Если розы прорастут шипами внутрь

      Пугод не успевает и слова обронить, когда внезапно Санчез, положив ему руку на затылок, целует. Целует без всякого стеснения, развязно, с чувственным желанием, теплящимся где-то у него внутри. Санчез затыкает его поцелуем — и не было единого намека, что он сделает так, но Пугод позволяет — позволяет Санчезу сначала его поцеловать безо всякого на то разрешения, а потом, когда он отстраняется, смотреть на него голодными, но все еще смущёнными глазами. Пугод сам смотрел смущённо, чувствовал как алели его щеки. Касается собственных губ рефлекторно, чтобы стереть слюну, отворачивается. Ждёт, что Санчез извинится: скажет какое-нибудь глупенькое «прости меня, пожалуйста», как он любил это делать, но вместо этого он касается плеча, силится развернуть к себе, и обеспокоенно спрашивает, видя, как Пугод наоборот отворачивается — Пугод не хочет чтобы видели его стыд, ему стыдно за свою стыдливость.       — Тебе неприятно? — а потом он зачем-то зовет по имени, повторяя вопрос, — Пугод, тебе неприятно?       Слышно будто через толщу воды — глухо, почти не по-настоящему.       Пугоду приходится ему ответить, переступить через себя, повернуться, помотать головой в стороны, и выдавить из себя:       — Нет, — дрожащее, — просто неожиданно, — такое же дрожащее.       Снова хочет коснуться рукой своих губ — повести тыльной стороной ладони, стереть касание.       Санчез берет его за руку — до того по-детски наивно, но теперь слишком неправильно, когда граница была сдвинута. Санчез обхватывает его руку в свою и гладит большим пальцем, разворачивает к себе, чтобы лицом к лицу, смотрит, и снова повторяет его имя:       — Пугод, я давно хотел сказать, — Пугод знает, что он скажет, — ты мне, — но Санчез из себя слова любви достать не может (не та опера). Санчез глаза прикрывает, не решается, но граница уже достаточно сдвинута, чтобы останавливаться сейчас, — ты мне нравишься, — скороговоркой, — я боялся, что не смогу сказать тебе об этом, — ненужные подробности, — и я давно мечтал, — оправдание, — тебя поцеловать.       Неловкость, написанная быстрым росчерком.       — Ты поцеловал, — констатирует в шутку, и Санчез на это улыбается.       — Я хочу еще, — сжимает руку сильнее, ступает на полшага ближе, что у Пугода подскакивает и без того высокий пульс.       Ступает на полшага ближе, держа его за руку и нежностно проводит свободной по лицу: скользит пальцами, гладит, убирая волосы.       — Пожалуйста.       Пугод не может сдержать смеха, когда лицо Санчеза снова рядом. Снова неловкость, Пугод отводит взгляд. Санчез сказал «пожалуйста».       Санчез ловит его смех губами.       Мокрый поцелуй, настойчивый. Санчез отпускает его руку, чтобы положить на талию, углубляет — залезает эфемерной иглой под кожу. Пугод чувствует его прохладное прикосновение через тонкий слой одежды. Его язык у себя во рту, чужой вкус. Сердце бьется о ребра глухим разбивающимся стуком. Пугод жмурится до черноты перед глазами — слишком близко — нутром сжимается.       Его рубашку выдергивают из-под кромки штанов, Санчез касается холодными пальцами его кожи — Пугод вздрагивает, разрывает поцелуй, глубоко вдыхает, со свистом, и ощущает теплый выдох на своем подбородке, как пальцы снова сжимают его талию, будто оставляют синяки, и Санчез мажет губами по щеке, снова ловит, не хочет заканчивать. У Пугода под ребрами что-то цветет и укалывает — слишком близко.       Санчез ловит каждое его действие — жадностно — так долго ждал, и не может насытится теперь, когда вдруг стало "можно". И если "можно"...       Невесомо по пояснице, Пугод гнется навстречу сам — избегает — податливо — Санчез считает пальцами позвонки, считая языком зубы. Гладит полюбовно, сначала выше, поднимая чужую рубашку — холод трогает кожу. Пугод вздрагивает, потом пальцы спускаются до кромки брюк — манящая разница, брюки не в размер, на чужое худое тело. Санчез кусает Пугоду губы — мысленно: «пожалуйста», скользит за ремень, тонкими пальцами до ложбинки между ягодиц.       Пугод вздрагивает, уходит от прикосновения, мычит в поцелуй, и чувствует тепло внутри себя, ломающее стуком ребра сердце, алеющие щеки и парадоксально неправильное — «пожалуйста» — слишком близко. Упирается руками в плечи Санчеза, выгибается, чтобы не чувствовать пальцы под брюками, за бельем, на собственной коже — неправильно близко — пугающе. Давит на плечи, чтобы разорвать поцелуй, поднимает краснеющие глаза, смотрит слишком долго, заново учится дышать.       Ему хотелось, чтобы его потрогали снова, как трогали до этого, трогали странно, до ломающихся коленей, до непонятного чувства на кончиках пальцев, до дрожащих костей.       Пальцы скользят по его пояснице, когда Санчез смотрит на него, туманно, неясно, долго, а потом он давит из себя:       — Мы не будем, если ты не хочешь.       Пугод соврет, если скажет, что не хочет, но он не уверен, чего именно он хочет, а потому мотает головой, снова смеется, почти усмехаясь, неправильно надменно, но дрожаще, что Санчез, снова берет его руки, берет за тонкие запястья, снова гладит большим пальцем, теперь по выпирающим косточкам, обращает на себя внимание, и смотрит, будто извиняется, будто ему было очень жаль. Потом отпускает, цепляет ремень на пугодовских штанах, держащихся на его бедрах только с божьего благословения.       Санчез поднимает на него глаза, спрашивая разрешение — без слов. Пугод соврет, если скажет «нет», но снова вцепляется в острые плечи, смотрит внутрь себя, и видит только громкое безрассудство.       Санчез трактует ответы по своему, а потому трактует так, как ему бы хотелось. Он сам смотрит внутрь себя, и видит только безрассудство, но его безрассудство больное, шепчащее и шипящие змеей искушения ему на ухо — «ты же так давно хотел».       Кладет руку Пугоду между ног, и Пугод вздыхает, слишком громко, сжимает его плечи, будто снова хочет оттолкнуть, но не отталкивает, и Санчезу — до больного, до шепчащего, шипящего и искущающего — хорошо от вида Пугода — такого смущённого от одного его прикосновения. Слишком просто.       — Ты девственник?       Пугод смеётся, краснеет снова глазами. Санчез ловит его смех.       — Так похож? — шутит.       И Санчез оставляет при себе комментарии, мысленно довольствуясь — тело Пугода отзывчиво. Сжимает через одежду, несильно, мгновенно получая реакцию — отзывчиво. Подталкивает, чтобы Пугод упёрся спиной в поверхность позади, снова цепляет ремень, ловит чужой взгляд на себе — поясняет:       — Я хочу сделать тебе приятно, но если... — без «если».       Слепая вера. Пугод в отместку сжимает его плечи, оттягивая так, что сбивается воротник рубашки. Но позволяет.       Санчез расстёгивает пряжку, ослабляет, подходит ближе сам, оттягивает кромку брюк, опускает руку под белье и обхватывает небольшой член прохладной рукой. Пугода ломает: он откидывает голову назад, больной контраст, жмурится, до черноты — переболеть — и Санчез, трогает, аккуратнее, не дает привыкнуть, с губ срывается приглушённый скулеж.       Санчез чувствует, как Пугод дёргает воротник его рубашки, оттягивает в сторону, не специально, и как он длинными ногтями впивается в кожу глубокими лунками. Видит, как Пугод вжимается в стену, привстает на носочки, силясь разорвать контакт кожи о кожу — слишком близко. Трогает еще раз, также аккуратно, медленно, и Пугод, будто задыхаясь, открывает рот.       Санчез подходит ближе, закрывает собой. Пугод обхватывает его за шею, рефлекторно, почти виснет, жмется ближе — слишком.       — Потерпи немного, — шепот, губы в губы, опаляюще горячо. Слепая вера.       И когда контраста меньше, двигает рукой, неспешно, нежностно, вверх-вниз, до чувствительной головки, заставляя Пугода реагировать. И ловит реакцию глазами.       Санчезу казалось, что ему разрешили коснуться, по меньшей мере, искусства. Разрешили — когда липкое, слепое, но очень сладкое, где-то на кончиках пальцев, до отвратительного — чувство: родилось — само по себе, жило — само по себе, и умрет — само по себе (ему уже разрешили). Трогать, не имея на то рассчета, только надежду, эфемерную, неясную, и скорее больную, от помешательства, такую что теплится на задворках сознания, за пределами логичного и разумного — а потому, теперь так жадно хочется запечатлеть в голове каждое мгновение — чужой алый на щеках, мокрые от невозможной эмоциональности глаза, и даже боль от лунок на плечах и шее. Хотелось проглотить, не подавившись. Он и не подавится.       Пугод цепляется за его шею, льнет ближе — сам, и ломается от прикосновений. У него губы дрожат, целует сам, неаккуратно мажет ими по щеке, ища чужие.       Искусство тянется к нему теперь само — и никакой романтики в этом нет. В отместку сжимает руку чуть сильнее, и получает желанную реакцию.       Санчез соврет, если скажет, что не считал Пугода недостижимым, но какая романтика.       Громкий выдох куда-то между шеей и плечом, припадает головой в беспамятном экстазе, несдержанный скулеж — Санчез хочет получить от момента все, что мог — нет никакой гарантии, что акция не разовая — может быть Пугод играл двойную игру (кто кого использует), или еще хуже: надеялся на «долго и счастливо», когда залезли иглой глубоко под кожу — «нравишься», «пожалуйста» и слепая вера.       Санчез перекладывает руку на плечо, вдавливает в стену позади, пригвождает, и разрешает себе смотреть и трогать — жадно и голодно — Пугод ломается от касаний, дергает бедрами, поддается ими вперед рефлекторно, смаргивает влагу, и тонет в ощущениях. Методично двигает рукой — вокруг заполнивший удушающий жар. Санчезу нравится как он рассыпается на эмоции, Санчез запечатлевает картинку в голове, делая полшага назад, рассмотреть в полной мере — подрагивающее худое тело, Пугод искусство — сейчас, по меньшей мере. Пугод приоткрывает губы, с коротким 'а', вытягивается и сводит ноги, коленом к колену, зажимается, и Санчез даёт ему кончить самому, пока глазами пожирает.       Продолжает прижимать рукой к стене, когда Пугод пытается отдышаться, когда Пугод поднимает на него стыдливый взгляд — он соврет, если скажет, что ему не понравилось, и соврет, если скажет, что ему понравилось — внутри скребло, будто шипастые розы щекотали легкие. Смотрит стыдливо, а потом смеется, от неловкости, и звучит как рассыпающийся хрусталь.       Санчез не берет его за руку — насыщение. И никакой романтики.       В пугодовских глазах немой вопрос, уточнение: «долго и счастливо?»       Но Санчез соврет, если — без «если»: соврет, как привык это делать — «долго и счастливо, Пугод».