Любовь в три аккорда или серенада, что хуже ядовитых яблок
26 сентября 2025 г., 07:27
— Да заткнись ты уже! — рявкнул Барнабас, вползая на кухню.
В ответ пение стало только громче, а Ростер даже не обернулся.
Этот горе-певец, чаявший пробить себе дорогу на эстраду, начинал репетиции исключительно ранним утром, чтобы точно всех достать. Ни угрозы, ни подкуп, ни шантаж не действовали. Едва только солнце всходило над Веронианом, в доме трёх приятелей начинался музыкальный ад.
Королевство Верониан славилось своей открытостью и городами, в которых ценят музыку, роскошь и красоту. Только как объяснить Ростеру Голдкэму, что конкретно он не имеет с этим ничего общего, Барнабас Кэтт не знал.
Ростер был из тех мужчин, на которых смотришь и думаешь: «Ты как до яйцеклетки первым добрался, братик?» Худой, длинношеий, с вечной сутулостью, будто на его спине регулярно оказывается мешок с зерном. Волосы — рыжеватые, топорщатся во все стороны, словно он каждое утро специально бодается с подушкой, чтобы получить такой результат. Лицо вытянутое, подбородок острый, нос крупный. Карие глаза сверкают лихорадочной одержимостью искусством, а язык острый настолько, что лучше бы его использовать с толком и отправить обтачивать камни в логово к какому-нибудь скульптору. К Кощею, например. В самый центр Непроходимого леса. Может, там его пение не будет терзать ничьи уши, или неугомонного артиста заклюют гуси.
Ростер мечтал о сцене, о толпах поклонников и о том, что его имя будут кричать на городских площадях. Но пока что единственные слушатели — его соседи, Кэтт и Бирдсон, которые проклинали каждое утро, когда Голдкэм, вставая ни свет ни заря, разражался песнями.
А голос у него… ну, скажем так: если небеса и открывались от его пения, то только чтобы умолять его замолчать. Высокий, ломкий, иногда фальшивящий так, что у прохожих сводило зубы.
— Если мне когда-нибудь предложат что-то исключить из своей жизни, то его пение — первый претендент, — впорхнул на кухню Люциан.
Люциан Бирдсон был из тех, кто всегда «слишком умный» для компании, и это уже читалось в его внешности. Худощавый, длинный, словно сам себя вытянул из постоянного умственного напряжения. Волосы тёмные, тщательно уложенные назад — он часами возился с расчёской и гелем, потому что «интеллект должен выглядеть презентабельно». Лицо у него было правильное, с острыми скулами и длинным носом, но стоило ему открыть рот и пуститься в рассуждения, вся привлекательность тонула в занудстве.
Очки в тонкой оправе (разумеется, не простые, а «эксклюзивный дизайн» — об этом он напоминал при каждом удобном случае) сидели на переносице как символ его превосходства. Глаза серо-голубые, цепкие и внимательные: казалось, он одновременно сканирует собеседника и готовит три аргумента, чтобы доказать, что тот неправ.
Одет Бирдсон всегда аккуратно, чуть старомодно, но с претензией на стиль: жилетки, рубашки с закатанными рукавами, галстуки, которые никто в их районе давно не носил. Он умел производить впечатление, и сам был в этом уверен настолько, что это бесило сильнее всего.
И да, когда он заговаривал, хотелось одновременно признать его умным и заткнуть подушкой.
Сам же Барнабас Кэтт был из тех типов, при взгляде на которых люди сразу представляли металлические решётки, кандалы и приговор на пожизненное. Рост средний, телосложение жилистое, но не спортивное — скорее такое, если бы он всё время был в бегах или в драках. Лицо испещрено мелкими шрамами: не то кошка поцарапала, не то очередная разборка в подворотне. Глаза зелёные, хитрые и постоянно щурящиеся, будто он всё время что-то замышляет или прикидывает, как обвести собеседника вокруг пальца.
Щетина у него вечная: не потому что он любил брутальность, а потому что бритву покупал последний раз где-то на шестнадцатом солнцевороте. Волосы тёмные, растрёпанные, и, похоже, единственный их уход — это ветер. Одет Кэтт обычно в кожаную куртку (облезлую, конечно), джинсы с подозрительными пятнами и кроссовки, которые давно пора сдать в «Музей вещей, переживших апокалипсис».
Улыбка у него была обаятельная, но настолько же кривая и подозрительная. Та самая улыбка, которая могла означать и «давай выпьем», и «давай я у тебя кошелёк отожму», а может, и то и другое сразу.
Он был тем парнем, про которого соседи шептались: «хорошо хоть не у нас живёт».
Как эта троица оказалась под одной крышей? Вопрос глубокий и требует тщательных разбирательств. Барнабас думал, что это ему за грехи юности, Люциан считал своим священным долгом нести интеллект в необразованные массы, а Ростер… Ростер был владельцем небольшого двухэтажного дома и сдавал комнаты в аренду, потому что — какой сюрприз! — зарабатывать творчеством пока не получалось. Плата была занижена и напоминала скорее символический взнос, и только благодаря этому Голдкэм ещё не исполнял свои песни исключительно стенам.
— Рафаэль вернулся в город, — громко кашлянув, сообщил Люциан.
Пение тут же смолкло. Ростер оторвался от окна, обернулся и придирчиво осмотрел соседей, быстро соображая, не обманывают ли его часом.
Кэтт мысленно поблагодарил Бирдсона.
Что нужно знать о Голдкэме, так это то, что его практически невозможно заткнуть. Если он не пел, то язвил. Если не язвил, то спал. Если не спал, то пел. И только когда речь заходила о Рафаэле Фоксе — местном жулике с сомнительной репутацией — его язык прекращал изображать помело. Лицо тут же светлело, взгляд замыливался, губы тянулись в блаженной улыбке. В такие моменты он был даже очаровательным с раскрасневшимися щеками, опущенными ресницами и слипшимся на радость всем губами.
— Когда? — с легкой запинкой спросил Ростер.
Барнабас покосился на Люциана. Тот уже шуршал возле кофемашины, наслаждаясь выстраданной утренней тишиной.
— Прошлым вечером, — протянул Бирдсон. — Говорят, ездил в Сильварион на свадьбу принца Леонеля. И как его только в королевский дворец пустили?
— Он из знатного рода, — пискнул Голдкэм.
— Если снова попрёшься в бар привлекать его внимание, — предупреждающе сверкнул глазами Кэтт, — то дай мне время развесить по городу объявления, что я тебя не знаю.
— Думаю поднять арендную плату в следующем месяце, — ядовито шикнул пришедший в себя Ростер. Магия магией, а характер никуда не девается.
— Напиши, когда придёт время отбивать тебя от толпы разъярённых фанатов, — промычал Барнабас. — Спасибо! — Он принял чашку из рук Люциана и устроился за столом.
— Нужен план получше, — протянул Ростер, поморщившись из-за фантомной боли в рёбрах. — В бар не хочу.
— Бар тебя тоже не хочет, — заметил Бирдсон, присаживаясь рядом с соседом.
Голдкэм вздохнул и последним занял место за столом.
— Пожалейте меня.
— Ты жалок, — молниеносно отозвался Люциан.
— Да не так!
— А как? — вмешался Кэтт.
Ростер не знал, поэтому злобно сверкнул глазами в каждого соседа по отдельности.
Люциан оценивающе посмотрел на арендодателя. У Голдкэма было столько же шансов завоевать сердце Рафаэля, как у принцессы Амелии из Сан-Флорентийска выжить после путешествия в драконий желудок. Фокс очень вряд ли знает, что такой вот Ростер вообще существует, а если знает, то задаётся философскими вопросами, как такое чучело на свет уродилось. Не иначе как где-то в длинной цепочке эволюции какой-то несильно принципиальный лепрекон совокупился с болотной жабой. И пошло-поехало. Запело, если точнее.
— Найди себе кого-то своего уровня, — безжалостно выговорил Бирдсон. — Слышал, в болоте завёлся водяной.
— Всё-таки решил познакомить нас со своей мамкой? — огрызнулся Ростер.
Бирдсон возмущённо приподнял брови, но продолжать перепалку посчитал ниже своего достоинства.
— Напиши ему песню, — предложил Кэтт, подавив смешок.
— А если ему не понравится?
— Если?! — хором отозвались оба соседа.
Голдкэм сощурился. В глазах загорелась ярость. Смеяться над искусством — это грань, за которую переступать никому нельзя. Рука потянулась к вазе с цветами на столе.
— Лучше танец, — примирительно выпалил Барнабас. — Лучше же?
— Кому лучше? — поинтересовался Бирдсон.
— Никому, — признал собственную неправоту Кэтт. — Опять позовут колдуна, нечисть из него изгонять.
Ростер наклонил голову вправо, выразительно посмотрев на Кэтта. Затем наклон ушёл влево, а взгляд врезался в Люциана. После этого Голдкэм ядовито улыбнулся сжатыми в одну линию губами.
Поток виртуозного мата обрушился на слушателей. Люциан прикрылся кружкой, словно она могла убавить громкость или изменить смысл текста. К слову, смысла там не было от слова совсем. Сначала ещё можно было понять, что Ростер выражает претензии ко всему и всем, а потом это превратилось в несвязный поток отборной брани.
Кэтт с долей уважения слушал распушившего перья соседа. И ведь ни разу не повторился! С таким словарным запасом Ростеру не помешает хотя бы попытаться научиться бегать. Говорить этот необременённый никакими ограничителями в виде воспитания или инстинкта самосохранения плод любви варёной селедки и подсохшего фикуса мог громко и чётко, а вот постоять за себя в настоящей драке — это для других, более развитых существ.
А потом стало только хуже. Для Барнабаса. Когда словесный поток Ростера наконец иссяк, слово взял Бирдсон. Методичным заунывным голосом автоответчика тот указал на все ошибки в неправильном построении слов, ткнул на смысловые неточности и отметил, что некоторых эпитетов не существует вовсе.
К концу второго монолога Кэтт уже бился головой о столешницу, не понимая, кого из двух соседей ненавидит сильнее. Иногда его союзником был Люциан. Они сходились во мнении, что пение в самую рань — какой-то вид психологического насилия. Но как только Бирдсон включал всезнайку, градус симпатии к нему падал, и Барнабас пропитывался нежными чувствами к Ростеру, который тоже не приходил в экстаз от заунывных речей Люциана. При этом иногда эти двое умудрялись скооперироваться против самого Кэтта: один читал морали, а второй угрожал выгнать, если он ещё раз что-то разобьёт.
— Как мне привлечь его внимание? — невозмутимо пропустил мимо ушей тираду Бирдсона Ростер.
— Повесь на окно табличку с тремя цифрами с оборота карты, — вздохнул Люциан, поправив сползшие на кончик носа очки.
— Или умри и переродись во что-то нормальное, — фыркнул Кэтт, настроение которого окончательно испортилось. — Слышал, ему очень нравятся пышногрудые девы.
Голдкэм опустил голову, словно на его плоской равнине внезапно могли появиться живописные холмы. Чуда не произошло. Он всё ещё был мужчиной двадцати семи солцеворотов от роду, который может привлечь внимание Фокса, только если бросится под колёса его вольво.
— Мне пора, — заявил Люциан, поднимаясь. — Скоро начнётся совет по оптимизации производства молодильных яблок.
— И я пойду, — буркнул Барнабас. — Опять трубу прорвало на молочном заводе.
Ростер их уже не слушал, соображая, чем займёт себя сегодня.
Вообще, у него куча занятий. Можно петь, представляя, что стоит на сцене в центре городской площади, толпа ликует и внезапно расступается. Выходит Рафаэль Фокс со своей коронной улыбкой и пышным букетом. Они целуются и вместе уезжают в шикарный особняк.
В реальной жизни он безработный неудачник, живущий за счёт сдачи комнат в аренду, умудрившийся восемь солнцеворотов назад запасть на наследника знатного рода, чья репутация заставляет остальные знатные дома сокрушённо вздыхать.
Рафаель Фокс был из тех людей, про которых матери советуют дочерям держаться от него подальше. Высокий, стройный, с грациозной осанкой и лукавыми глазами. Его улыбка — как открытка с обещанием, написанным кудрявым почерком: «Обман может быть очень приятным». Волосы тёмные, слегка волнистые, всегда аккуратно уложены, но с напускной небрежностью. Он носит дорогую одежду, всегда с небольшим элементом, который выдает его «шулерскую» натуру — накладной платок, необычные пуговицы или скрытый браслет, под которым прячутся карты.
Фокс любит азартные игры: карточные столы, кости, любые ставки, где можно проявить ловкость и умение обвести других вокруг пальца. Его считают обманщиком, шулером и ловеласом одновременно, однако тех, кто устоял перед его шармом, можно сосчитать по пальцам одной руки. Рафаэлю не нужно золото — ему нравится сам процесс, по завершении которого можно оставить кого-то в дураках.
Как только Ростер не пытался привлечь его внимание!
Никак. Никак он не пытался. Рядом с Рафаэлем всё его красноречие куда-то девалось, руки начали трястись, а ноги подкашиваться. Ещё и потеть начинал, словно его затолкали в разогретую баню. В основном Голдкэм довольствовался молчаливым наблюдением издалека и томными вздохами в сторону окна.
***
До вечера Ростер был занят сочинительством. Процесс напоминал одновременно подвиг и катастрофу. Вдохновение перемежалось с истерикой, пафос с самобичеванием, а рифмы звучали так, будто их писал человек под воздействием пары кувшинов красного вина и стольких же кувшинов разочарования в себе. Когда уставшие после трудового дня Кэтт и Бирдсон вернулись домой, они застали уморительную картину: Ростер сидел за столом в окружении скомканных листов бумаги с изгрызенным карандашом в руках и высунутым от напряжения языком. Когда Голдкэм поднял голову, во взгляде появилось искреннее недоумение, словно он то ли не заметил, что соседи вообще куда-то уходили, то ли не мог вспомнить, кто они такие и что здесь делают. — Ты что, правда серенаду пишешь? — нахмурился Барнабас, поднимая с пола один листок. — Рафаэль Фокс, возьми меня в бокс… Ты с ним замутить хочешь или подраться? — Это не бокс, это… ну… метафора, — пискнул Ростер, краснея. — Это… художественный приём! — Художественный приём — это когда произведение не хочется сжечь, — сухо уточнил Бирдсон, поправив очки. — А то, что ты делаешь, — это психологический террор. Ростер проигнорировал язвительное замечание и снова схватился за карандаш. — Рафаэль Фокс… ты мой сладкий парадокс… Барнабас сунул в рот два пальца и очень натуралистично изобразил рвоту. — Сердце моё — как твой покерный блеф, — видно, чтобы добить слушателей, Ростер начал напевать, — ты мой джекпот, мой красный джокер. — Ни черта в покере не смыслишь, да? — язвительно уточнил Кэтт. Певец его не слышал и униматься не собирался. Каждая новая строчка сопровождалась драматичным вздохом и театральным падением головы на ладонь. Барнабас с Люцианом устроились на диване и с видом мучеников наблюдали за творческим процессом. — Рафаэль Фокс, у тебя шарма тьма, — Кэтт понизил голос до шепота и украдкой пихнул Бирдсона локтем в бок. — А у меня грация бегемота и рифмы анчуток. — Рафаэль Фокс, я в любви весь горю, — подхватил Люциан, также понизив голос. — А ты заложишь меня в ломбард поутру, чтобы получить три серебряника. — Эй! — возмутился Ростер. — Ладно, четыре, — покорно поднял его стоимость Бирдсон. — Рафаэль Фокс, ты мой свет и мой крест… — громко и с чувством продолжил Голдкэм. —… А я выгляжу так, будто потерял свой насест, — ухмыльнулся Кэтт. — Я в сердце своём не держу больше зла, — притворился, что не слышит его Ростер. — Какая наглая ложь, — покачал головой Люциан. — Ты недавно с забором подрался, потому что тебе показалось, что он криво стоит. — Я песней своей привлекаю твой взгляд, — с вызовом, добавив громкости, пропел Голдкэм. — А соседи мечтают залить тебе в горло яд, — напел Барнабас. — О, Рафаэль, — упрямо продолжил Ростер вибрирующим от напряжения голосом. — Будь со мною, молю… — А я молю вас обоих: подарите же мне тишину, — закончил Бирдсон и ловко увернулся от летящего в голову карандаша. — Ваш второсортный юмор мешает мне творить искусство! — воскликнул Ростер, вскочив с места. — Искусство? — Кэтт покрутил в руках яблоко, после чего с аппетитом вгрызся в него зубами. — Ну да. Как оливки — на любителя. На любителя страдать. — Если твой текст — искусство, то я — скрипка Страдивари, — заметил успевший уткнуться в книгу Бирдсон. — Сломанная, разумеется. — Вы просто завидуете! Когда Рафаэль услышит мою песню, вы будете умолять меня научить вас хоть одной рифме! — Для начала перестань вставлять имя Фокса каждые две строчки, — протянул Люциан. — Это больше похоже на судебный иск за домогательство, чем на серенаду. Такому меня учить точно не надо. — Павлин надутый, — фыркнул в его сторону Ростер. — Если сравнивать с тем, что ты говорил утром, — невозмутимо пожал плечами Бирдсон, — то это можно засчитать за комплимент. — А вот и не засчитывай! — рявкнул Голдкэм, после чего сдулся и вернулся за стол. — Рафаель Фокс…***
Следующим вечером Кэтт отправился с друзьями в бар, портить вечер другим завсегдатаям. У Бирдсона тоже были дела — собрание знатоков подвигов пяти королевств. Сами знатоки выглядели так, что подвигом для них считался самостоятельный выход из дома без сопровождения матери, однако это не мешало им взахлёб, перебивая друг друга, обсуждать смертельные опасности, с которыми справлялись другие. Люциан был у них кем-то вроде главаря: решал, кто сколько диетического печенья должен принести, и следил, чтобы ни у кого в пылу диалога внезапно не пошла кровь из носа. Не то чтобы зрители ему мешали. В конце концов совсем скоро ему предстоит выступать перед огромной аудиторией. Но когда его оставили в одиночестве, Ростер не смог сдержать облегчённого выдоха. Язвительная и крайне неблагодарная публика успела надоесть ему со своими вечными подколами и пародиями. За вмешательство в процесс создания самой главной композиции в его карьере, Голдкэм вообще подумывал замки поменять. Вот и посмотрим потом, как вы запоёте! Запел пока только сам Ростер. Открыл ставни, наклонился чуть вперёд, вдохнул аромат сада и затянул свою серенаду, выстраданную, даже несмотря на препятствия. Рафаэль Фокс, твой взгляд как костёр, Жжёт мои мысли с утра и до зорь. Я — твой фанат, твой певец-одуван, Спой со мной вместе, хоть в самый туман! Рафаэль Фокс, ты азартный игрок, Сердце моё — твой последний залог. Если в картишках ты блефуешь смелей, То укради и меня поскорей. Рафаэль Фокс, я смешной, но живой, Песню пою — и горжусь ею, ой! Ты же смеёшься, ну что ж, мой кумир, Смех твой звучит, как небесный зефир. Рафаэль Фокс, мне плевать на ответ, Я же спою, и сильней меня нет! Если услышишь — пусть даже в толпе, Знай: эта песня — лишь только тебе!*
Рафаэль ленивой походкой возвращался с самого унылого вечера в жизни. На воротнике остался след от губной помады, а на щеке расцветали царапины. Собственно, по этим двум причинам он сменил привычный маршрут и шёл, слегка покачиваясь, по самой окраине. Оказывается, не всем достопочтенным джентльменам нравится находить в спальне супруги городского повесу. И ведь не докажешь, что он просто мимо проходил и решил обсудить с леди веяния моды, пришедшие из Сан-Флорентийска в этом сезоне. Например, вот этот бирюзовый корсет давно считается моветоном и его требуется срочно снять. Ещё на состояние Фокса повлиял метод, которым обманутый муж выразил своё недовольство. Вцепился ему в лицо и расцарапал. Ну кто так делает? Это лицо только что с королевской свадьбы прибыло, с ним нельзя так поступать! Внезапно кто-то позвал его по имени. Рафаэль замер, останавливаясь. Неужели его догнали? Но нет, призыв не был похож на возмущённую ругань. Какой-то душевный, певучий и слегка плаксивый. Заметив в окне ближайшего дома высунувшийся наружу силуэт, Фокс прокрался в сад и, согнувшись, притаился в зарослях высоких кустарников. Ростер сидел у окна, закинув ногу на подоконник, и пел с таким видом, будто перед ним целая сцена, а не пустой сад. Голос его срывался на фальшивых нотах, но он вкладывал в каждую строчку столько страсти, что соседские кошки шарахались от забора, а дрозды в саду замолкли в изумлении. Или у них случился массовый сердечный приступ от избыточного наслаждения творчеством. Внезапно его перебил хруст ветки. Не привычные крики соседей или лай собак, а хруст, который показался громче всего остального вместе взятого. Голдкэм вздрогнул, впервые пожалев, что остался дома совсем один. Есть в соседстве с другими людьми один неочевидный плюс — когда нападут злые духи, остаётся вероятность, что первым съедят не тебя. — Кто здесь? — грозно спросил Ростер. Уровень угрозы варьировался где-то между беззубой мышью и облезлой пальмой без амбиций. — Рафаэль Фокс, — с ленивой усмешкой вышел из тени получивший билет на концерт в первый ряд человек. — Тот самый, который с этим… Взглядом-костром. Ростер побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Он спешно откашлялся, пытаясь понять, не обманывают ли его глаза и насколько правдоподобно получится прямо сейчас изобразить обморок. Впрочем, ещё секунда — и изображать ничего не придётся. Всё вокруг резко потемнело, голова закружилась, а тело повело в сторону. Сердце пропустило несколько ударов, а после и вовсе отправилось в кругосветный круиз, не собираясь вывозить весь этот хаос. Перед ним стоял Рафаэль Фокс — живой, настоящий, и — великаны его раздери! — говорящий! Высокий, уверенный, расслабленный. Неприлично красивый, пусть и слегка надменный. Волосы у Фокса были чуть взъерошены, как у человека, только что вылезшего из постели. Ростер моментально покраснел и тут же одёрнул себя. Мало ли, может, ветер сильный поднялся. В чьей-то спальне. Пиджак дорогой, явно не из тех, за какие можно поторговаться на рынке, сидел безупречно. Безупречно на безупречной фигуре. Только на воротнике выглядывающей из-под него рубашки виднелось красное пятно. Ростер уставился, глаза расширились, а потом певец отчаянно попытался найти объяснение: ну… может, он просто ел вишнёвый пирог. Очень страстно ел. Врезался в пирог лицом, а потом решил с ним засосаться. С кем не бывает? А ещё царапина на скуле. Тонкая, красная, свежая. Ростер сглотнул. Кошка. Точно. Никакая не дама, никакие не ревнивые мужья. Просто домашний питомец. Огромный, боевой, с когтями размером с кинжалы. Он гладил кота, а тот — неблагодарная тварь — врезал ему лапой. Всё логично. — Ты чего так уставился? — лениво протянул Фокс, прищурившись. Голдкэм дёрнулся, поняв, что таращился на Рафаэля куда дольше, чем это позволяли приличия, и ляпнул первое, что пришло в голову: — У тебя… у тебя на щеке написано «прекрасный человек». — Ты пел обо мне? — глядя на него снизу вверх, спросил Фокс. Ростер краснел так стремительно, что, казалось, вот-вот вспыхнет. — Это метафора, — вытолкнул он из себя традиционное оправдание. — Художественный образ. — Образ с моей фамилией в каждом куплете? — по насмешливому выражению лица Фокса было ясно: никому в мире он не верил меньше. — Ты ужасно поёшь. Я уверен, что пара роз в этом саду завяли исключительно из-за тебя. — Спасибо, — Голдкэм дёрнул плечом, едва не вывалившись из окна. — Моя цель — вызвать у слушателя эмоции, пусть эти эмоции и отрицательные. — С этим у тебя проблем нет, — обворожительно улыбнулся Рафаэль. — Ты всё ещё пялишься. — Я жду искру. — Между нами? — Среди тебя. Меня давно уже шарахнуло. Мне, пожалуй, хватит. Фокс посмотрел на него, чуть склонив голову. Парень выглядел нелепо: растрёпанные волосы, тощие плечи в мятой рубахе, глаза слишком большие для лица. Но в этих глазах светилось что-то странное: смесь упрямства и наивности, которая раздражала и цепляла одновременно. К своему собственному удивлению, Рафаэль обнаружил интерес. — Обычно я беру за выступления плату, — с вызовом вздёрнул подбородок Ростер. — Но для тебя на первый раз скидка. — Скидка… — эхом повторил Фокс. — Тебе платят, чтобы ты замолчал? — А вот сейчас обидно было, — без тени обиды отозвался певец. — Ладно, ладно, — поспешно замахал руками Рафаэль. — Извини. Перегнул. Ты давай, выходи, что ли? А то у нас разговор как в дешёвом водевиле. Я в кустах, ты в окне. Голдкэм сглотнул и почти выпал на улицу. Потом вспомнил, что из дома обычно выходят как-то иначе. По дороге к двери он судорожно пытался привести себя в порядок: пальцами пригладил торчащие вихры (результат — волосы стали похожи на вспаханное поле после нашествия кабанов), нервно натянул рубаху (пуговица треснула и отлетела в сторону), попытался расправить штаны (те тут же перекосились и чуть не упали). В целом, оставалось только споткнуться о порог, чтобы лишиться даже намёка на уверенность. Ростер вышел во двор и сделал вид, что всё под контролем. На деле же споткнулся-таки на пороге, чудом не впечатавшись лицом в землю, и уже пытался мысленно выяснить имя той ведьмы, что наложила на него чары неудач ещё во младенчестве. Рафаэль наблюдал за этим театром с удовольствием. Певец казался воплощением провала. Эти попытки держать лицо, когда сам дёргается как мокрая спичка, несказанно поднимали настроение зрителю. — Ты решил добить меня своим видом, раз уж пением не вышло? — насмешливо спросил Фокс, когда Ростер всё же доковылял до него. — Это стиль! — возмутился Голдкэм, выпрямившись так, будто его собрались фотографировать для королевского альбома. — Называется… Фокс не стал слушать название стиля, молча взял Ростера за руку и утащил вглубь сада. Тот не сопротивлялся, проглотив все невысказанные слова, и только когда лопатки оказались прижаты к стволу кряжистого дуба, запаниковал с новой силой. — Эй-эй, не так быстро! — он выставил руки перед собой. Ладони тут же упёрлись в грудь Рафаэля, что несколько пошатнуло желание возмущаться. — Что такое? — томно проговорил Фокс, наклонившись прямо к его лицу. А действительно, что? Чего он так разнервничался? Серенаду же писал как раз с целью привлечь внимание одного хитрого лиса. Ростер рванул вперёд, справедливо рассудив, что такой шанс выпадает раз в жизни. А таким, как он, выпадает на один раз меньше. Нужно срочно брать быка за рога. Точнее, брать Рафаэля Фокса за… что-то рогообразное. Осталось только понять как. Гонора в нём, как у самого искушённого ловеласа, а опыта меньше, чем у самого затхлого члена клуба Люциана. Но и второе дерево им тут для декораций не нужно. В общем, Голдкэм попытался что-то изобразить. Шарил руками по пиджаку, под пиджаком, узнал, какая на ощупь ткань рубашки. До следующего слоя добираться не рискнул, всерьёз опасаясь, что его восторг смогут услышать в Камеллории. Между тем Фокс методично вылизывал его рот, явно собираясь проверить, все ли зубы на месте. На месте были все, что странно, с учётом его любви доводить окружающих до белого каления. Однако Ростер не собирался прерываться и сообщать об этом вслух. Чего уж там, пусть Фокс лично убедится, раз надо. Да и сама процедура подсчёта отзывалась теплом внизу живота, которое заставляло ноги трястись и подгибаться. Если бы сейчас Кэтт или Бирдсон могли бы их видеть, то, вероятно, синхронно завопили от радости, что наконец-то кто-то заткнул их домовладельца. А Ростер не стал бы награждать их даже ледяным взглядом, потому что сложно найти лёд там, где рассыпаются искры, бушует пламя и рождаются новые шедевры. — Ну и как впечатление? — с придыханием спросил Ростер, когда ему дали возможность отдышаться. — Впечатление… — выдал шальную улыбку Фокс. — Неожиданное. Особенно впечатлила моя пуговица, которую ты оторвал и швырнул в кусты. Решил уравновесить количество недостающих пуговиц? — Это был жертвенный дар лесным духам, — торопливо пробормотал Голдкэм. — Чтобы благословили нашу встречу. — Хитро выкрутился, — протянул Рафаэль. — Должен признать, что задержался потому, что мне было любопытно посмотреть на безумца, который орёт моё имя на весь Верониан. — Насмотрелся? Фокс задумчиво хмыкнул. Нелепый, неуклюжий, растрёпанный, совершенно не попадающий под его типаж горлопан заставил его выдать неожиданный ответ. — Нет. Хочу ещё посмотреть. Как выяснилось, просмотр заключался не столько в зрительном контакте, сколько в тактильном. Ростер не стал намекать на несогласованность действий со словами, разумно посчитав, что на разговоры у него ещё будет время, а вот мечты сбываются не каждый день. Дрожь в коленях была такой, что Голдкэм начал опасаться за целостность тектонических плит. А потом к этой дрожи добавилось что-то ещё. Что-то, ползущее по голени, обвивающее кольцами и явно живое. Змея!*
Барнабас и Люциан домой вернулись в одно и то же время, хотя и не договаривались об этом заранее. Обменявшись у порога сухими приветствиями и тяжёлыми взглядами, они вошли внутрь, готовясь к очередным словесным баталиям с мелким узурпатором. Не обнаружив Ростера на обычном месте, два его соседа сначала облегчённо выдохнули, но вскоре начали беспокоиться. Друзей у Голдкэма не было, а родители жили в далёком Сан-Флорентийске. Ему некуда пойти. Только в бар, снова позориться перед местными и ждать, что на него каким-то чудом обратит внимание Рафаэль Фокс. Вот только о таких вылазках Ростер предупреждал заранее, используя соседей в качестве телохранителей. Кэтт представлял собой грубую силу, а Бирдсон был звеном дипломатии, угрожающим недоброжелателям судебными исками. — Его могли похитить? — с сомнением протянул Барнабас, рассматривая пустой стол, заваленный черновиками. — Думаешь, если бы разбойники захотели забрать кого-то, то выбрали бы его? — рассудил Люциан. — В таком случае скоро нам вернут его обратно и дадут мешок золота в придачу. Они натянуто рассмеялись и уже собирались отложить переживания хотя бы до утра, как услышали крик из сада. Голос крикуна был знаком всей округе и его ни с чем нельзя было перепутать. Сорвавшись с места, Кэтт и Бирдсон бросились на улицу, по пути расталкивая друг друга.***
— Змея, говоришь? — скрестив руки на груди, уточнил Барнабас. Ростер кивнул, мрачнея всё сильнее. В этот момент он ненавидел своих сожителей, змею, себя и заодно весь остальной мир. — И где же она? — поинтересовался Люциан. — Сам справился? Зачем тогда орал? — Рафаэль Фокс с меня её снял! — насупившись, повторил Голдкэм. Ему явно не верили, потому что задавали одни и те же вопросы по кругу уже в третий раз. — А потом вы, нечисть, его спугнули! — Рафаэль Фокс тусовался у нас в саду? — точно не верил Кэтт. — С тобой? — Да, — обиженно всхлипнул Ростер. — Ещё как тусовался! Если бы не вы… — Ты сидел в саду, — напомнил Бирдсон, — в корнях дуба. Совсем один. На твоей рубашке не хватает пуговицы, губы опухли и глаза красные. Признавайся, к нам вломились грабители? — И что в таком случае они делали с моими губами? — с вызовом спросил Голдкэм. — Пытались тебя заткнуть, очевидно, — хмыкнул Барнабас. — Давай, хорош покрывать отморозков. Скажи, кто это был, я пойду и расскажу им правила хорошего тона. — Для наглядности он выразительно похрустел костяшками пальцев. — Рафаэль Фокс, — отрезала жертва ограбления. — Никто к нам не вламывался. Я пел возле окна, он проходил мимо, заслушался и решил посмотреть, кто это там так дивно исполняет. — Исполняешь ты точно дивно, — кивнул Кэтт. — Они что, угрожали тебе? — он грозно ухмыльнулся, обнажив клыки. — Ну я им устрою. — Тебе нечего бояться, — включился Бирдсон. — Просто скажи имена. Или ты их не рассмотрел? — Очень рассмотрел, — простонал Ростер. — Даже потрогал. А если бы его не спугнули, мог и вообще… Того самого… — То, что ты того, мы давно знаем, — заметил Барнабас. — Ты ещё скажи, что вы с ним дуэтом пели. — Не скажу, потому что это не так. — Надо позвать знахаря, — припечатал Люциан. — Очевидно же, что у него шок и психологическая подмена воспоминаний. — Я сейчас, — сквозь зубы процедил Ростер, стискивая кулаки, — вас обоих так отделаю, что никакие знахари не помогут! — Ну не отделаешь же, — скривился Кэтт. — У меня шок. Кто знает, чего от меня ждать?! — Может, это была собака? — невозмутимо вставил Люциан, поправляя очки. — В стрессовой ситуации твой мозг легко мог ошибиться. — Его что?.. — искренне изумился Кэтт. — Да пошёл ты со своим психоанализом! — рявкнул Ростер. — Как можно перепутать собаку и человека?! Я его видел! Его глаза, его волосы, его… — он запнулся, покраснев ещё сильнее. — Короче, это был он. Рафаэль Фокс. — Знатный жулик решил прогуляться по нашему саду и потрепаться с тобой о жизни, — закивал Кэтт. — Очень правдоподобно. Добавлю в сборник к рассказам о летающих русалках. — Ты просто завидуешь, — упрямо бросил Ростер, усаживаясь на стул и демонстративно закидывая ногу на ногу. — Потому что у тебя никогда не будет такой романтической истории. — И не будет истории, где меня принимают за дебила, — огрызнулся Кэтт. Люциан закатил глаза, но больше говорить ничего не стал. Ростер сверкнул оскорблёнными взглядом. — Знаете что? Когда мы с Рафаэлем поженимся, вы оба приглашения не получите. Кэтт и Бирдсон притворились, что крайне напуганы подобной угрозой.***
Солнце сменялось луной, луна сменялась солнцем. И так три раза. Всё это время Ростер то рвал в клочья черновики, то бросался подушками (а иногда и чем потяжелее) в стены, то грыз ногти, то просто сидел, проклиная весь белый свет. В доме царила непривычная тишина. По утрам никто не рвал глотку в окно на кухне, а после ужина никто не предавался яростным спорам. Кэтт и Бирдсон ходили на цыпочках, иногда попадая под молнии из глаз Ростера и заискивающе улыбаясь ему в ответ. — Я похож на мокрую тряпку, которую бросили на гвоздь, — загробным голосом сказал Голдкэм, когда соседи в очередной раз подсунули ему тарелку с кашей и кружку с кофе. — С каких пор это тебя беспокоит? — деланно беззаботным тоном отозвался Барнабас, за что тут же получил тычок в бок от Люциана. — Может, споёшь нам что-нибудь? — примирительно попросил Бирдсон. В ответ он получил вытянутый средний палец и пассаж на тему того, какой его домовладелец нелепый, никчёмный, некрасивый и как он теперь за это расплачивается, получив игнор от самого прекрасного человека на свете. Кэтт присвистнул, покрутил пальцем у виска и молча выскользнул за дверь. Немного поколебавшись, Люциан последовал его примеру. И именно в момент, когда Голдкэм уже решил смириться и готовился умереть в одиночестве, со стороны открытого окна донеслось: — Эй, сладкоголосый, споёшь для меня? Всё, что он хотел сделать — это для него выкинуть в окно диван и захлопнуть ставни. Притащился! А кто его звал! Ростер с запозданием понял, что Фокс даже имени его не спросил при первой встрече. Зато всего облапал и обслюнявил. Это как называется? — Да брось, ты же хотел меня увидеть, — нараспев продолжил Рафаэль. — Спой мне своим золотым голосом. Я ради этого такой путь проделал. Какой? Свернул на перекрёстке и вместо игрового заведения оказался тут? Пф-ф, тоже вам подвиг. В Камеллории не так давно один брат за другим в Непроходимый лес отправился и прошёл через множество испытаний. А тут чего? Такси вызвал или весь измучился, но сел за руль? А до этого три дня смелости набирался, потому что при свете дня смотреть в лицо местного чучела как-то боязно? Ещё и язвит, вы только послушайте! Голос золотой, говорит! Совсем охренел?! — Знаешь, ты такой милый, что даже твоё молчание звучит как песня. Ну всё! Ростер вскочил, поправил рубаху, изобразил зевок и выглянул в окно. — Кто тут? А, это ты. Чего надо? Рафаэль стоял, улыбаясь с лёгкой небрежностью, будто не пытался его выманить, а просто мимо проходил и остановился поболтать. На щеке — свежая царапина, на воротнике рубашки — подозрительное красное пятно. — Выглядишь ещё нелепее, чем я запомнил, — заулыбался обворожительнее прежнего Фокс. — А ты выглядишь… — Ростер сглотнул, ещё раз оглядел его с головы до ног и выдавил: — Уставшим. Да. Наверное, ты помогал старушке нести дрова, и она тебя случайно поцарапала. А пятно… это… кетчуп! — Разве я кому-то что-то обещал? — равнодушно спросил Фокс, но в глазах блеснул огонёк азарта. — Очаровательно. Я и забыл, как приятно слушать чушь в твоём исполнении. Спустишься или как? Если бы взглядом можно было испепелить, то на месте незваного гостя осталась бы только горсть золы. Взглядом испепелить было нельзя. Как и почему-то нельзя было демонстративно захлопнуть ставни и притвориться, что дома никого нет. — Никуда я с тобой не пойду, — отрезал Ростер. — Ну же, — Фокс вытянул руку и призывно поиграл бровями. — Идё-о-ом. — Куда? — продолжал упрямиться Голдкэм. — Сюрприз. — Ты весь один большой, лживый, хитрый, обольстительный, вызывающий сюрприз, — проворчал Ростер, правда, уже себе под нос, направляясь к выходу. Он всё же выбрался на улицу, по пути зачем-то снова попытался примять волосы и расправить рубаху, в результате чего стал выглядеть ещё более всклокоченным и жалким.***
Они двинулись к окраине города и вскоре оказались у заброшенной оранжереи. Стеклянный купол весь в трещинах, лианы вились по ржавым каркасам, а гигантские цветы открывали лепестки, словно настраиваясь на разговор. Рафаэль распахнул дверь и галантно пропустил Ростера вперёд. Внутри пахло жасмином. Сквозь пыльное стекло пробивались солнечные лучи, которые играли в листьях. Ни души. Только они двое среди цветов, заросших клумб и тонких невысоких деревьев. — Ты серьёзно? — выгнул бровь Ростер. — В теплицу меня притащил? Я что, похож на овощ? — Ты удивительно много болтаешь для того, кто обиделся, — заметил Фокс. Голдкэм фыркнул и пошёл вдоль кустарников, рассматривая бутоны причудливой формы. Вот эти, кажется, питаются насекомыми. Надо бы поосторожнее с ними, ещё примут его за навозного жука. А что? Кэтт постоянно его так называет. Сходство, говорит, просто фотографическое. А между тем Рафаэль наклонился, сорвал розу и протянул ему. — Возьми, подходит к твоей рубашке. Ростер придирчиво осмотрел бутон сочного алого цвета, сопоставил со своей бежевой рубашкой и сухо поджал губы. Ну хорошо, что хоть с глазами не сравнил! — Я тебе не девица на ярмарке, — буркнул он, однако розу всё же принял. — Ты удивишься, но я сразу понял, что ты не девица. — Меня зовут Ростер, — с вызом бросил Голдкэм. Рафаэль удивлённо приподнял брови. — Я знаю. Ростер вмиг растерял остатки боевого настроя и смутился, забыв даже спросить, откуда Фокс знает его имя. Неужели те жалкие попытки привлечь внимание имели успех? Всё было не зря! Выкусите, Барнабас с Люцианом! — Чем ты увлекаешься, Ростер? — охрипшим голосом спросил Рафаэль, взяв его за руку. — Я… — Язык завязался в узел и отказывался развязываться до самого конца оранжереи, где они и остановились. А потом слова начали вылетать со скоростью пули и были явно не теми, какие хотел владелец предательского языка. — Я пою. Много. Представляю себя на сцене, кланяюсь, раздаю автографы. Радовать внутреннюю принцессу вообще не сложно. — Спой для меня, — соблазнительно улыбнулся Рафаэль, сглотнув смешок. — Только попробуй потом сказать что-то про кровь из ушей, — сощурившись, шикнул Голдкэм. — Как я могу? — изобразил оскорблённую невинность Фокс. — Ты же мой этот… певец-одуван. — Ты уже начал смеяться. — Вовсе нет, — Рафаэль провёл ребром ладони по его щеке. — Будешь петь или как? Голос предательски дрожал. Ростер, конечно, и так не надеялся на идеальное исполнение, но в тех условиях даже на просто приличное рассчитывать не получалось. Мягкие касания очерчивали скулы, поднимались к вискам, задевали уши. И пусть перед ним не раскинулась целая площадь слушателей, под прицелом внимательного взгляда всего одного зрителя петь было ничуть не легче. На «…Я — твой фанат, твой певец-одуван. Спой со мной вместе, хоть в самый туман!..» он споткнулся, потому что пальцы Фокса сместились к шее. Большие пальцы огладили кадык, который в ответ нервно дёрнулся. На «…Если в картишках ты блефуешь смелей, то укради и меня поскорей…» вместо пения из горла вырывались только не связанные между собой звуки. Руки Фокса прошлись по бокам, скользнули по животу и сквозь ткань рубашки очертили соски. Ростер как мог сглатывал слюну, но сухость во рту только усилилась. Глаза напротив стали почти чёрными. На «…Смех твой звучит, как небесный зефир. Рафаэль Фокс, мне плевать на ответ…» Голдкэм пожалел, что написал такую длинную серенаду. Лучше бы остановился на первой строчке и уже сейчас мог занять свой рот чем-то другим. Голос напоминал скрежет ногтей по стеклу, комариный писк и звук, с которым пар выходит из закипевшего чайника, — и это одновременно. На место рук Фокса пришли губы Фокса, которые, совершенно не смущаясь, повторили маршрут пальцев. Голдкэм подумал, что рубашку эту больше никогда не снимет. Она станет его второй кожей, и он будет всю жизнь жить с мыслью, что Рафаэль облизывал его тело. Наконец он не без усилий вытолкнул долгожданное: «…Если услышишь — пусть даже в толпе. Знай: эта песня — лишь только тебе!» И в ту же секунду его неуспевший передохнуть язык вступил в спарринг с языком другого человека. К своему глубочайшему сожалению (которое наступило несколько позже) Ростер не заметил, как во время своего исполнения случайно задел локтем хлипкую отсыревшую балку, что начала проседать. Балка не была жестока полностью, поэтому позволила Голдэкому насладиться бабочками в животе и жаром рук и языка Рафаэля, после чего сдалась под напором бессердечной гравитации, надломилась и позволила полке с горшками обрушиться на пол оранжереи. Фокс машинально оттолкнул его в сторону и следом отпрыгнул сам. Ростер вскрикнул. Громко. Так громко, словно не его связки совсем недавно казались слипшимся. Через пару секунд, которые они тупо пялились друг на друга, за дверью послышался топот ног. Рафаэль послал ему воздушный поцелуй и растворился в воздухе, ещё даже пыль от падения горшков осесть не успела. Ростер увидел бегущих к нему Кэтта и Бирдсона и подумал…***
— Убью, паскуды, — рычал Голдкэм, швыряясь в соседей скомканными бумажными шариками. Уворачиваться им надоело, поэтому оба виновника происшествия покорно принимали снаряды лбами. — Вы — моё извечное проклятье! — сокрушался Ростер, и не думая успокаиваться. — Зачем? Зачем вы за мной следили?! — Да кому ты всрался? — фыркнул Барнабас. — Люци сказал, что где-то рядом с оранжереей есть лавка с семенами. Ему, видите ли, страсть как захотелось разнообразить наш сад. И меня с собой потащил, будто у меня других дел нет. — Твой визг мы бы узнали из тысячи, — подхватил Бирдсон. — Поэтому поспешили на помощь. — Да не нужна мне была ваша помощь! Вы бы всё равно не успели. Рафаэль меня подстраховал. Мы бы сами прекрасно справились и продолжили с того места, где остановились! Барнабас с Люцианом обменялись тяжёлыми взглядами, в которых мелькнуло нечто похожее на сочувствие. Очевидно, помешательство Ростера вышло из-под контроля. Сначала ему померещилось, что он мило болтал с Фоксом в саду, а теперь разгуливал с ним по заброшенной оранжерее. Одиночество, оно такое. Что угодно можно себе нафантазировать. Похоже, пора всё-таки звать знахаря и отварами выбивать дурь из лохматой башки. — Послушай, — осторожно сказал Бирдсон. — Мы всё понимаем, но ты хотя бы из дома так далеко не уходи. В следующий раз нас может и не оказаться рядом. — О-о-о-о! Очень на это надеюсь! — всплеснул руками Голдкэм. — И на то, что будет следующий раз, и на то, что вы в этот момент будете в другом королевстве. А ещё лучше — в желудке дракона! Попрошу у Фокса номер принца Леонеля и спрошу, как к нему проехать. — Фокс, — аккуратно проговорил Кэтт, — тебя даже не знает. — А вот и знает! Он даже имя моё заранее выяснил. И пригласил прогуляться. И попросил спеть для него! Ему, между прочим, понравилась моя серенада. Хоть кто-то в этом городе разбирается в искусстве! — А ты можешь кричать ещё громче? — начал раздражаться Барнабас. — А то вдруг о твоём помешательстве ещё не все пять королевств узнали? — Вы такие придурки, — сдулся Ростер. — Да почему вы мне не верите? Ответ очевиден: они не верят, потому что в оранжерее обнаружили только одного человека. Как и в саду. И если один раз можно засчитать за случайность, то второй — уже явная закономерность. Голдкэм шумно втянул воздух носом, а потом медленно выпустил — и вместе с ним из тела ушли все силы. Рафаэль его стесняется. Поэтому и сбегает всякий раз, стоит кому-то появиться на горизонте. Кэтт снова посмотрел на Бирдсона. От обоих не укрылось изменившееся настроение домовладельца. Тучи над головой Ростера висеть не перестали, но теперь вместо молний извергали проливной заунывный дождь. Барнабас жестом изобразил мобильный телефон возле уха, намекая, что нужно срочно звонить знахарям. Или сразу колдунам.***
Солнце сменялось луной… Ах да, где-то это уже было. Только было три раза, а теперь уже семь. Роза, которую он притащил из оранжереи, давно завяла. За окном моросил дождь, очень хорошо сочетаясь с его настроением. Ростер сидел на подоконнике, всматривался в сад и пел. Что-то очень печальное, протяжное и тяжёлое. — А у него лучше стало получаться, да? — заметил наблюдающий за ним из-за стола Барнабас. И это на самом деле было так. Когда Ростер перестал пытаться скрыть неуверенность громкостью, его пение превратилось в плавное, размеренное течение лесного ручья. Очень мрачного ручья с разбитым сердцем. — Может, прогуляться сходим? — предложил Люциан. Голдкэм предпочёл считать, что предложили это одному только Кэтту. Гулять ему не хотелось. Как не хотелось есть, пить, спать. Хотелось разве что выколоть глаза одному неприлично красивому мужчине с премерзким некрасивым характером. Что это было? Какой-то социальный эксперимент? Сходи на свидание с чучелом, сделай доброе дело. Или Фокс хотел разблокировать достижение: «Заставь идиота петь среди цветов»? — Ты там живой ещё? — прикрикнул Кэтт. — Или это проигрыватель завывает, а ты медленно остываешь? Уровень поддержки просто зашкаливал. Не сарказм. Ни Кэтт, ни Бирдсон в силу особенностей своих характеров как таковой заботы проявлять не умели. Один слишком быстро выходит из себя, второй холодный как сосулька. И тем не менее они пытались. Довольно грубо, навязчиво и практически не подбирая выражений. — Я жив, — печально вздохнул Ростер. — Вот только для чего всё это? Барнабас покрутил пальцем у виска, убедившись, что Голдкэм его не видит. Но тут было чем проникнуться. Соседа бросил даже воображаемый парень, что делало ситуацию совсем трагичной. — У меня есть одна знакомая, — издалека начал Люциан. — Живёт неблизко, конечно, но… — Не поеду я в психушку, — отрезал Ростер, который к седьмой смене дня и ночи уже и сам начал подозревать, что встречи с Фоксом ему просто приснились. — Это не психушка, — подчеркнул Бирдсон. — У неё пансионат, а вокруг него яблоневые сады. Ты же любишь яблоки? — Это Барнабас любит, — фыркнул Голдкэм. — Я люблю только одного бессовестного мудака. — А мне адресок дашь? — тут же подобрался Кэтт. — Мне с вашими приколами скоро самому помощь понадобится. — Тебе её услуги не по карману, — жёстко оборвал в зародыше чужие планы Люциан. — Ему тоже, — хмыкнул Кэтт. — Для него я договорюсь о скидке. — А я чем хуже? Тем, что у меня крыша не протекла? Так тебе просто кажется. Я псих. Р-р-р-р. — Хватит! — взорвался Ростер. — Хотите помочь? Идите и займитесь своими делами наконец. Перестаньте сидеть со мной, как курица с яйцом! Пожалуйста, — уже тише добавил он. — Я хочу побыть один, предаваться фрустрации и размышлять о бренности всего сущего без вашего назойливого присутствия. Со скрипом, после продолжительных споров, но соседи всё же согласились организовать страдающему человеку личное пространство. К тому же, за время затворничества у них у обоих накопилось по куче дел. Едва только Ростер успел подышать тишиной и исполнить пару песен, как раздался стук в дверь. Он прижался носом к окну и мысленно проклял того соседа, кто забыл что-то дома. Ключи так точно, иначе зачем так ломиться? Голдкэм лениво сполз с подоконника и поковылял к двери, как услышал голос, который не принадлежал никому из проживающих с ним под одной крышей. — Эй, золотоголосый! — прокричал Рафаэль. — Выходи. У меня для тебя сюрприз! Хватит с него сюрпризов. Ростер рванул обратно к окну и резко задёрнул шторы. Потом подумал, выключил везде свет и уселся в коридоре, поджав ноги. — Обиделся, да? — догадался Фокс. — Признаю, заслужил. Выйди и позволь мне загладить вину. Ростер упрямо помотал головой. Не в этот раз, мудила. Голдкэм к своему превеликому удивлению обнаружил в себе такую замысловатую штуку, как гордость. — Открой дверь, — не унимался Рафаэль. — Пожалуйста. Давай поговорим. Ну же. Ага. Уже бежит, волосы назад! Пусть этих любительниц вишнёвых пирогов с кетчупом возит по своим сюрпризам. С него хватит. — Прости-и-и-и, — донеслось из-за двери. — Понимаю, ты сердишься, но дай мне хоть сказать! Как будто до этого он просто молча в дверь стучал. Дождь за окном усилился. Ростер представил мокрого до нитки Фокса, который топчется у него на пороге, и в сердце кольнула жалость. Жалость пришлось задушить в зародыше. Ненадолго. Живучая какая-то жалость у него. Голдкэм не отличался любовью к людям, и количество добрых его поступков едва ли превышало дюжину. Почему-то именно сейчас захотелось почистить карму и продемонстрировать свою способность к состраданию. Поэтому Ростер встал, отыскал зонт и подошёл к двери. Вдохнув побольше воздуха, он рванул ручку на себя, образовав небольшую щель, в которой мелькнуло мокрое, но просиявшее в ту же секунду лицо Рафаэля. Как можно жёстче швырнув ему зонт, Голдкэм захлопнул дверь и вернулся к своему месту возле стены в коридоре. — Если ты сейчас не откроешь, — решительно сказал Фокс, — то я начну петь! И на самом деле начал. Громко, с чувством, не попадая вообще ни в одну ноту и путая слова в посвященной ему же серенаде. Такого испытания тонкая душевная организация Голдкэма выдержать не смогла. Он во второй раз очутился возле двери и рывком распахнул её на всю ширину. — Не бойся, я тебя не съём, — пообещал стоявший под зонтом Рафаэль. — Да ешь уже, — пробормотал Ростер, едва успев схватить куртку, прежде чем его стащили с крыльца. — Чтоб ты подавился. К слову, царапин на лице Фокса больше не было, а воротник рубашки оказался абсолютно белым.***
Ехали долго. Голдкэм успел пригреться и задремать на переднем сиденье вольво. Никогда прежде ему на таких машинах ездить не приходилось. Бесшумная, быстрая, изящная. Автомобиль очень соответствовал владельцу своей красотой и правильными чёткими линиями. Всю дорогу Фокс не переставал коситься на пассажира. И как-то теплее становилось на душе при виде клюющего носом нелепейшего человека в Верониане. Рафаэль Фокс никогда не планировал влюбляться. Слишком уж хлопотно: цветы, ревность, постоянные разговоры о чувствах. Он всегда считал, что сердце у него — это место исключительно для удобства кровообращения, а не для высоких материй. Ростер же изначально воспринимался им как забавное недоразумение. Ну подумаешь — рыжеватый тощий музыкант, поющий так, что даже вороны облетают дом по дуге. Нелепый, нервный, с лицом, на котором каждая эмоция отражалась крупным шрифтом. Сначала Фокс поел кринжа после прослушивания серенады. Это показалось чем-то сродни особо изощрённым пыткам. Но когда они уже были в оранжерее, Рафаэль поймал себя на мысли, что с нетерпением ждёт этого звука. Гипноз, не иначе. Исчезновения же имели довольно банальное объяснение. Нет, Фоксу не было стыдно показаться с Ростером на людях. Просто один ревнивый муж из знатного семейства был на удивление живуч, мстителен и всегда оказывался неподалёку, когда Рафаэль решал пофлиртовать с его супругой. Поэтому, завидев хоть какой-то намёк на «свидетелей», Фокс предпочитал ретироваться, пока ему не объяснили на кулаках, что он «сбил с пути истинного невинное создание». Никого он не сбивал! Он же уже рассказывал про вышедшие из моды корсеты, которые требовалось срочно утилизировать. А потом первоначальное любопытство переросло в интерес, который вылился в настоящее влечение. Незаметное, как затяжной дождь: сначала кап-кап по крыше — и вот ты уже стоишь посреди потопа и думаешь — а где зонт? Зонт, кстати, ему довольно грубо швырнули в руки с таким видом, что сомнений не оставалось: изначальной целью было лицо. Часовня стояла на холме — старая, заросшая плющом. Внутри пахло пылью и воском, стеклянные витражи ещё улавливали остатки заката, разливаясь зелёными и красными бликами. Оказавшись внутри, Голдкэм зябко поёжился — и его тут же приобняли за плечи. Алтарь был завален цветами, часть уже завяла и мало напоминала торжественное подношение. Икона святого Верониана на стене таращилась вниз настолько уныло, что, казалось, и сам святой устал слушать все эти мольбы страждущих и ждал, когда же его оставят в покое. — Ты вечно выбираешь самые странные места, — прошептал Ростер. — Сад, теплица, теперь это… что дальше? Морг? Фокс рассмеялся, прижав его к себе чуть сильнее. Они приземлились на скамью перед алтарём. — В морге ты бы кричал громче всего, — заметил Рафаэль, вспоминая, на чём прервались первые их две встречи. — Ну уж нет! — отважно возразил Голдкэм. — На моих криках проклятье. Они призывают ведьм. Рафаэль рассмеялся и поймал его за подбородок. Пальцы — уверенные и тёплые, взгляд — пристальный и изучающий. — У тебя смешные волосы, — тихо сказал он. — Словно ты каждое утро сражаешься с осиным роем и проигрываешь. Ростер поёрзал, пытаясь отодвинуться, но лавка скрипнула и никуда его не пустила. Или он сам не очень хотел двигаться? Сложно сказать. — Ты… ты ещё и оскорбляешь, между прочим, — пробормотал он, неумолимо краснея. — Ты всегда так мило заикаешься или только в мою честь? — Тебя не понять, — пробубнил Голдкэм. — То я нелепый, то милый… В твою, — признался он и тут же прикрыл лицо ладонями. Фокс рассмеялся, поймал его запястья и легко опустил руки вниз. Их пальцы переплелись сами собой. — Знаешь, ты поёшь ужасно. Но я хочу, чтобы ты пел мне снова, — с придыханием сказал Рафаэль. — Ну спасибо, — хмыкнул Ростер. — Это комплимент или снова оскорбление? — Это признание. — Фокс придвинулся, заставив его практически лечь на скамью. — Мне очень нравится, как ты издеваешься над моими ушами. — Подожди, тут… тут же алтарь, — пробормотал Ростер, когда Рафаэль склонился к его шее. — Алтарь выдержит, — хрипло отозвался Фокс, прижимая его сильнее. — Из-за тебя у меня будут неприятности. — Из-за тебя я знаю, как ощущается звук сражения между охрипшим скворцом и бензопилой. Голдкэм хотел ответить колкостью, но вместо этого оказался втянут в поцелуй. Сначала осторожный, потом всё более жадный. Фокс, не теряя времени, расстегнул на нём куртку и потянулся к пуговицам на рубахе. Ростер, вместо того, чтобы возмутиться, только зашипел от смеси стыда и сладкого восторга. Похоже, Рафаэлю действительно понравился его голос, иначе зачем он пытается достать языком до гланд? Явно же, чтобы забрать этот голос себе. Точно мошенник. Лишь бы что-то стащить у честного музыканта. Голдкэм ухватился за плечи Рафаэля и притянул его ближе, совершенно не волнуясь, что у него могут похитить голос. Кому этот голос нужен? Соседи ещё спасибо скажут. — Тут же часовня… — пробормотал в перерывах между поцелуями Ростер, голос которого ему точно не принадлежал и звучал незнакомо. — Отличная акустика, — усмехнулся Фокс и снова накрыл его губы. Голдкэм не мог точно сказать, в какой момент с него исчезла куртка и что случилось с рубашкой. Где-то на фоне слышался треск рвущейся ткани, намекающий на необходимость шопинга в ближайшее время, но почему-то это совсем не волновало. Как и жёсткость скамьи, тяжесть Рафаэля, осуждающий взгляд святого Верониана. Может, он вообще не осуждающий, а наоборот, подбадривающий? Часовня когда-то служила местом заключения браков и привыкла к тому, что внутри её стен соединяются влюбленные сердца. В общем, Ростер принял за верный второй вариант и с чувством подбодрился. Заряд бодрости уже грозил достичь логичного максимума, как произошло то, чему Ростер не удивился, но и не обрадовался точно. Дверь в часовню отворилась и в неё, смахивая дождевые капли с плеч, вползли Кэтт с Бирдосоном. — Грёбаный дождь, — ворчал Барнабас. — Это же надо было так накрыть. — Надо было слушать мои предупреждения, — невозмутимо отозвался Люциан. — Если ты игнорируешь ломоту костей достопочтенной Франциски, которая говорит о надвигающемся ливне, это не значит, что она неправа… Оба одновременно замерли, уставившись на скамью у алтаря. Фокс, надо отдать ему должное, сориентировался мгновенно: рывком притянул Голдкэма к себе, прикрыв его рубашкой, как щитом. Сам при этом остался голым по пояс на радость зрителям. Ростер выглядел так, будто его застали на месте преступления — щеки алые, волосы растрёпаны, губы подозрительно припухшие. Однако вскоре первое потрясение спало, глаза потемнели и начали метать молнии. — Ох, — сказал Кэтт после паузы. — Кажется, мы прервали литургию. Ростер замолотил руками по воздуху, не обращая внимания на то, что своими действиями усложняет Фоксу задачу по прикрытию его наготы. — Да что с вами всеми не так?! Я же просил оставить меня в покое! Мне что, теперь и на свидание сходить нельзя, потому что куда ни пойду, вы будете околачиваться рядом?! Я подам на вас в суд за преследование! — Кэтт решил проверить слухи о «тайной переправе» для спирта неподалёку от старой мельницы, — попытался оправдаться Бирдсон. — А я пошёл с ним, потому что без меня он точно вляпается в неприятности. Дышащий огнём Ростер втянул воздух носом, пошире открыл рот и громко по пунктам объяснил соседям, что а) теперь неприятности у них обоих, потому что он уже ищет контакты колдуна, способного превратить их обоих в жаб; б) криминальные замашки Кэтта у него уже поперёк горла, и если тот действительно найдёт тайную спиртовую переправу, то может по ней отправляться прямиком к земному ядру, так как домой его больше не пустят; в) если Бирдсон не перестанет так глазеть, то он сорвёт с его лица очки и засунет их ему туда, откуда самостоятельно достать будет ой как непросто! Фокс склонил голову набок, с интересом глядя, как его несчастный певец распаляется всё больше. Вены на шее вздулись, глаза горели, и Рафаэль вдруг понял, что влюбляется окончательно. — Тебе кто-то говорил, что ты прекрасен, когда злишься? — тихо спросил он. — Не мешай! — рявкнул Ростер, брызгая слюной, после чего продолжил выдавать список отзывов и предложений по своим сожителям. Как заправский хор в три октавы голос Голдкэма носился по помещению, прекрасная акустика которого уже была отмечена ранее. Дождь, который до этого момента лил только снаружи, теперь, казалось, рушится прямо с потолка. — То есть, — привычно пропустил большую часть тирады мимо ушей Люциан, — ты всё это время на самом деле был с ним? — он выразительно стрельнул глазами на довольного Рафаэля. — С Фоксом? — Бирдсон подчеркнул фамилию так, словно это было совершенно невозможно. — А я что вам говорил?! — ультразвуком завопил Ростер. — Улавливаете теперь?! Я был с ним. С Рафаэлем Фоксом! — Ну ты и тип, конечно, — почесал затылок Барнабас. — Чё сразу не сказал? Я думал, у тебя кризис среднего возраста. — Кэтт! — взорвался Голдкэм. — Во-первых, мне двадцать семь, во-вторых, говорил. Постоянно! Только это и говорил последнее время! Бирдсон деликатно поднял палец. — Впрочем, если рассматривать это в культурно-антропологическом ключе, всё логично. В фольклоре лиса традиционно символизирует коварство, а петух —… — Если ты сейчас скажешь «глупость», я тебя прибью, — прошипел Ростер. — Болтливость, — тут же нашёлся Люциан. — Так по каким причинам наш прославленный городской повеса скитается с… Ростером? Фокс не выдержал и расхохотался. И, прежде чем Голдкэм успел снова на них заорать, спокойно произнёс: — Мне он нравится. Очень. В часовне стало так тихо, что даже икона святого Верониана будто ожила и приподняла бровь. Ростер замер, с открытым ртом глядя на Фокса. — Что? — выдохнул он. — Ты мне очень нравишься, — повторил Рафаэль, не сводя с него глаз. — Меня сейчас вырвет, — простонал Барнабас, после чего прервал магию момента: — Ростер, дружище, можно тебя на минутку? Голдкэм сначала отрицательно помотал головой, решив, что пришла пора платить за словесные этюды, а потом вспомнил, что живёт с ними под одной крышей и наказание так или иначе неизбежно. Поэтому он протяжно вздохнул, запахнул рубашку, которую Фокс ловко на него надел, пока он распинался, сполз со скамьи и подошёл к соседям. — А ты можешь, — понизил голос до шёпота Барнабас, — прямо сейчас тут вступить с ним в брак? — Что? — глаза Ростера полезли из орбит. — Зачем? — Ну вдруг он протрезвеет и поймёт, с кем связался, — откровенно заржал Кэтт. Люциан поправил очки и вздохнул. Фокс со скамьи наблюдал, как миниатюрный, лохматый кандидат на роль самого нелепого человека в мире с кулаками бросается на явно превосходящего в силе и ловкости противника. Улыбнувшись, он пожал плечами и пошёл спасать своё сокровище.***
С тех пор на улице… Нет, тише не стало. Шумнее, в общем-то тоже. Голдкэм каждое утро пел в открытое окно с тем же самым уровнем громкости, только из сада ему теперь неизменно подпевал Рафаэль Фокс, искренне наслаждавшийся этим искусством. Городская молва гадала, кто из них больше сошёл с ума, но все сходились на том, что вместе они производят эффект настоящего стихийного бедствия. Кэтт и Бирдсон вздохнули и смирились. Первый научился уживаться с новым источником головной боли, постоянно околачивающимся поблизости, второй отошёл от потрясения после столкновения с культурным феноменом, достойным отдельного трактата. А Ростер? Он наконец-то обрёл слушателя, готового выносить все его куплеты до последней фальшивой ноты. И если уж это не счастье, то, пожалуй, даже святой Верониан не смог бы объяснить, что им тогда считать. Всё было хорошо ровно до момента, пока однажды вечером не состоялся следующий диалог: — Рафаэль, — протянул Ростер, откашлявшись. — А может, я всё-таки запишусь в хор? — Только если там выдадут беруши, — усмехнулся Фокс, приобняв его за плечи. И с этого, по общему мнению Барнабаса и Люциана, начался конец их спокойной жизни.
