Взрываться весне

      В комнате горел только ночник, в углу монотонно гудел увлажнитель воздуха. На детской кроватке в самом уголке расположились несколько мягких игрушек. — Паша! — девушка прошла по комнате, вышла в коридор и завернула в другую комнату, — пойдем спать, пожалуйста. — Ну маам, — ребенок появился в коридоре и жалобными глазами посмотрел на мать, — я хочу еще мультики посмотреть...       Девушка выдохнула немного разочарованно, прикрыла глаза и потерла виски. Мальчик стоял, обнимая мягкую игрушку-динозаврика, и с надеждой смотрел на мать. Он очень скучал — мама не могла проводить с ним столько времени, сколько было необходимо ребенку пяти лет. Однако назвать ее плохой матерью было нельзя, она проводила все свободное время с сыном, была с ним на каждом дне рождения, знала обо всем, что нравилось мальчику. К тому обязывало и вечное отсутствие отца рядом. Все же слишком тяжело строить семью и растить ребенка, когда и мама, и папа служат на благо Родины... — Сынок, я очень скучала по тебе, — Виктория присела на корточки рядом с сыном и взяла его за маленькую ручку, — давай я сделаю тебе какао, мы почистим зубки и пойдем спать?       Мальчик лишь с улыбкой кивнул и прошел вместе с мамой в кухню, где занял место за столом. Дома Виктория практически не появлялась, да и гостей никогда не звала. На службе близкими друзьями не обзавелась, не близких звать не хотелось, а школьные друзья остались в родном городе. Так и получалось, что никто толком не видел ее вне службы, никто не знал ее иначе, как офицера. — Держи.       На кухонный стол опустился стакан с какао, который был очень быстро опустошен. Теперь мальчик не сопротивлялся идее идти спать — быстро почистил зубы, переоделся в любимую футболку для сна, лег в кровать и накрылся одеялом. — Мааааам, а расскажи что-нибудь про службу вместо сказки. — Ты еще маленький, Паш... — Ну маам, я не маленький. Я все про службу знаю, мне интересно, — с ноткой обиды проговорил он, — вы же делаете хорошие дела для людей. Почему я маленький, чтобы слушать о хороших делах? — Ну ладно, но обещай, что быстро уснешь. — Честное офицерское, — шутливо произнес мальчишка и повернулся на бок.       Девушка поправила одеяло, с улыбкой посмотрела на сына, дала ему в руки мягкую игрушку, а сама села рядом. Что можно было рассказать заинтересованному в войнушках мальчишке? Ничего не приходило в голову. Однако мальчик так устал за день, проведенный в играх с мамой, что за те полминуты, пока Виктория размышляла о службе, уже начал засыпать, и она, еще секунду поразмыслив, начала. — Засыпай, и не слушай грохот, дитя... — ее рука легла на плечо мальчика, поглаживая, голос ее был тихим, спокойным и размеренным, — и не бойся толпы — они просто играют. Мальчик заворочался и прикрыл глаза, притягивая к себе руку матери. — Взрослые дяди — они это шутя... — помедлив секунду, продолжала девушка, — они бросят оружие, а пока притворяются. Укрывайся и досчитай до ста, обнимая всех плюшевых мишек, — чуть громче и увереннее проговорила Лазарева, после чего голос снова стал тише, — солнцу с утра вместе с нами вставать над всеми теми, кто друг друга не слышит.       Мальчик сонно открыл глаза, улыбнулся матери и снова закрыл их. Он уже толком не разбирал смысла того, что говорила мать, ему, как и любому ребенку, важен был лишь голос. Виктория стала говорить чуть тише, сама зная смысл своих слов. — Открою тайну и станет легче, — она улыбнулась и понизила голос еще, — это не кровь, это просто кетчуп. Солдат лежит — он живой, не бойся. Актер массовки — кричит и бьется, — она снова заговорила громче, — а на утро все они станут мириться, будто счастливые дети, скрестив мизинцы. Засыпай, уже поздно. Не злись на заигравшихся взрослых.       Мальчик уже спал, а Виктория все продолжала. Она думала о муже. Сегодня он должен был вернуться домой, но стрелка часов уже подбиралась к одиннадцати, а его все не было рядом. Пусть Виктория и боевой офицер, но она также женщина, жена и мать, а потому то, что муж даже не написал, очень настораживало. — Да нет, это не по-настоящему, это ведь салют у соседей, клянусь, — ее голос остался громким и она осеклась лишь тогда, когда сын перевернулся с боку на бок, — игрушки твои все спят уже в ящиках. Вырастешь — в фильмах увидишь войну...       Ей было грустно. В груди это чувство разливалось, будто пятно нефти в воде, поглощая все больше и больше, отравляя. Безобидные на первый, невнимательный и невдумчивый, взгляд слова, которые так тихо произносила Лазарева, значили гораздо-гораздо больше. И кому, как не Виктории, это понимать? Это сейчас она Виктория — мать своего ребенка, жена своего мужа, дочь своих родителей и просто Вика, обыкновенная девушка. Но когда муж вернется с работы, когда приедет ее мать, она снова станет Викторией Витальевной Лазаревой под боевым псевдонимом Дана, подводным диверсантом-разведчиком, специалистом по профайлингу, жестоким бойцом, который защищает безопасность страны. Все это она делает на благо, но иногда задумывается о том... Что, если вдруг что-то пойдет не так? Ее сын, маленький Пашка, который сейчас так мило сопит рядом, останется совсем один. Каждый раз она осекается — у Пашки есть отец, он позаботится о сыне, но тогда должен будет отказаться от любимой работы. Работа... Он все еще не написал, не позвонил, никак не обозначил себя, домой не пришел, а время все подкрадывалось к полуночи. — Задолго до вторжения вражьего, проверено потерянными генами... — Дана села на пушистый коврик у кровати и поджала к себе колени, не убирая рук от сына, — семена в заголовках и гаджетах будут в теплицах ума сеять ненависть...       Ненависть. Вот, что она испытывала каждый чертов раз, когда муж задерживался и не сообщал, почему. И она, конечно, понимала его — сама офицер, как-никак — но и ее по-человечески можно понять. Сейчас она даже проверить телефон не могла — руки заняты сыном. А может, то и к лучшему... — И это самый первый открытый фронт, задолго до того, как вырвется крик, — Виктория говорила еще тише, чем до того, и смотрела куда-то на противоположную от кровати стену, — а тот, кто ведет на убой народ — тот давно проиграл себе внутри.       Эти слова Виктория никогда не относила к кому-либо из своих коллег или начальников. Ее командование всегда было справедливым, принимало исключительно верные решения столько, сколько она помнила себя на службе. За столько лет службы ни в ее подразделении, ни в подразделении ее мужа не было ни одной спорной ситуации. Задержки с работы, частые командировки, внезапные подъемы и вызовы не в счет, все это — специфика их работы. Такая вот работа у них — Родину защищать... — Когда-то мы научимся читать жизнь, — девушка улыбнулась и погладила сына по голове, заправляя за ухо прядь коротких русых волос, — и после агонии поймем, как было бы правильней. Но ты хоть попытайся простить нас, ведь мы снова не справились...       Отчего-то в горле встал ком, а в груди разлилась тревога. Вика вспомнила, сколько раз она могла не вернуться домой, сколько раз она и ее муж попадали в опасные ситуации. Бесспорно, это они выбрали такую службу, только вот решение обзавестись ребенком пусть и было осознанным, но им явно стоило подумать еще. Нельзя вот так привнести в этот мир маленькое существо, которое из-за родителей познает жестокость всего вокруг. И это неизбежно. Конечно, думать о смерти хотелось в последнюю очередь, но вот травмы на работе были нормой, и глупо полагать, что мальчик не видел, как мама приходит домой, прихрамывая, а папа потирает выбитое на службе плечо.       По щеке Виктории скатилась слеза. А ведь и правда, малыш все уже понимает. В пять лет ребенок, как губка, впитывает все, что слышит от мамы и папы. А еще в таком возрасте ребенок очень восприимчив к эмоциям, в особенности к негативным. Благо и Виктория, и ее муж умели отделять личное от рабочего и дома быть просто любящими родителями. Ее удручало, что она пропускает все самые важные моменты жизни сына, что его отец, как и мама, не может позволить себе полной отдачи воспитанию ребенка. А мальчик будто все понимал и почти никогда не винил. Виктория оглянулась на стену у двери, на которой висели несколько детских рисунков. Некоторые были сделаны карандашами, некоторые красками, некоторые фломастерами, но неизменной всегда оставалась центральная композиция — женщина, мужчина и мальчик на фоне моря, в котором плавают кораблики. Все люди улыбались, и пусть рисунок был немного неаккуратным, на нем четко угадывались мама, папа и Пашка. Внизу каждой картины стояла подпись : "Мама, папа, я — счастливая семья". Мать Виктории говорила, что Паша велел написать это на каждой картине и, поскольку сам писать пока почти не умел, строго следил за тем, как с задачей справляется бабушка.       Вика оторвала одну руку и взяла с тумбочки свой, переведенный в беззвучный режим, телефон. Экран вспыхнул, высвечивая точеные черты лица и освещая комнату, на нем загорелось уведомление о пропущенном звонке и смс-сообщении. И пусть Вика и ждала звонка или сообщения мужа, она выключила телефон, убирая его обратно. Она и так слишком мало времени проводит с сыном, нельзя даже сейчас отвлекаться на телефон. Девушка тряхнула головой, вспомнила на каком моменте остановилась и снова взгрустнула. — Ты в своей же проснешься спальне, в сироту посвящён осколком, — еле слышно сказала она, смахивая слезу, — мы тебя в эту жизнь позвали, не успев осмотреться толком. И правда. Они с мужем ведь и не слишком планировали. Вернее, планировали, но точно не в тот момент. Они были уж очень молоды. — Кому жизнь показалась сложной внутри детских остались игр, где за деньги сойдет подорожник и тот главный, чей больше калибр, — грустно продолжила Виктория, отмечая про себя, насколько же слова все же соотносятся с реальностью.       Грудь сдавило то ли от неудобного положения, то ли от смысла произносимых слов. Сколько жизней губят и спасают солдаты? Не существует, наверное, числа, описавшего бы масштабы в полной мере. — Я прошу, никогда не вини их, спрятавшихся от мира в войнушках, — Вика протянула руку ближе к сыну и снова не то погладила, не то поправила одеяло, — с ними нам, как с душевнобольными — опекать и придирчиво слушать. Наша смерть для них — необходимость, — с грустью и почти беззвучно добавила Лазарева, — им мерещится, будто поможет к пустоте от потери любимых посочней приложить подорожник.       Как бы ей хотелось, чтобы сын по-настоящему понял все, сказанное за последние несколько десятков минут его матерью. Чтобы ее сын никогда, никогда не говорил плохого о ее работе, о работе своего отца... Отец хочет, чтобы мальчик в будущем стал моряком, а Паша уже несколько лет читает, точнее, старательно рассматривает, книжки про море и суда, любит книжки про подвиги, про военных. Настоящий мальчишка. — И не мсти им. Тебе, к сожалению, результат чьей-то мести известен…       Виктория вспомнила, как однажды она вернулась с работы домой и долго-долго объясняла сыну, кто такие плохие дяди, с которыми мама борется на работе, что это глубоко несчастные люди и делают они часто все лишь потому, что их самих когда-то обидели. Мальчик тогда все понял и сказал, что он никого не обижает и сам не обижается на чужие шутки, потому что думает по-другому. — Перелом института отмщения будет самой значительной местью... — помедлив и смахнув соленую дорожку с щеки, она продолжила, — пробил час оттолкнуться от пристани, мы оставим лишь краткий эпиграф: " Не играй в представителя истины. В мире есть и другие игры..."       С последними словами из груди будто бы выбили весь воздух и Виктория заплакала. Почему-то именно сегодня ей было особенно тяжело — слишком много рабочих и домашних дел нужно было решить. А еще она так мечтала, что сегодня муж придет с работы домой и они вместе уложат Пашу спать, что посидят потом на кухне за чашкой чая или бокалом вина и обсудят все, что накопилось за такое долгое время. Но на часах уже была половина двенадцатого, а дома муж так и не появился, хотя должен был уже давно.       Грустно вздохнув, Виктория поднялась с пола, поправила сыну одеяло, проверила, насколько крепко он спит. Застыла на несколько секунд, любуясь отцовскими чертами лица, отразившимися на мальчишке. Взяла с тумбочки телефон и, в последний раз обернувшись, вышла. В квартире было холодно, и каждая мелочь напоминала нечто холодное, морское и тяжелое. Многое напоминало и о муже, и о матери, и о ее собственной службе. Даже единственная фотография с коллегами откуда-то появилась. Девушка прошла в их с мужем комнату и присела на пустую кровать. Грустно отчего-то было. Тут она вспомнила про сообщение и звонок. Наверняка это он, он хотел сказать, что уже едет! Экран снова вспыхнул, осветив еще более темную комнату и лицо хозяйки. Но звонок был не от мужа. Работа... Именно в этот момент ей позвонили, прерывая изучение прошлого звонка. — Слушаю. — Привет, Вик, — это был ее муж, просто звонил почему-то с чужого номера. — Привет, — она неосознанно расплылась в улыбке, — ты почему еще не дома? Пашка уже спит. — Вик, я... — мужчина стушевался и замолчал, хотя впрочем и говорить ничего было не нужно. — Куда и насколько? — безучастно, а на деле чуть не плача спросила девушка. — Мурманск, атомная подлодка, проект 264. Я не знаю, на долго ли... Вик, — мужчина улыбнулся, надеясь, что она почувствует это через экран, — я очень люблю и тебя, и Пашу, но ты же понимаешь... — Служба. Что тут сделаешь. Есть такая работа — Родину защищать...