Химия

Сон Чонгука был чёрным и бездомным, как дыра в космосе. Из него его вырвал не звук, а его отсутствие. И холод. Он потянулся рукой, чтобы нащупать привычное тепло рядом, и встретил только колючую шерсть спальника. Он открыл глаза. Серая предрассветная муть висела в воздухе. Он повернул голову. Тэхен лежал у стены, в углу, спиной к нему, свернувшись калачиком. Не двигался. «Уснул так», — мелькнула первая, дурацкая, спасительная мысль. Чонгук приподнялся на локте. — Тэхен? Пора вставать. Тишина. Не сонная, не ленивая. Абсолютная. Та, что бывает в пустом доме. Чонгук сбросил с себя одеяло и поднялся. Ноги были ватными. Он сделал шаг, другой. Подошёл сбоку, чтобы заглянуть в лицо. Тэхен лежал. Глаза были закрыты. Ресницы длинными тенями лежали на страшно бледных, почти синих щеках. Губы слегка приоткрыты. На полу лежала левая рука ладонью вверх, пальцы чуть согнуты, будто что-то держали и отпустили. Рядом на сером бетоне белел маленький, смятый прозрачный пакетик. Мир для Чонгука не рухнул. Он застыл. Замерз. Превратился в эту картинку: любимый человек, пустой пакетик, тишина. Он опустился на колени перед ним. Не веря. Не может же быть. Не после всего. Не сейчас, когда… — Тэхен, — он дотронулся до его щеки. Кожа была холодной, неестественно гладкой, как камень. — Тэхен, хватит спать. Он потряс его за плечо. Тело качнулось, безвольное и тяжёлое. Ни звука. Ни вздоха. — Нет, — выдохнул Чонгук. — Нет, нет, нет… Он схватил его за запястье, вцепился пальцами, ища пульс. Только холодная, неподвижная кожа под пальцами. Он приложил ладонь к его губам, ждал дуновения. Ничего. Он прижал ухо к его груди, затаив дыхание. Внутри была тишина. Та самая, совершенная тишина. Тогда пришла паника. Слепая, животная. Он уложил Тэхена на спину, запрокинул ему голову. Его руки дрожали так, что он не мог попасть пальцами в рот, чтобы его открыть. Он начал делать искусственное дыхание. Прижался губами к холодным, безжизненным губам, вдувал в них свой воздух. Потом навалился на грудь, ладонь на ладонь, начал давить. Слышал, как хрустят рёбра под его нажимом. Не останавливался. — Дыши, — хрипел он, в такт нажатиям. — Дыши, чёрт тебя дери, дыши! Тэхен! Тело под его руками оставалось куском мяса. Не отвечало. Не кашляло. Не дёргалось. Голова беспомощно болталась в такт толчкам. — Пожалуйста… — голос Чонгука превратился в стон. Слёзы текли по его лицу и капали на неподвижное лицо внизу. — Пожалуйста, просто дыши. Я всё сделаю. Я всё исправлю. Просто открой глаза. Он сделал ещё один выдох рот в рот, почувствовал во рту привкус чего-то химического, горького. Его взгляд упал на пустой пакетик. И тогда он понял. Окончательно. Это не несчастный случай. Это не передоз в попытке сбежать от боли. Это был выбор. Тихий, рассчитанный уход. Побег в единственное место, куда за ним не могли последовать. Руки Чонгука вдруг обмякли. Силы покинули его. Он свалился рядом с телом, лбом упершись в его холодное плечо. Рыдания вырвались наружу — беззвучные, сотрясающие всё тело судороги. Он бился в истерике, царапая бетон пальцами, не в силах издать ни звука, кроме хриплого всхлипа. Всё внутри было разорвано в клочья. Не осталось ни мысли, ни надежды. Только вселенская, невыносимая пустота, в которой плавало одно осознание: он мёртв. Он ушёл. Нарочно. Оставив его здесь одного. Именно в этот момент, сквозь гул в собственных ушах, он услышал вибрацию. Тонкую, настойчивую. Телефон на ящике. Условный сигнал опасности. Инстинкт заставил его поднять голову. Слёзы текли ручьями, мир плыл. Он дополз до телефона, смахнул его на пол, поднял дрожащими руками. Набрал единственный номер. Хосок ответил на втором гудке. В трубке был шум ветра, далёкие гудки, скрип чего-то металлического. Чонгук попытался говорить. Из его горла вырвался только хрип. — Чонгук? Ты слышишь меня? Что случилось? — Хосок… — ему удалось выдавить из себя. — Тэхен… он… Он не смог договорить. В трубке наступила мёртвая тишина. Казалось, замерли даже фоновые звуки порта. Когда Хосок заговорил снова, его голос изменился. В нём не осталось ничего, кроме ледяной, режущей стали. — Чонгук. Молчи. Слушай. Уходи. Сейчас. По тому запасному маршруту, о котором он говорил. Один. — Что? — Чонгук протёр глаза, не понимая. — Почему? Мы… мы должны… — Не езжай сюда, — Хосок перебил его, и в его голосе вдруг прорвалось что-то чужое, почти паническое. — Понял? Ни за что. — Но ты… ты где? Что происходит? На том конце послышался приглушённый окрик. Не Хосока. Чужой голос. Потом резкий звук — будто телефон упал или его выбили из рук. — Я ошибся, — прошептал Хосок в трубку, и его голос был уже совсем рядом с микрофоном, быстрым, прерывистым. — За мной уже идут. Их двое. У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть. Живи, брат. Я приказываю тебе, живи... В голосе Хосока в последнее слово ворвалась такая невыносимая, такая окончательная нежность, что у Чонгука остановилось сердце. — Ради меня. Прощай. Щелчок. Гудки. Чонгук сидел на холодном бетоне, прижав телефон к уху, и слушал ровные, безразличные гудки. В его голове не было мыслей. Была пустота, в которой громче всего звучали два слова. «Живи, брат». Приказ. Последний приказ. Он медленно, как автомат, поднялся. Слёзы высохли на лицу сами собой. Он посмотрел через склад на распростёртое тело у стены. Он не мог подойти. Не мог прикоснуться. Если он сделает это, он не сможет уйти. Он рухнет рядом и умрёт тоже. Но приказ был «живи». Он повернулся спиной. Его движения стали резкими, точными. Он схватил тот самый тревожный рюкзак, который Тэхен собрал ещё в первую ночь. «На самый крайний случай». Вот он, этот случай. Чонгук не оглядывался. Он шагнул к серому прямоугольнику выхода. На пороге замер на секунду, спиной к темноте склада, лицом к серому, безрадостному рассвету. Он не сказал «прощай». Всё, с кем нужно было прощаться, уже сделали это без него. Он вышел и не закрыл за собой дверь. Пусть ветер ходит тут. Пусть крысы придут. Ему было всё равно. Он бежал по промзоне, ноги сами несли его по запомненному маршруту. Он не чувствовал земли под ногами. Не видел дороги. В ушах стоял звон — тот самый, что был в трубке после щелчка. Он добежал до укрытой брезентом развалюхи, вскрыл замок (способ, которому научил его Тэхен), завёл двигатель. Машина рванула с места, взметая грязь. Он гнал по пустынным утренним улицам, за город, куда глаза глядят. По плану. По запасному плану. В салоне пахло плесенью, бензином и тоской. Чонгук смотрел на дорогу, убегающую под колёса, и не видел её. Он видел холодные губы Тэхена под своими губами, когда он пытался вдохнуть в него жизнь. Он слышал последнее "прощай" брата, после которого раздались гудки. Рассвет разливался по небу грязно-розовой полосой. Тот самый рассвет, которого они ждали. Света становилось больше, но в салоне машины, в сердце человека за рулём, темнело. С каждым километром, с каждой минутой, отделявшей его от склада, темнело всё сильнее. Он ехал. Потому что так надо. Потому что приказали. Но куда ехал этот пустой человек в пустой машине по пустой дороге — не знал никто. Даже он сам. Пункт назначения исчез вместе с двумя голосами, замолчавшими в одну ночь. Осталось только бегство. Длинное, одинокое, бесконечное бегство в никуда.