Scar and ink

Воздух в комнате для допросов Азкабана был холодным и влажным, пахнущим солью, отчаянием и сладковатым запахом гниющей водоросли. Гермиона Грейнджер сидела за простым металлическим столом, её пальцы судорожно сжимали ручку и пергамент. Она специально не стала брать с собой самопишущее перо — ему было не место в этой комнате. Дверь открылась с оглушительным лязгом, и в помещение вошли два мрачных охранника-дементора. Между ними, едва переставляя ноги, шла она. Беллатриса Лестрейндж. Её знаменитые густые чёрные волосы стали жидкими и почти прямыми, свисая мокрыми прядями на измождённое лицо. Когда-то роскошные одежды сменила стандартная серая роба узника Азкабана. Но глаза... Глаза остались прежними. Чёрные, горящие фанатичным огнём, даже лишённые магии. Они уставились на Гермиону, и по спине Гермионы пробежал ледяной холод. Она непроизвольно коснулась пальцами шрама на своей руке. Mudblood. — Садитесь, — голос Гермионы прозвучал твёрже, чем она ожидала. Охранники приковали Беллатрису цепями к полу и вышли, оставив их наедине. Дверь захлопнулась с финальным щелчком. Беллатриса медленно скользнула взглядом по Гермионе, от её аккуратно уложенных волос до строгой мантии сотрудника Министерства Магии. Уголки её грозно изогнутых губ дрогнули в подобии улыбки. — Моя маленькая грязнокровка... Выросла. Играет во взрослую, — её голос был хриплым, но в нём всё ещё звучали нотки того самого презрительного сладострастия. — Пришла навестить тётю Беллу? Соскучилась по нашим... урокам? Гермиона игнорировала колкость. Она разложила перед собой бумаги. — Я здесь, чтобы задать вам вопросы о структуре Тёмных искусств, использовавшихся последователями Лорда Волдеморта. Это часть моей работы по реформе законодательства. Ваше сотрудничество может быть учтено при... — Сотрудничество? — Беллатриса громко рассмеялась, и её смех был похож на скрежет камней. — Ты думаешь, я стану помогать тебе, отребью, которое ты есть? Ты думаешь, эти стены и цепи что-то изменят? — Я думаю, что вы провели здесь восемь лет в полной изоляции. И я — первый живой человек, с которым вы говорите за всё это время, — холодно парировала Гермиона. — Даже для вас это должно что-то значить. На мгновение в глазах Беллатрисы мелькнуло что-то кроме ненависти. Что-то голодное. Одиночество Азкабана было хуже любых пыток. Она промолчала. Первый сеанс длился недолго. Беллатриса лишь издевалась и сыпала оскорблениями. Гермиона собрала свои вещи и ушла, чувствуя, как её руки дрожат. Но она возвращалась. Снова и снова. Неделя за неделей. Она не спрашивала о Волдеморте. Она спрашивала о магии. О древних заклинаниях, о ритуалах, о логике, стоящей за проклятиями. Это была нейтральная территория, единственная, где Беллатриса, великая тёмная волшебница, могла блеснуть своим интеллектом. И постепенно что-то начало меняться. Оскорбления стали менее ядовитыми. Ответы — более развёрнутыми. Иногда Беллатриса даже задавала вопросы сама: «А как бы ты, умная девочка, обошла защиту от этого заклятья?» Однажды, в особенно холодный день, Гермиона принесла с собой два термоса с чаем. Она молча поставила один перед Беллатрисой. Та посмотрела на него с подозрением, затем на Гермиону. — Не бойтесь, я не собираюсь вас травить, — сказала Гермиона, отхлебнув из своего. — Я ничего не боюсь, — прошипела Беллатриса, но её скованные руки дрогнули, когда она взяла термос. Она пила маленькими глотками, закрыв глаза, будто это был не простой чай, а нектар богов. В тот день она рассказала Гермионе о принципах кровавых заклятий, которые не изучались в Хогвартсе веками. Это была ценнейшая информация. Прошло несколько месяцев. Гермиона пришла на очередную встречу и увидела, что Беллатриса сидит, уставившись в стену. Её лицо было опустошённым. — Они перестали приходить, — тихо сказала Беллатриса, не глядя на Гермиону. — Кто? — Шёпоты. Голоса Тёмного Лорда в моей голове. Они всегда были со мной. А теперь... тишина. Гермиона поняла. Дементоры высасывали не только счастье. Они высасывали самые сильные, самые навязчивые эмоции. Даже фанатичную преданность. Что оставалось от Беллатрисы Лестрейндж, если убрать её одержимость Волдемортом? — Мне... снится тот день, — прошептала Беллатриса, и её голос был до ужаса обычным, лишённым театральности. — В Особнясе Малфоев. Я помню твой крик. Гермиона застыла. Её рука инстинктивно потянулась к шраму. — Я тоже помню, — тихо сказала она. Беллатриса наконец посмотрела на нее. В её глазах не было торжества. Была какая-то странная, болезненная ясность. — Ты сильная. Я это всегда знала. Большинство бы сошли с ума. А ты... ты просто кричала. — У меня не было выбора, — ответила Гермиона, и в её голосе прозвучала усталость всех этих лет. — Выбор есть всегда, — Беллатриса наклонилась вперед, насколько позволяли цепи. Её дыхание было коротким. — Ты выбрала вернуться сюда. К своей мучительнице. Зачем? Гермиона долго смотрела на неё. На женщину, которая оставила шрам не только на её руке, но и на душе. — Чтобы понять. Чтобы закрыть эту главу. Для нас обеих. Она протянула руку через стол. Не для рукопожатия. Просто положила ладонь рядом с закованными запястьями Беллатрисы. Та замерла, глядя на эту руку — изящную, умную, испещрённую шрамами, но всё ещё сильную. Медленно, почти невероятно, Беллатриса кончиками пальцев дотронулась до тыльной стороны ладони Гермионы. Это было мимолётное, ледяное прикосновение. Прикосновение палача и жертвы, нашедших в своём общем аду призрачное, невыносимое подобие связи. — В следующий раз, — хрипло сказала Беллатриса, отводя взгляд, — принеси книгу. Любую. Я... хочу снова почувствовать слова. Гермиона кивнула. Она вышла из камеры, и холодный воздух Азкабана больше не казался таким пронизывающим. Она понимала, что пересекла некую черту. И что пути назад уже не было.