Как черная душа полюбила кроваво-красную

Тьма была абсолютной, и казалось, она поглотила всё, не оставляя шанса свету. Но в один миг эту тишину разорвал оглушительный треск разбитого стекла, вой автомобильной сигнализации и испуганные крики. И как стало известно потом, этот хаос был недолгим — его тут же заглушили падающие, будто с облегчением, дождевые капли. И снова погружение во мрак, который, однако, начал рассеиваться, позволяя увидеть ужасающую реальность. Осколки стекла, раскаты грома, запах бензина и тела, окрашенные в кроваво-красный. Вой сирены пронзил воздух, а затем исчез, уносящая это кошмарное зрелище за пределы сознания, за закрытые ресницы. Мир вокруг перевернулся в одно мгновение. Только что была одна картина, а теперь — совершенно другая. Словно кто-то резко сменил кадр в человеческом сознании. Темнота отступила, уступив место голосам, что витали в воздухе. Свет ламп, белые стены, назойливое пиканье приборов, и ни капли дождя, ни следа того, что было секунду назад. Стоило лишь моргнуть, закрыть глаза, и вот уже разворачивается новая сцена, как в старом немом кино. Серый потолок, занавески, плотно задернутые, что отсекали солнечный свет, погружая комнату в вечные сумерки. Вместо привычного, укрывающего одеяла, тело ощущало лишь тонкое покрывало, не способное согреть ни кожу, ни душу. И вот, глаза снова открылись. Казалось, перед ними промелькнули три совершенно разные человеческие жизни, три судьбы, но это была одна и та же душа, что прошла через все эти события, оставив в себе их отпечаток. Шоен медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, откинул покрывало, что как обычно было лишь холодным, безжизненным куском ткани. Босые ноги коснулись пола, и парень замер на краю кровати, измученным взглядом глядя на пустые пластинки от таблеток. Желания идти на кухню не было никакого, но головная боль оказалась сильнее, и с трудом поднявшись, Шоен двинулся прочь из почти пустой комнаты. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией в висках, будто кто-то методично вбивал гвозди в череп. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему бодрым. Эти таблетки, лишь приглушали симптомы, но не лечили саму причину. Причина, которая сейчас казалась такой далекой и одновременно такой близкой, как этот проклятый холодный пол под ногами. Он прошел мимо шкафа, не глядя на разбросанную одежду, ведь это было неважно. Сейчас важно было только добраться до кухни, до спасительной пластины таблеток. Комната выглядела огромной, пустой, как и его собственное существование в последнее время. Только кровать, шкаф и эта давящая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и стуком сердца, что, казалось, тоже устало. Кухонная дверь была совсем рядом, но каждый шаг к ней превращался в настоящую пытку. Голова раскалывалась, тело ныло, и путь от кровати до спасительной порции таблеток был как преодоление марафонской дистанции. Пластинка, таблетка, глоток воды — вот и все, что требовалось. Когда лекарство наконец начало действовать, тупая боль отступила, уступая место облегчению. В руке молодого человека почти сразу появилась сигарета. Табак стал его вторым спасательным кругом, верным товарищем, от которого Шоен так и не смог отказаться после той трагедии, что навсегда изменила его жизнь. Парень опустился на холодный пол в углу, куда солнце так и не добралось сквозь плотные занавески. Уставившись в потолок, Шоен и вовсе застыл, словно безжизненная кукла. Он не хотел ни дышать, ни говорить, лишь безмолвно погружался в свои мысли, пытаясь найти хоть какой-то смысл в окружающем его мире. Внезапно тишину разорвала назойливая вибрация телефона. Этот противный, раздражающий звук, такой же, как и тот, кто каждые пару дней напоминал о себе сообщениями. Шоен с усталым вздохом поднял мобильник. На экране высветилось знакомое: «Привет, ты дома? Я зайду к тебе?». Но отвечать не было ни сил, ни желания. Вместо этого Шоен просто выключил телефон и уложил его на привычное место на полу. — Отвали! — прохрипел парень, снова делая затяжку. Час или два Шоен просидел в углу, погружённый в свои мысли. Время для него потеряло всякий смысл, и он даже не заметил, как за окном стемнело. Вернувшись в кровать, Шоен взял в руки телефон, и его взгляд снова наткнулся на выпуск новостей пятилетней давности. На экране мелькали кадры жуткой аварии, что унесла жизни трёх человек. Сердце Шоена сжалось, когда он увидел разбитый автомобиль, что был раскорёжен и брошен на обочине дороги. Многие тогда говорили, что погибла целая семья, но правды никто не знал. Стоило Шоену прикрыть глаза, как перед ним снова всплывала эта ужасная картина. Темнота, просторный салон, улыбки родителей и мирное сопение младшей сестры. Тогда, в тот самый момент, по радио играла какая-то песня. Он помнил, как она звучала, но слова, мелодия — всё ускользало, будто песок сквозь пальцы. И вот, когда казалось, что всё вокруг наполнено счастьем и безмятежностью, эта идиллия разбилась вдребезги. Грохот стекла, пронзительные крики — и всё, что осталось от того счастливого момента, от той счастливой беззаботной жизни. Резкий, настойчивый звонок дверного звонка вырвал Шоена из тягучих объятий сна. Он даже не заметил, как провалился в дрему, и теперь казалось, что проспал всего пару часов. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался тусклый, болезненный лунный свет, а звонок, трещал без умолку, требуя его внимания. С трудом повинуясь этому назойливому зову, Шоен поднялся и побрел к двери, которая уже сотрясалась от яростных ударов кулаков. Щелкнул замок, и, распахнув её, парень встретился взглядом с юнцом, запыхавшимся и застывшим на пороге его квартиры, с глазами, полными какого-то странного и незнакомого блеска. — Слава богу, я думал ты помер! — на одном дыхании сообщил незванный гость. — Я же просил не приходить. — А еду кто тебе приносить будет? Ты же из дома почти не выходишь, — раздраженно заметил тот, пересекая порог дома. — Лоер! — позвал Шоен, вот только юноша не желая слушать протесты, уже затащил за собой пакеты с продуктами. Он не был другом Шоена, по крайней мере, не в том смысле, как это понимается сейчас. Возможно, когда-то давно, до того, как жизнь дала трещину и пошла наперекосяк, их пути пересекались иначе. Шоен часто ловил себя на мысли: почему этот человек до сих пор рядом? Почему не ушел, как это сделал родной брат, после той самой, переломной трагедии? Но на этот безмолвный вопрос, что так часто рождался в его душе, ответов, как правило, не было. — Ты ел? Если нет, давай поедим вместе? — машинально спросил парень, уже принявшись разбирать пакеты. Вот только ответом послужили не слова а легкий хлопок двери, что заставил Лоера обернуться. Юноша быстро окинул взглядом комнату, но хозяина нигде не было видно, тот только ушёл, оставив гостя наедине с четырьмя стенами. — Шоен! Шоен медленно брел по тротуару, но казалось, что он не просто задумался, а словно растворился в своих мыслях, став призраком, не желающим принимать обыденность человеческого существования. Осенний ветер, пронизывающий до костей, не достигал его, скрытого тела под плотной тканью худи. Накинув капюшон на свои темные пряди, парень двинулся дальше, стремясь уйти от рева машин, от назойливого Лоера и, что самое главное, от самого себя. Он хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, стать неосязаемым, как его мысли. Но тело, это неуклюжее, материальное тело, продолжало нести его вперед, по этому серому, мокрому асфальту. Каждый шорох листьев под ногами, каждый отблеск луны на лужах, все это казалось ему слишком реальным, слишком навязчивым. Шоен закрыл глаза на мгновение, пытаясь укрыться от этого мира, но даже в темноте его преследовали образы, звуки, ощущения, которые парень так хотел забыть. Он не знал, куда идет, и это было единственное, что приносило ему некоторое облегчение. Отсутствие цели, отсутствие направления — это было похоже на свободу. Свободу от ожиданий, от требований, от самой необходимости быть кем-то. Шоен был просто призраком, идущим по улице, и этого было достаточно. Или, может быть, недостаточно. Эта мысль, как холодный укол, пронзила его, и он остановился, глядя на окна многоэтажек. Взор пробежал по окнам, а после остановился и на пустых крышах. В голове не успела сформироваться мысль, как Шоен уже шел к круглосуточному магазинчику. На последние деньги, что нашлись в кармане, парень купил бутылку крепкого алкоголя. С этой ношей молодой человек направился к одной из новых, высоких построек. Здание еще не было до конца готово — зияли пустые оконные проемы, отсутствовали двери, но его каркас уже уверенно тянулся к черному ночному небу. Шоен не торопился, и этаж за этажом, поднимался все выше, пока, наконец, не оказался на самой крыше. Вот Шоен, наверху. Ветер, еще не остывший от дневного солнца, трепал его волосы, принося с собой запахи города — выхлопные газы, пыль и что-то неуловимо сладковатое, возможно, от ближайшей пекарни. Шоен огляделся. Внизу, под ним, раскинулся город, мерцающий тысячами огней, как россыпь драгоценных камней на черном бархате. Высотки, которые еще недавно казались ему неприступными гигантами, теперь были лишь игрушечными коробками. Парень присел на край бетонного парапета, что еще не был до конца отделан, и открутил крышку бутылки. Первый глоток обжёг горло, но это было приятное жжение, отвлекающее от навязчивых мыслей. Шоен не думал о том, зачем пришел сюда. Просто шел. Просто делал. Как будто тело само знало, куда ему нужно. Может быть, он искал тишины, которой так не хватало внизу, среди вечного шума и суеты. Или, может быть точку, с которой все казалось бы меньше, проще, понятнее. Шоен сделал еще один, потом еще один глоток. Городские огни, будто акварельные мазки, начали расплываться, сливаясь в причудливые, ускользающие узоры. Парень закрыл глаза, отдаваясь на милость ветру, что играл с его волосами, унося прочь все лишнее, все то, что давило. Здесь, на этой крыше, он был один на один с собой, с этим огромным, равнодушным миром, который, казалось, забрал у него всё. Семью, друзей… и вот теперь, забирает и его жизнь. Еще один глоток крепкого напитка, и с губ сорвалось тихое шипение. Как он докатился до этого? Почему сидит здесь, пьет, а сердце ноет так, что хочется вырвать его из груди? Потому что это и вправду невыносимо больно — остаться никому не нужным. — Мама… папа… — выдавил Шоен, чувствуя как каждый удар сердца отдавался тупой, ноющей болью, напоминая о пустоте, что образовалась там, где раньше были тепло и смех. Он вспоминал их лица, их голоса, их прикосновения — всё то, что теперь казалось таким далеким, почти нереальным. Мир, который когда-то казался ему домом, теперь стал чужим, враждебным пространством, где для него не было места. — Сестрёнка… простите меня! — прошептал Шоен снова поднимая бутылку. Как ни странно, алкоголь и впрямь подействовал. На душе стало легче, будто кто-то на секунду приоткрыл окно в душной комнате. Но это облегчение было мимолетным, лишь мгновение, в которое ворвались давно забытые, но такие любящие воспоминания. Вот смех совсем юной сестры, звонкий и беззаботный, когда Шоен катал её на своей спине, представляя её прекрасной принцессой. Вот пение матери, раздающееся по всему дому, когда та затевала уборку, превращая рутину в маленький праздник. Вот наставления отца, тихие и мудрые, произнесенные после долгого рабочего дня, полные заботы и надежды на будущее. Но этого уже нет. Ничего нет. Лишь эхо прошлого, болезненное и прекрасное, которое алкоголь на мгновение выпустил на свободу, чтобы потом с еще большей силой захлопнуть в клетке забвения. «Если их больше нет, то и мне здесь не место», — с этой мыслью, отставив бутылку, Шоен выпрямился, позволяя промозглому осеннему ветру обнять себя. Взгляд вновь скользнул по тусклым городским огням, по проезжающим машинам, по спешащим куда-то людям, и лишь потом он сделал несколько шагов к краю крыши. Шоен остановился, вглядываясь в темноту, что сливалась с его собственным внутренним мраком. Ветер трепал волосы, словно пытаясь удержать его, вернуть к жизни, но его слова были пустыми. Жизнь потеряла смысл, когда Шоен потерял тех, кто делал её такой. И теперь, стоя на краю, парень чувствовал лишь одно — непреодолимое желание раствориться в этой темноте, стать частью забвения, которое так настойчиво звало его. Шоен закрыл глаза, вдыхая последний глоток холодного воздуха, и сделал еще один шаг. В тот миг, когда юноша уже готов был отдаться бездне, раствориться в стремительном падении, резкий, оглушительный грохот разорвал тишину. Дверь, ведущая на крышу, распахнулась с такой силой, будто её выбили с петель. Шоен отшатнулся от края, инстинктивно отступая назад, а взгляд тут же метнулся к фигуре, появившейся в проёме. Перед ним возник человек с растрёпанными, словно взлохмаченными ветром, тёмными прядями волос, что с пучком белых, будто испачканными краской, вкраплениями падали на глаза. Его футболка была порвана в нескольких местах, на руках и шее виднелись бинты и пластыри, а кожу покрыло синяками. Но самым поразительным было не это, а ухмылка незнакомца, а следом за ней — кровь. Много крови, пропитавшей одежду, застывшей на коже, застывшей на его губах. Неизвестный замер, вперив взгляд прямо в Шоена, а тот, в свою очередь, не мог отвести глаз от этой жуткой картины. Шоен почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от страха, нет, скорее от какого-то первобытного, необъяснимого ужаса, смешанного с любопытством. Этот человек был воплощением хаоса, вырвавшимся из самой преисподней, и его появление здесь, на краю пропасти, казалось не случайным. Шоен, ещё секунду назад готовый шагнуть в пустоту, теперь ощущал, как его тело напряглось, как каждый мускул приготовился к чему-то, что могло последовать за этим молчаливым противостоянием взглядов. Что привело этого человека сюда? Почему он появился именно в этот момент? И что, черт возьми, означала эта кровь? Шоен не мог ответить на эти вопросы, но чувствовал, что его собственное падение, его собственное растворение в бездне, было прервано не просто так. Это было вмешательство, резкое и жестокое, вырвавшее его из объятий забвения и бросившее лицом к лицу с чем-то, что, возможно, было ещё более пугающим, чем сама смерть. — О-о, здорова! — вдруг вскрикнул тот с усмешкой, заставив Шоена вздрогнуть. — А? — Тебе помочь умереть? — машинально спросил незнакомец с ухмылкой, что растянулась неестественно широко. В тот же миг воздух вокруг Шоена сгустился до такой степени, что парень почувствовал, как перехватывает дыхание. Парализованный, он смотрел на человека в окровавленной одежде, на эту жуткую улыбку, и понял, что это не страх. Это было что-то иное, нечто настолько чуждое и мощное, что Шоен не мог подобрать ему названия.