между зрачками будто пролетает искра, и зажатый как пружина Слава резко, почти что с явным щелчком распрямляется, бросаясь навстречу. Так кобра выстреливает всем своим телом из спирали, но та рассчитывает на неожиданность, а Дима, ну… Таких он знал. Потерянных в собственном естестве, заблудившихся, не разрешающих себе ничего, а потом срывающихся в один момент. Вот и Слава — срывается. Жадно впивается в чужую ухмылку, толкается языком, будто пытаясь взять верх, вот только они оба знают, кто ведёт. Дима поддаётся до поры, а следом сам тянет светлые ангельские волосы, вынуждая опуститься губами к своей шее. Через вязь татуировок засосы разглядеть тяжело, а Славе это нужно — Дима понимает. Откидывается затылком на стену и отдаётся ощущениям, а сам — высасывает, вытягивает это желание, эту страсть, не вызванную никакими демонами. Самую чистую. Слава дёргает его просторную футболку наверх и немедленно приникает губами к цифрам на ключицах. Диме почти смешно, но он знает эту ранимость и робость, так что закусывает губы, улыбаясь и позволяя языку прослеживать линии татуировок. В номере жарко — Дима выключил на ночь кондиционер и распахнул окно, чтобы напитаться энергией Марокко, — но испарина выступает на мышцах пресса не только от температуры. Слава собирает капли языком, и трудно поверить, что для него это впервые; только сонные инкубы шепчут Диме, что так оно и есть. Диме страшно интересно, что может предложить ему мужчина, почти сорок лет прятавшийся в шкафу, но он не спрашивает. Этот самый мужчина дёргает его шорты вниз вместе с бельём — на удивление, не задевает болезненно стоящий член, что добавляет только больше сомнений. Но демоны Еноха, подняв головы, смеются: первый, первый, первый. Слава, кажется, растоптав остатки гордости, утыкается носом в паховую складку и жадно вдыхает. Дима позволяет ему насладиться собственным грехопадением, собственной правдой, хоть чем-то настоящим в его идеальной, правильной, херувимской жизни. А затем позволяет и посмотреть. Слава отстраняется на доли секунды, жадно облизываясь, и вдруг замирает, глядя на гладко выбритую мошонку. Вернее, на следы швов на ней. Крепко стоящий член не оставляет сомнений в том, что швы эти никак не помешают засадить Славе по гланды, но тот всё равно смотрит как будто слегка испуганно, как если бы применил эту боль к себе. Дима закатывает глаза и вплетает пальцы в мягкие светлые волосы на макушке — не тянет к члену, но вынуждает поднять лицо и посмотреть в глаза. Улыбается тонко. — Захочешь — подарю тебе свою книгу, оттуда узнаешь. А затем сам размазывает предэякулят по чуть распахнутым губам, направляя член Славе в рот. В конце концов, за этим он и пришёл. Давно у Димы не было девственников. Это ещё круче, чем девственницы; такие жадные, такие откровенные. А Слава и вовсе зрел почти до сорока. Дима глубоко толкается, не щадя его горло; он хотел бы пошутить, что это на один раз, но даже если это и так, дело совсем не в этом. Он слишком хорошо чувствует партнёров и партнёрш. Начинается вот это, трёхнедельное. Славе нужно, чтобы ему затолкали член в глотку. Чтобы это был кто-то, вроде Димы. И он заталкивает, игнорируя и пошлые булькающие звуки, и чужое удовольствие. Как только он чувствует, что Слава справляется, начинает трахать его в глотку. Шрамы здесь не помеха. Ангельские синие глаза распахиваются, когда Дима входит глубже, удерживая Славу за волосы, и всё же закрадывается сомнение, правда ли это впервые для Славы. Отдышавшись, Дима гораздо бережнее снимает Славу со своего члена и тянет наверх, наконец впиваясь поцелуем в губы. Не то чтобы необходимость, но благодарность. Одновременно он тянется ладонью Славе в брюки, только чтобы с разбегу нащупать влажное пятно. Тянет посмеяться, но не смешно. Открыть себя и свои желания, когда у тебя семья и дети — как правило болезненно. Но не проблема Димки. Как и оргазм партнёра теперь, очевидно. — Не думал, что тебя настолько кинкует унижение. Слава задерживается всего лишь на пару секунд, прежде чем оттолкнуться от него и нервно поправить пиджак, а потом без слов выместись из номера. Дима натягивает шорты и вытирает с губ следы чужих жадных поцелуев.

***

Через пару часов к нему стучатся Тёмные. Последняя запись интервью перед концовкой, и он вздыхает с облегчением, полностью погружённый в мысли уже только о своей тату-мастерской в Тольятти, о брате, о собаках и премьерном альбоме. Вещи в аэропорту он держит по-прежнему заторможено, задумчиво плетётся в самолёт, проходит к своему месту и поднимается на носках, заталкивая кожаный рюкзак со всей самой важной атрибутикой наверх. Закончив, он встречает ясный, жадный синий взгляд. Слава сидит на соседнем месте, и Дима не может не улыбаться.