Апофеоз падения

Он нашёл его в эпицентре разрушения, которое Лабберт сотворил из самого себя. Он восседал на паркете, словно падший монарх на руинах своего королевства, и воздух вокруг него был густым, почти осязаемым от испарений джина и того особого, сладковатого запаха начавшегося распада личности. Его приветствие было отравленной стрелой, обёрнутой в бархат сарказма. — Зверь мой, — прошелестел он, и его взгляд, мутный, как стекло старой бутылки, поймал Эриха в фокус. — Мой гладиатор, вернувшийся с арены с победой. Иди же сюда, раздели со мной эту восхитительную агонию бытия, я налил тебе забвения в стакан. Каждое слово было пропитано пьяным, звенящим весельем, и это веселье было страшнее любых слёз. Эрих шагнул вперёд, и его огромное тело двигалось с осторожностью сапёра, приближающегося к нестабильному механизму. Он видел всё: и липкие разводы на полу, и дрожание рук, и тот безумный, отчаянный блеск в глазах, который был хуже полной бессознательности. Он опустился на колени, вдыхая эту отравленную атмосферу, и его душа корчилась от диссонанса между образом Лабби — хрупкого, чистого божества в его сознании — и этой грязной, хохочущей оболочкой. Но любовь была сильнее брезгливости. Любовь была болезнью, куда более страшной, чем алкоголизм. Он обнял его, прижимая к своей груди, пытаясь силой своей любви вытеснить яд. И в ответ на эту нежность, тело Лабберта ответило так, как только и могло — предательством. Эрих почувствовал, как под его ладонями спина Лабберта выгнулась дугой, как короткий, глубокий спазм прошёл по его телу. Изо рта Лабберта вырвался сдавленный, булькающий звук, и следом за ним — горячий, густой поток полупереваренной пищи, смешанной с алкоголем. Эта масса ударила Эриху в плечо и шею, обжигая кожу, стекая под воротник олимпийки омерзительными, комковатыми ручьями. Запах был невыносим — едкая смесь кислоты, джина и чего-то неопределённо-сладкого. Эрих замер, позволяя этому случиться, принимая это как неизбежную часть ритуала. А Лабберт, вместо стыда или шока, лишь сильнее прижался к нему, начиная мелко, конвульсивно хихикать. — Ой... кажется, я переполнен... тобой, любовью и... вот этим, — пробормотал он и начал медленно, почти интимно тереться щекой о забрызганное плечо Эриха, размазывая рвоту, превращая их объятия в нечто чудовищное. Это движение перешло ниже, его бедро начало ритмично притираться к ноге Эриха, и сквозь слои отвращения Эрих почувствовал нечто новое. Резкое, обжигающее тепло, что хлынуло из Лабберта, мгновенно пропитывая его собственные джинсы. Это была не испарина. Это была моча. Обильная, горячая, с острым, животным запахом аммиака, который прорезал всё остальное зловоние. Он мочился прямо на Эриха, не переставая своего медленного, трущегося движения, и тёмное, постыдное пятно расползлось по ним обоим, как чернильная клякса на священном тексте. Этот акт окончательного физиологического унижения, кажется, доставил Лабберту какое-то высшее, извращённое наслаждение. Его смех стал громче, переходя в икоту, и это сотрясение вызвало вторую волну. Новый поток рвоты, на этот раз более жидкий и жёлчный, хлынул из него, заливая грудь Эриха, подбородок Лабберта, их сплетённые руки. Он забрызгал всё, превращая сцену в апофеоз падения. Теперь Эрих был полностью покрыт продуктами распада своего божества. Он сидел в луже из рвоты и мочи, держа на руках источник этого хаоса. И тогда он заметил. Сквозь мокрую, прилипшую к телу ткань шорт, там, где только что происходило это унизительное трение, медленно, но неопровержимо наливалась жизнью плоть. У Лабберта был стояк. Твёрдый, очевидный, постыдный в своей неуместности. Этот последний штрих не вызвал в Эрихе гнева. Нет. Он вызвал лишь глухую, вселенскую скорбь и странную, тёмную решимость. Он принял всё. Он позволил осквернить себя. Он выдержал. Он всё ещё любил. И теперь, как верховный жрец, который принял все грязные жертвы, он должен был очистить свой осквернённый алтарь. Он отстранил от себя Лабберта, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли осуждения — лишь бездонная усталость и любовь, похожая на приговор. Он поднял его на руки, и его движения были преисполнены не ярости, а фатальной необходимости. Он понёс это измазанное, униженное, но всё ещё обожаемое тело в ванную, туда, где вода должна была смыть грехи, даже если для этого придётся почти утопить грешника. Ванная комната встретила их холодом белого кафеля и стерильным блеском хрома. Этот ледяной, почти операционный покой был оглушительным контрастом тому хаосу, что Эрих принёс в своих руках. Он не бросил Лабберта в ванну. Вместо этого он, удерживая его одной рукой, зажал слив в раковине и до упора вывернул кран холодной воды. Оглушительный, яростный напор заполнил тишину, и пока фарфоровая чаша наполнялась до краёв ледяной прозрачностью, Эрих смотрел на отражение в зеркале: на своё лицо, искажённое болью, и на лицо Лабберта — растерянное, испачканное, с остатками идиотской улыбки, которая теперь казалась гримасой ужаса. Вода достигла края. И тогда Эрих действовал. Он схватил Лабберта за густые, слипшиеся от пота и рвоты волосы, дёрнул его голову назад с силой, от которой тот коротко взвизгнул, и без всякого предупреждения окунул его лицом в полную раковину. Мир для Лабберта взорвался ледяным шоком. Вода ударила в ноздри, в открытый от удивления рот, заполнила уши. Инстинкт заставил его дёрнуться, его ноги засучили по полу, руки вцепились в каменные предплечья Эриха, но хватка на его волосах была подобна стальному обручу. Эрих держал его так, считая удары собственного сердца, пока паническое барахтанье не начало ослабевать. Он выдернул его голову наружу. Лабберт закашлялся, выплёвывая воду, жадно хватая воздух. Пьяный угар был смят, вытеснен первобытным ужасом утопления. По его лицу текли слёзы, смешиваясь с водой. Но Эриху было мало. Он перетащил его в ванну, поставив на колени, и пустил на него ледяной душ. Под этими безжалостными струями он сорвал с него одежду. И вот, когда его пальцы стянули вниз последние лохмотья — тонкие, насквозь пропитанные мочой трусы — в воздух высвободился тот самый запах. Не просто аммиак, а острый, мускусный феромон его омеги в состоянии страха и полной капитуляции. Этот запах ударил Эриху в голову, как наркотик, и его агрессия, питаемая болью, мутировала в тёмное, извращённое, собственническое удовольствие. Его движения изменились. Он схватил Лабберта за горло, не для того, чтобы душить, а чтобы зафиксировать, подчинить. Прижав его к стене, он взял жёсткую мочалку и начал оттирать его кожу. В первые мгновения Лабберт скулил от настоящей боли, его тело инстинктивно пыталось уйти от контакта, который ощущался как пытка огнём. Жёсткие волокна царапали нежную кожу, оставляя на ней пунцовые, саднившие полосы. Но Эрих не останавливался, и постепенно, под этим непрекращающимся натиском, что-то в Лабберте сломалось и перестроилось. Ужас, достигнув своего пика, перегорел, оставив после себя лишь чистое, незамутнённое ощущение. Боль перестала быть просто болью. Она стала единственной реальностью, единственной формой сокрушительного внимания, которое его муж дарил ему. Скулёж боли начал приобретать иные, более глубокие обертоны. Его тело, перестав бороться, начало обмякать, податливо принимая наказание, которое превращалось в самую извращённую форму ласки. Он начал слабо, почти незаметно, подаваться навстречу мочалке, и его слёзы теперь текли не от страха, а от захлестнувшего его мазохистского восторга. И Эрих, в своём тёмном трансе, почувствовал это. Он ощутил, как напряжение в теле под его руками сменилось трепещущей покорностью. Это знание свело его с ума. Он стал жёстче, грубее, и теперь они действовали в унисон. Эта пытка стала их общим танцем. Под натиском этой боли, ставшей наслаждением, тело Лабберта не выдержало. Короткий, судорожный спазм сотряс его, из горла вырвался рваный стон, и он кончил — не от стресса, а от апогея этого чудовищного удовольствия. Когда последний след грязи был смыт, и под его руками осталось лишь чистое, раскрасневшееся от трения, дрожащее от пережитого экстаза тело, Эрих выключил воду. Он ослабил хватку на горле. Лабберт, обессиленный и опустошённый, поднял на него взгляд — взгляд, в котором мольба смешалась с благодарностью. И тогда, глядя в эти заплаканные, но уже не испуганные глаза, Эрих медленно, почти нежно, поднял вторую руку. Он стёр большим пальцем слезу с его щеки. Мягким, ласковым движением убрал прилипшую ко лбу мокрую кудрявую прядку за ушко. А затем, он наклонился и поцеловал его. Это не был поцелуй прощения. Это был поцелуй соучастника. Глубокий, требовательный, французский. Его язык вторгся в рот Лабберта, и тот ответил — слабо, но жадно. Он целовал его долго, до боли в губах, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, превратившуюся в яд, всю свою боль, ставшую общим наслаждением.