Без комплексов

      Фома сейчас не трогает ни сантиметр Пашиного тела ниже пупка, сосредотачивается исключительно на его груди и сжавшихся в тугие комочки сосках, которые он сосредоточенно забирает в рот, толкается языком в вершинку каждого, облизывает и прихватывает зубами. Паша стонет так тонко, как никогда до этого, хотя обычно в подобные моменты его голос хриплый и низкий, но у организма, видимо, закончился на такое ресурс, — что неудивительно после трёх оргазмов.       — Хватит тебе, — Фома отрывается от его сосков, которые после жаркой и влажной полости рта чуть пощипывает в приятно прохладном воздухе, и прижимается губами к Пашиной скуле, дрожащему веку, ко лбу.       — Н-нет, — Паша запинается, дышит тяжело, замирая под ласковыми поцелуями, но все равно просит: — Еще чуть-чуть.       — «Чуть-чуть», — мягко передразнивает его Фома. — Ты же утром встать не сможешь, имей в виду. Паше хочется, чтобы имели как раз его, для чего, собственно, Фома рядом с ним и лежит. Он и сам вымотался, но столь неожиданным аттракционом невиданной щедрости наслаждается ничуть не меньше Паши. Они хотят друг друга так, что даже самой сложной работой желание это не перебьешь, не погасишь до конца усталостью, а последние недели две они виделись мельком в холле собственного дома: один уходил, другой возвращался; Фома успел еще и смотаться в на переговоры по делам одной из своих зарубежных компаний аж в Вашингтон. Паша в этом мало что понимал и мог судить только по довольному лицу вернувшегося вчера Фомы. Подробностями тот не делился, но откровенно светился от успехов своего мероприятия, и на волне этого подъема — особенно в преддверие пары выходных — был затащен Пашей в постель. С того момента прошло уже несколько часов и оргазмов их обоих, но чувство насыщения друг другом пока еще не посетило ни Пашу, ни Фому, который теперь сжимает его грудные мышцы так, что ложбинка между ними выделяется еще сильнее; Паша понятливо поднимает обе руки и хватается за изголовье, плотнее сводя локти, между которыми Фома утыкается лицом ему в солнечное сплетение и лижет там, ведет языком выше до ямки под горлом. Влажная дорожка слюны на разгоряченной коже и острое напряжение, сжимающее пах и облизывающее жаром бедра, кажутся невыносимыми: у Паши остается одно-единственное желание и самая главная потребность: кончить и расслабиться наконец, но его тело продолжает предательски держаться, член истекает смазкой, и Паша думает вдруг, что так и останется: липкий, потный, дрожащий и очень возбужденный, но Фома как-то по-особенному начинает снова вылизывать несчастный сосок, втягивает кожу ареолы себе в рот, чтобы оставить четкий синевато-багровый след, и оказывается, что Пашин организм все еще что-то может: ноющий мокрый член слабо дергается и выплескивает немножко спермы, остающейся тонким мазком в самом низу живота. Паше почти неловко от того, как он сегодня реагирует на самую разную стимуляцию — с одинаковым результатом, доказательства которого подсыхают, чуть стягивая кожу. И в этот раз исключительно от того, что ему ласкали грудь. Паша всегда был чрезмерно чувствительным, но сейчас — особенно: между его ног всё припухшее и податливое; нежная кожа реагирует на каждое прикосновение. Паша лежит на толстом пушистом полотенце — иначе смазкой и прочими жидкостями оказывается уделана вся постель, — и ощущает, как между ягодиц вниз, к копчику, вытекает перемешанная с лубрикантом сперма. Они с Фомой нечасто трахаются без резинок, просто сегодня Паше захотелось всего и побольше. Несмотря на четвертый по счету оргазм, ему все еще мало, двухнедельное воздержание сейчас всецело руководит его мыслями и поступками, и Паша бормочет «ещё хочу», когда они лежат, раскинувшись, чтобы немного отдохнуть. Фома слегка кивает в ответ, и Паша с удовольствием ерошит ему пахнущие солью влажные волосы. Фома-то так и не кончил, занятый Пашей, но по этому поводу он не особенно переживает — знает, что возьмет своё, и, когда Паша тянется к нему за более глубоким и чувственным поцелуем, тут же укладывает его обратно на подушку и сам наваливается сверху.       — Полижу тебя, да? — голос у Фомы мягкий, вкрадчивый, каждое слово попадает прямиком в кружащуюся от переизбытка ощущений Пашину голову. Он не в полной мере понимает столь страстное желание Фомы касаться его именно языком, который тот с завидным усердием применяет в самых разных ласках, но ничего против не имеет: слишком уж Фома любит это занятие, особенно когда Паша под конец стискивается на кончике его языка. Однако сегодня он так раскрыт и растянут, что Фома сможет протолкнуться в него подальше. От одной мысли об этом Паша стонет, вибрируя горлом, когда Фома целует его осторожно, без напора совсем, губы у него самого наверняка саднят, и Паша мысленно делает заметку не забыть про специальную заживляющую мазь, которую Фома частенько игнорирует — нравится ему чувствовать этот дискомфорт, напоминание об их ночи. Зацелованную и искусанную грудь он не трогает, сползает сразу ниже, ведет губами под ребрами, щекочет, от чего Паша прихватывает пряди его волос, дрожа от нетерпения. Он бесстыдно совершенно разводит ноги в насыщенно-ярких засосах, оставленных недавно совсем, и Паша чувствует каждый, когда Фома укладывается между его бедер, тянет его поближе к себе и не может удержаться, чтобы не провести пальцами по расписанной собственными зубами и губами коже, прежде чем лижет и там, обводит каждый след, подбираясь к промежности. Паша только пошире раздвигает колени, подставляясь, чтобы широкий умелый язык ткнулся ему в горячее, мокрое и сжимающееся, но податливо впускающее дальше и чуть глубже обычного. Паша опускает глаза и немедленно стонет, когда встречается взглядом с Фомой: тот весь в своей слюне и перемазанный двумя видами смазки: естественной и искусственным лубрикантом, который идёт как съедобный, но нарочито нейтральный, без добавок вроде клубники, ванили и прочего, не перебивающий вкус самого тела и щедро вытекающий из Паши, но Фома вдруг решает, что этого мало, и подтягивает к себе их смазку в большой бутыли, нажимает пару раз на дозатор, собирая в ладони так много лубриканта, словно это действительно необходимо, и толкается густо смазанными пальцами во влажного и раскрытого Пашу, не встречая никакого сопротивления, мышцы входа расслабленные, мягкие, и Паша намеренно снова сжимается, стискивая пальцы внутри себя, но тут же ахает и перестает напрягаться, когда Фома широко лижет его мошонку, втягивает в рот каждое яичко, раскатав их до этого по шву. Паша стонет длинно и просяще, он знает, что за этим последует, и Фома не заставляет его ждать: Пашин до позорного крошечный член исчезает в чужих губах. Фома словно и не напрягается совсем — с чего бы, — посасывает маленькую нежную головку и натирает плотными кругами такую же небольшую железу внутри Паши, которая щедро делится предсеменной жидкостью: Паша этого не видит, конечно, но чувствует, как обильно она вытекает из щелки на головке и Фома немедленно ее слизывает. И не смущает его ничего, никогда не смущало, зато Паша только недавно перестал загоняться, что он, здоровый взрослый мужик, должен жить с этим уродством. Клинически Паша был абсолютно здоров, такая вот особенность организма. То, что с ним что-то не так, Паша впервые осознал в том возрасте, когда мальчишки вокруг начали мериться размерами гениталий, — а ему самому внезапно оказалось не то, что нечем похвастаться, но и с душащей волной стыда и непонимания увидеть, какой он сам, как считал, жалкий, по сравнению с другими. Мир будто перевернулся с ног на голову, Паша теперь старался носить рубашки и футболки подлиннее, штаны посвободнее; не раздеваться ни в коем случае нигде и ни перед кем, но в душе в спортшколе все равно приходилось мыться, чтобы не ароматизировать троллейбус по дороге домой и не отстирывать хорошие городские вещи от пота, так что Паше пришлось освоить методику быстрой помывки и столь же скоростного одевания после. Если кто и замечал его изменившееся поведение — Фома, например, — то вслух ничего не говорил, однако его тайна все равно утекла, и в один день Пашу зажали всемером в школе, в коридоре-тупике возле кабинетов труда и сдернули с него штаны, но начать насмехаться не успели: Паша к тому времени уже шесть лет занимался боксом и сломал первому, самому наглому обидчику нос, второму рассек бровь — намеренно сильно и кроваво, чтобы напугать остальных и заставить шакалов разбежаться. Пашиных родителей вызвали в школу, но объяснять причину своей вспышки агрессии им и директору Паша не стал. На его счастье, Фома подговорил нескольких ребят постарше сказать, якобы они видели, что на Пашу напали первыми да еще и толпой, и дело замяли, Паша отделался неудом по поведению, а не учетом в инспекции по делам несовершеннолетних. Трогать его перестали, перешептываться за спиной тоже прекратили — Паша продолжал думать, что это было делом рук Фомы. Морально ему все равно не стало лучше, собственное тело вызывало одно отвращение. Касаться себя не хотелось. Вообще никак. И нередко посещавшие его мокрые сны заставляли просыпаться, вздрагивая от омерзения: нужно было смывать с себя позор, переодевать белье — а то иногда и перестилать постель. В этом плане Паша завидовал Фоме: они то и дело ночевали вместе, и Паша не раз и не два видел по утрам чужое скрытое натянутым одеялом значительное возбуждение; Фома сбегал в ванную и возвращался разрумянившимся, довольным. Пашин-то член даже в эрегированном состоянии достигал едва ли десятка сантиметров, поэтому никакая заметная «палатка» ему не грозила; если уж стояк не разрешался сам по себе, а морозиться под душем не хотелось, то Паша, зажмурившись, сжимал член в кулаке, где тот прекрасно помещался, и грубым движением доводил себя до брызгающей в ладонь лужицы семени. Ему исполнилось шестнадцать, когда парни-сверстники уже вовсю хвастались своими любовными похождениями: часто врали, конечно, но что-то рассказывали и без прикрас, и это становилось очередным поводом для Пашиной зависти; он не беспочвенно предполагал, что никакой секс ему не светит примерно никогда. И тут на помощь пришел Фома, который считал, что Паша просто не то боится, не то стесняется, и на очередной попойке в квартире общего товарища, чьи родители челночили и были тогда в Турции, познакомил Пашу с девушкой на год старше. Ира была тихой и неболтливой, Паша ее весь вечер видел возле книжных полок в дальней комнате, где в итоге и оказался вместе с ней. Гениальный план Фомы с треском провалился, потому что Паша успел возбудиться, но в итоге перенервничал на моменте снятия трусов, уверенный, что его засмеют, и просто не смог: дернул на себя одеяло, чуть не столкнув Иру с кровати, и просипел «уйди», едва борясь со всеми накатывающими эмоциями. Ира пожала плечами, оделась и действительно ушла, наткнувшись на Фому, который стерег дверь, чтобы никто не помешал, но после столь неожиданного побега предполагаемой первой Пашиной девушки почему-то решил, что зайти к Паше и закрыть их обоих на замок изнутри будет идеей лучше. Паша тогда сжался клубочком на старой кровати и шмыгал носом, слишком уж все накопилось, а Фома присел рядом и начал негромко извиняться, считая себя виноватым, и на гундосое Пашино «ты тут ни при чем» — потому что не хватало еще, чтобы Лёха из-за этого переживал, — спросил «а кто при чем», явно готовый разобраться с любым, кто довел Пашу до такого состояния. Паша не смог быстро придумать какое-то разумное объяснение, испугался, что Фома из-за него встрянет в очередные неприятности — вот уж у кого приводов уже было полно, — и только из-за этого кое-как сел и совсем немного сдвинул одеяло со своих бедер, больше и не требовалось. Паша не знал, чего ждать: понимал, что Фома — это не те шпанюки в школе, ржать и тыкать он не будет, но никак не думал, что не увидит в его темных глазах ни насмешки, ни жалости, в его взгляде было что-то очень бережное, мягкое, и Паша тогда со стыдом смотрел, как Фома сплюнул в руку и обхватил весь напряженный ствол едва ли тремя пальцами, в его широкой ладони член выглядел совсем огрызком, как будто к Паше его прицепили по ошибке. Но прикосновения Фомы ощущались настолько правильно и приятно, что Паша смог только тонко всхлипнуть и толкнуться в его ладонь. Фома тогда потянул его к себе, заставив прижаться к своей чуть вспотевшей шее, чтобы Паша не мог опустить взгляд, и руку не убрал: ни когда Паша не сдержался все-таки и застонал, опять толкнувшись бедрами навстречу теплым пальцам; ни когда его тело было охвачено предоргазменной дрожью, и спустя пару мягких поглаживаний член слабо дернулся, залив ладонь Фомы белым и вязким, и по щекам у Паши катились слезы — от удовольствия, облегчения, от того, что Фому нисколько не волновало, что у него там в штанах и какого размера, и он не побрезговал коснуться Паши. Их недолгое отсутствие на том празднике жизни никто не заметил, все шло своим чередом: с девчонками у Паши продолжало не ладиться, была одна Юля, — но Паша не сомневался, что она сбежит, едва увидев этот позорный отросток, который у него был вместо нормального члена. С Фомой получалось легче, он смотрел на Пашу теми же глазами, что и в той полутемной комнате, и периодически, случись им остаться наедине, просто прижимал Пашу к себе поближе и забирался ласковой своей ладонью ему в трусы. Постепенно и Паша осмелел достаточно, чтобы коснуться так Фомы, с искренним восторгом слушая его тихие постанывания и чувствуя дрожь; они впервые поцеловались, перепачканные в смазке и семени друг друга, и это было лучше, чем Пашины неловкие поцелуи с девчонками. Фома ощущался продолжением его самого, самым близким и родным, трогать его так ощущалось правильнее всего на свете. А потом был выпускной, и Паша чересчур сильно отреагировал на Фому, красавца в специально выглаженной рубашке и со старым отцовским галстуком, и мог только радоваться, что его всколыхнувшееся в куцеватых парадных брюках волнение было совершенно незаметно — для всех, кроме самого Фомы, который затолкал Пашу в туалет на втором этаже, зажал ладонью рот и торопливо спустил его штаны вместе с бельем к коленям. Выпускной был спасен, Паша весь остаток дня и всю ночь держался возле Фомы, наутро они все равно оказались в тихой квартире на Блюхера, потому что до своего дома Фома бы не дошел — и не хотел, самое главное. И вскоре после этого они здорово поссорились: из-за прочно втянутого в криминальные дела Фомы, Пашиных планов идти в милицию, и Паша нашел себя, выпившего, голым и с Юлей под боком. Жалеть было поздно, вспоминать об этом он не любил: весь процесс оказался неловким, неприятным и долгим, но, словно по иронии, удачным, — и спустя девять месяцев родился Сашка. Паша в глубине души боялся, что сына постигнет его же незавидная участь, однако тому повезло, все нужное развивалось соответственно возрасту, о чем свидетельствовали записи в его детской карте. Паше-то на всех медкомиссиях: как самой первой для военкомата, так и потом, на каждой ВВК, стандартно писали «жалоб нет, без патологий», пусть практически каждый врач, перед которым приходилось оголяться, вскидывал брови, увидев явное несоответствие между крепким и сильным телом и тем недоразумением, которое Паша предъявлял для осмотра. Один раз ему назначили, правда, дополнительные анализы, которые пришли абсолютно нормальными. Он не был болен, природа словно пошутила, чтобы жизнь малиной не казалась, и оставалось только смириться — продолжение должно было звучать «и получать удовольствие», но до этого пришлось долго ждать и не менее длительно принимать себя и тот факт, что он влюблен в лучшего друга. Дичиться его, потом стараться уберечь от всех на свете бед, работать на него — чтобы пережить ненастоящую смерть Фомы, пару мучительных лет в одиночестве и тяжелый период, когда вернувшийся в Петербург Фома поставил себе цель оказаться за решеткой или в могиле. Потерять его второй раз было куда страшнее, и свой выбор Паша сделал, когда сбивался с ног вместе с Машей Завьяловой, придумывая, как вытащить Фому из изолятора. Когда приезжал к нему вне официально разрешенных свиданий, снова и снова закрываясь в кабинете начальника оперчасти и вырубая все камеры и жучки подрезанной у Максимова навороченной глушилкой, одной из последних конторских разработок, благодаря которой мог беспрепятственно обнимать совершенно потерянного Фому, на теле которого прибавлялись свежие отметины из-за отдельных распоряжений генерала Арсеньева, и обещать, что скоро всё закончится. Закончилось — и так быстро, как только было возможно, благодаря стараниям Маши и определенной суммы денег; Фома отделался условным сроком и попытавшейся неизящно поехать крышей, которую удалось вовремя поймать усилиями Паши и пожилого врача, к которому сам Паша и притащил Фому, как только понял, что тот после своего освобождения может сутками не спать, почти не есть, на каждый вопрос отвечать «всё нормально, Паш», закрываясь в своей ракушке, и в целом едва справляется с необходимостью существовать в изменившемся мире. Его «хочу, чтобы все стало, как раньше» Паша потом услышал и не нашелся, что ответить. Банальное «как раньше, уже никогда не будет» явно не помогло бы; Фома стремился убиться то о работу, то об Арсеньева, который только и ждал подходящего повода, чтобы заново закрыть гражданина Фомина уже окончательно в колонии строгого режима, чего Паша никак не мог допустить. Плюнул, договорился с товарищем из соседнего отдела о небольшой рокировке — за определенную плату, разумеется, — и ушел в отпуск в начале марта. Это оказалось проще, чем он ожидал: не собачиться с Маркиным и кадрами, а быть с Фомой, во всех смыслах, заботиться о нем, помогая пережить случившееся и подстроиться к новой реальности — той, в которой Паша, не задумываясь, сказал «да» на все то, о чем Фома годами молчал. Хоронить его еще раз Паша не смог бы, и на две недели вцепился в него маленькой въедливой пиявкой, не отходил ни на шаг, заставляя хотя бы понемногу есть, спать даже урывками, сколько получалось, и принимать назначенные таблетки. На пятнадцатый день, когда Паше надо было выходить на службу, Фома впервые, наверное, с момента своего возвращения смог спокойно отдохнуть ночью — схватившись за Пашу и вжавшись в него лицом, все еще прячась так от кошмаров, — но и столь небольшой прогресс был победой. Постепенно стало лучше, пусть и с периодическими откатами, но довольно неплохо для Фомы, который поначалу и живым-то себя не чувствовал. Зато теперь сверкает счастливыми глазами, ласкает Пашу едва ли не до обморока, и пошире открывает рот, старательно пряча зубы, чтобы осторожными движениями, помогая себе языком, забрать сразу глубоко и Пашин член, тыкающийся в нёбо, и его мошонку. Это не какой-то невообразимый трюк, размеры у Паши весьма скромные, а Фома отлично умеет разинуть челюсти, словно крокодил, готовящийся схватить жертву, но он бережен и ласков — единственное похожее на боль ощущение Паша испытывает, только когда ему не позволяют сразу кончить: Фома любит его изводить, оттягивая оргазм. Сейчас он сглатывает с некоторым усилием — и с полным ртом, движение его языка, сопровождающееся легким спазмом, заставляют Пашу застонать пуще прежнего. Ему рефлекторно хочется толкнуться глубже, но глубже просто некуда, как бы ни мечталось, однако Фому всё устраивает: он обсасывает твердый маленький член, не давясь и не захлебываясь слюной, поглаживает языком напряженную мошонку так долго, сколько самому Паше требуется, чтобы сочетание пальцев внутри, давящих на набухшую простату, и ощущение влажного тепла на члене заставили его перейти со стонов на скулеж и выплеснуться в рот Фоме — он снова сглатывает, подталкивает член языком, вытягивая из Паши все до капли, прежде чем выпускает его из своих губ и торопливо подсовывает ладонь под свой живот. Паша видит, как кончает Фома, сжавший в кулаке собственный большой и крепкий член, и думает, что было бы славно взять в рот его тугую темную головку и протолкнуть ее за щеку, чтобы можно было лениво ласкать Фому, ощущая вытекающий предэякулят, а потом и горьковатое семя. В следующий раз, может быть: сейчас они все-таки вымотали друг друга до такой степени, что у Фомы подрагивают пальцы, пока он вытирает их обоих теплым влажным полотенцем, специально оставленным возле кровати; в итоге пристраивает его осторожно между Пашиных ног так, чтобы оно впитывало все вытекающее из него. Паша мог бы даже смутиться, будь он чуть менее уставшим, но у него выходит только слабо кивнуть, когда Фома спрашивает:       — Ну что, доволен? — прижимаясь к Паше сбоку, и обнимает его, позволяя уложить голову себе на грудь. Паша заласкан совсем, ему тепло, хорошо, Фома держит его в своих руках. Доволен, конечно. Лучше и быть не может. fin.