Производственный роман

Они лежали на пригорке, и Ном спросил: — Хочешь, я тебя поцелую, Балан? — Как друга? — зачем-то уточнил он. — Нет. — Хорошо. И друзей в самом деле так не целуют — глубоко, горячо, кусая губы и вжимая всем телом в землю. Балан мельком подумал — а думать ему было непросто, слишком стучала кровь в висках и везде, — что именно так, должно быть, целуются влюблённые в песнях, что у них прерывается дыхание и теряется рассудок. Они были не в песне, но рассудок и дыхание в самом деле куда-то девались. — Ном, а я ведь умру, — сказал как-то некстати Балан, когда они оторвались друг от друга, чтобы отдышаться. — Скоро?! — с легким ужасом спросил Ном. — Лет через сорок. Может, раньше, если не повезет. Позже, если повезёт. — Скоро... — Вот. А ты останешься. — Останусь, — кивнул Ном, не спеша перекатываться и слезать с Балана. — У вас разве не бывает вдов и вдовцов? — Почему, бывают. Только это ведь тяжкое дело, вдовство. — А что на свете легко, кроме глупостей? — И вообще, они стригутся коротко. А у тебя не волосы — золотая кудель. Нельзя такое обрезать. — А зачем мне эта золотая кудель, если не будет твоих пальцев, чтобы в ней путаться? Незачем, Балан. Так что обрежу я волосы коротко-коротко, и буду ждать. — Чего? — Сам не знаю. Чего-то? Последней тоники, финала мелодии, того, что всё закончится... Хочется верить, что тогда что-нибудь и начнётся тоже — и мы с тобой снова встретимся, и ты будешь ругаться, как некрасиво я выгляжу стриженым. — Я не буду ругаться. — Это ты сейчас так говоришь. Спорить не хотелось, и Балан просто поцеловал Нома ещё раз.  

***

  У Ауды, Мудрой их племени, в шатре всегда пахло лечебными травами, дымом — впрочем, дымом пахло во всех шатрах — и чем-то ещё, непонятным, сладковатым и скорее приятным, чем нет. Травы обычно висели на верёвках вдоль стен, где другие вешали вышитые полотенца или узорчатые ковры — красота Мудрых не так волновала, как польза. Теперь их уже убрали в сундук — большой, резной, на бронзовых ножках. Этот сундук остался от одной из прошлых Мудрых, Гюды, а сделал его её муж Хабракуль, что скончался прошлой весной то ли от старости, то ли от грудной хвори. Балан хорошо его помнил: плечистого, всегда насмешливо-мрачного, с длинной-длинной бородой, которую он носил, обернув вокруг пояса. Спросить бы его теперь: каково это — смотреть, как жена, которую брал молодой, здоровой и красивой, увядает день за днём? Жить год за годом, десятилетие за десятилетием, когда её уже нет? Уходить, не надеясь на встречу? — Думаешь, вождь? — спросила Ауда, будто чуть насмешливо. — Думаю, — признал тот. Не о том, о чём следовало бы, но что есть, то есть. — Это с тобой завсегда. А казалось бы, из нас мне положено думать, а тебе, вождь — действовать, — старуха хмыкнула. — Ты уже выбрала себе ученицу? — вместо ответа спросил Балан. Он понимал, почему старуха не торопится, — она, потерявшая всех детей и внуков, была очень привязана к прошлой ученице, погибшей от стрел дикарей ещё там, в горах. Но всё-таки Ауде шёл уже седьмой десяток, и здоровьем особо крепким она не отличалась — а племя без Мудрой, как человек без сердца: не живёт. — Я выбираю, — ответила та, как отвечала до этого много, много раз. — Может, теперь нам и не нужны будут Мудрые. Может, теперь вместо Мудрых будут белые господа. — Ном говорит, что не хочет быть господином, — невольно Балан улыбнулся. — Он предлагает нам землю и хочет от нас послушания, но не хочет быть господином? — Не хочет, — кивнул Балан. — Он говорит, хочет быть нам как старший брат. Старших братьев ведь тоже слушаются, и они умнее и сильнее младших братьев. — Старший брат, ха! — старуха почесала подбородок. — Что ж, значит, будут белые братья.  

***

  — Белые братья? — удивился Ном и внимательно осмотрел сам себя. — А почему именно белые? Он был, конечно, скорее зелёным, чем белым. Зелёным — и золотым: золотые косы, золотые браслеты, золотые серьги и ожерелья... — Белый... на нашем языке это значит ещё «сияющий», — объяснил Балан. — А ты светишься весь. Наши предки знали эльфов, но они были в общем похожи на нас — только повыше ростом и покрепче телом, да глаза в темноте как у кошек горели. Это если верить старым историям... — Ты мне их расскажешь? — А тебе... тебе правда интересно? — Конечно. Знаешь, там, в невозвратной дали... мы много говорили о вас, людях. Гадали, какими вы будете, чего вы захотите... — Мы разные. — Именно! Я встретил тебя — и теперь знаю, что вы от нас в общем-то не отличаетесь. У вас есть свои народы, свои сказки и истории. Своё прошлое, которое вы храните, короли... — Вожди. — Мне кажется, если переводить, получится то же на то же, нет? Тот, кто командует всеми военными делами, организует хозяйственные и ещё держит суд внутри небольшого племени, согласного признавать его за старшего. У кого-то таких согласных больше, у кого-то меньше, и обычно они того же языка и народа, что и он. — Вождь должен ещё быть кровь от крови своего племени. Даже если умрут все потомки моего прадеда, никто не будет звать вождя из конеборцев... — Разве они вам не родичи? — Дальние. Это такая, интересная довольно история. Понимаешь, у нашего предка, Сутора Смелого, была невеста, Ригона, и очень он её любил. А она любила соседа, Валоха Кудрявого…  

***

  Ауда всё-таки взяла ученицу — рыжую, конопатую Рикицу, девчонку-хохотушку, которая всё грозилась поймать себе дикую лошадь и приручить. Это у неё было от матери, конечно, — покойница была наполовину из конеборцев. Хотя, с другой стороны, прабабка её отца была вообще из лесного племени, а они как раз тихие и безобидные, только шепчут себе да лепят пузатых идолов. Ну и стрелы мажут ядом, но это же на врага. А что девчонка буянит, из лука стреляет да похваляется, как юнак перед первым боем... так если подумать, многие Мудрые в юности были буйного, весёлого нрава. Та же Гюда и вовсе подговорила подружек помочь ей похитить подгорного гнома себе в мужья — Рикица такого себе пока что не позволяла. Куда больше Балана волновало другое. Уже пять поколений, как его племя снялось с места и двинулось в Путь. И вот теперь им предстояло его закончить. Осесть. Оставить свои шатры — и построить дома, хотя даже Мудрая Ауда плохо помнит, как это делать. Оставить охоту и сбор того, что Матушка ниспошлёт, — и вспомнить, как пахать землю. Научиться заново тому, что нельзя просто так сняться с надоевшего места — и уйти куда глаза глядят. Полюбить тот край, который подарит им Ном.  

***

  — Почему нельзя? — удивился Ном. — Может, лучше ещё раз поцелуемся? — без особенной надежды спросил Балан. — Нет, ты сначала ответь! — рассмеялся тот, запрокинул голову. Блеснули в улыбке белые зубы, звякнули серьги в ушах, рассыпались не собранные в косы длинные кудри, и эта шея — белая, сияющая, с тонкой синей жилкой... — Как мне не целовать тебя, Ном, когда ты так желанен? — брякнул он и покраснел, устыдившись своей грубости. Но тот не рассердился, только сильнее рассмеялся: — Это испытание, о вождь Балан! Только сильный духом его вынесет и ответит мне, почему же вам нельзя будет сняться с места, если оно не придётся по сердцу! Быть сильным духом очень хотелось, поэтому он оторвал взгляд от синей, чуть дрожащей жилки, которую так хотелось зацеловать, от сияющей этой шеи и от длинной, длинной серьги с блестящими камнями и ответил: — Если разрешить, то они не смогут остановиться, Ном. Так и будут бродить, пока живы. А мы ведь не за этим сюда шли — а чтобы жить, как следует. — Мудро, — серьёзно ответил Ном и честно подставил шею под поцелуи.  

***

  На низком столике, который тоже когда-то сделал Хабракуль, лежал лист бумаги1, а на бумаге была нарисована вся земля от гор и до самого моря, расплескавшегося у верхнего края листа и плавно оттуда стекшего влево. Внизу справа гнездился Враг — тёмная, неприятная даже на вид клякса, тянущая лапки-щупальца налево и вверх, где лоскутным одеялом раскинулись владения разных эльфийских королей, то есть вождей. В центре рисунка — карты — был лес. Огромный, с гор на севере он раскинулся до южного моря, лишь изредка прерываясь то на невысокие горы, то на синие ленты рек с широкими пойменными лугами. Этим лесом, как понял Балан, правил вождь Тингол — смелый и справедливый, но гордый и своенравный. Такой не захочет быть старшим братом, такому подавай подданных. Степи, где нынче кочевало Племя, избрал уделом род Феанора. Все они были друг на друга не похожи, но между собою очень дружны и крепко стояли против Врага... вот только чем больше Ном их хвалил, тем больше Балану казалось, что есть за этой похвалой — искренней, Ном не стал бы хвалить неискренне, он вообще не любил притворяться — какое-то второе дно. Так сам Балан хвалил бы узкоглазых: славный, гордый, неукротимый народ... а что они когда-то, во времена незапамятные, приходили и жгли деревянные города что Племени, что конеборцев, что от них-то, по слухам, лесной народ и ушёл в свои непроходимые чащи... так когда это было! Нет, встреться Балану сейчас узкоглазый — он бы с ним без труда договорился, кабы тот пожелал, и былого бы не припомнил, да и смысла нет припоминать такое давнее дело... но всё же что-то оставалось, какой-то неприятный осадок, который мешался и оседал налётом на языке. Дальше вверх, над широкой синей чертой какой-то большой реки, лежали земли Нома и его дяди, верховного вождя всех нимриод2, и здесь, пожалуй, и следовало им поселиться, и сам Ном предлагал чудесное место — на самом берегу вожделенного Моря, в устье большой реки... — Нет, Ном, так неправильно, — слова произнеслись сами собой. — Что? — Неправильно, если мы будем жить здесь, где всё спокойно, и Враг совсем далеко — пока вы, нимриод, живёте как на острие меча. — Да уж, — согласилась Ауда. — Предки такое не одобрили бы. Они нас учили идти первыми в бой и последними — отступать. Рикица жарко её поддержала, и кузнец Аксол, и даже Гверта, приглашённая на совет по праву братниной вдовы, согласилась, что всё так. А ведь Гверта не любила войну и всегда говорила, что это только повод одним горевать, а другим — тешить пустую гордость. А вот ведь, и в ней было что-то человеческое. — Но вы и так живёте меньше нашего, — Ном нахмурился. — И вы умираете насовсем. А вам ведь нужен долгий мир, чтобы научиться жить оседло. — Все умирают насовсем, нет? — удивилась Гверта. — Нет. Мы просто уходим в другое место и, если нам будет дозволено, сможем снова ожить. — О! Так и гномы верят, — хмыкнула Ауда. — А только я считаю, чушь это всё. Все мы уходим, чтобы не возвратиться, — одни раньше, другие позже. И это не повод трусливо жаться в тылу, покуда вы сражаетесь. — Не повод, — согласился Балан. — Но и грудью на самый рожон мы тоже переть не будем, Ном тоже прав. Я бы поселился здесь, — он указал пальцем на узкую долину между двух горных хребтов. — Если что, нам будет чем оборониться — а мы сами станем щитом для владений вождя Тингола. Чьи здесь земли? — Мои, — ответил Ном. — Но я здесь нечасто бываю, в отличие от моих братьев. Будет повод бывать чаще! — Тогда позволь мне принести тебе бор, Ном, — ответил Балан. — Бор? — Это такая клятва двух вождей, — ответила Ауда. — Балан станет твоим беором и будет за тебя сражаться, а ты взамен дашь ему землю и защиту.  

***

  — Она сказала: «Балан станет твоим беором», и я подумал, что хотел бы просто — быть твоим, — он лежал на коленях у Нома и смотрел на него снизу вверх, пытаясь понять, о чём тот думает. — Это... нормально, нет? Я тоже хочу быть твоим, — ответил Ном. — Просто сейчас у нас период ухаживаний. У него всё было так просто! Как в старом фокусе, который любил показывать покойный отец — где показываешь сложный, спутанный узел, а если потянуть легко за верёвочку, он распадается в мгновение ока. — И долго будет этот период? — спросил Балан. — Я хотел заключить с тобой брак, когда мы прибудем в ваш новый дом, — ответил Ном. — Но если ты считаешь, что лучше поспешить... — У вас двое мужчин могут заключать брак? — Такого до сих пор не было, но не было и такого, чтобы эльф полюбил человека. Всё однажды бывает впервые, мой беор. То, как он это произнёс «мой беор», согрело Балану душу — и, к стыду его, совсем не только её. — Как в Племени женятся, мой беор? — спросил Ном. — А то у нас всё очень просто: сначала клянутся друг другу и Единому в верности, а потом — скрепляют клятву близостью. Мне кажется, у вас интереснее. — Я пока что не твой беор, — некстати брякнул Балан. — Мы ещё не скрепили клятву. Прозвучало очень некстати и сильнее только заставило разгореться тепло не там, где надо, но Балан героически превозмог неловкость и продолжил: — У нас через огонь прыгают. Если сможешь три раза прыгнуть, не расцепив рук, — то будешь женат. А если руки расцепятся — значит, не судьба. Говорят, когда прыгаешь — видишь... всякое. — Что? — Что было, что будет... один... один человек, — его брат, — видел, как его жена до брака кувыркалась с другим, например. — Кувыркалась? — Ном сморгнул. — Ну... — Балан сделал пальцы колечком и в это колечко потыкал. — Сношалась. — А так разве можно? Или она раньше была чужая жена? — Так не нужно, — немного резко ответил Балан. Пусть Ном не думает, что Племя — дикари беззаконные! — Я понимаю, что не нужно. Близость — дело супругов, — мягко ответил Ном. — Но у нас, у эльфов... если честно, я не слышал, чтобы кто-то этим занимался без брака, или даже хотел заниматься, не желая при этом вступить в брак. — Это как? Видит красивую голую девицу и думает — «О, какие яблочки, я б женился!»? — Нет... скажу по себе: если я увижу красивую голую девицу, я подумаю, что она красива, а о браке совсем не подумаю — я ведь её не люблю. А если я увижу голым тебя, то... — краска залила и лицо Нома, и шею, и грудь, — я, пожалуй, соглашусь, что со свадьбой надо спешить как можно сильнее.  

***

  В шатре Ауды ярко горел огонь, и от дыма ело глаза, но Балан этого почти не замечал — он смотрел на Нома напротив. Что там он говорил про «увижу голым тебя»? Даже вполовину обнажённый тот был настолько хорош, что только благодарить дым от священных трав за то, что никто не заметит и не высмеет, как Балан... восхитился своим Номом. Сквозь завесу дыма он светился, и звёздами переливались на его белой коже ожерелья, браслеты и серьга в левом соске, совершенно приковавшая к себе взгляд своей неуместностью. Но, с другой стороны, дым — это всё-таки было не очень хорошо, потому что за дымом не видно было: а как Ном смотрит на самого Балана — тоже наполовину обнажённого, в медном торке, взмокшего от жара очага? Наконец, Ауда закончила приготовления, жестом велела им приблизиться и вонзила в центр очага длинный меч из самого настоящего железа — символ Хастаза, духа воинов. — Ты, Балан, готов ли стать беором Вин-рода3? — спросила она. — Готов. — Клянёшься ли чтить бор головой и сердцем? — Клянусь. И так же она спросила Нома: — Ты, Вин-род, готов принять бор Балана? Клянёшься ли чтить ваш бор головой и сердцем? И тот ответил: — Клянусь. И, как положено было, они взялись за лезвие меча с двух сторон и выдернули его из очага, так что кровь из порезанных ладоней смешалась между собой.  

***

  Ном любил петь — и умел, как никто другой. Сам он только смеялся, что далеко уступает какому-то своему двоюродному брату, но Балан не очень верил. Может, мастерством тот и превосходил Нома — но одним мастерством не зацепишь душу, тем более такую старую и крепкую, как, например, у кузнеца Аксола. Тот ведь не плакал, ни слезинки не пролил, когда его старшего сына вытащили по частям из-под камня в горах, — а когда Ном сложил по всем не дошедшим до моря плач и спел его вечером у общего костра — плакал, как дитя. Может быть, потому что тоже видел в поднимающемся к нему дыме знакомые, родные лица — как Ном их наколдовал? Каким чудом заставил появиться образ брата, отца, матери? Их ведь он не знал, не видел... — Песни песнями, а дело делом, — вздохнула Ауда тогда, утерев тишком глаза. Должно быть, видела своих недошедших — и ученицу, конечно. — Завтра в путь, — Балан постарался сказать это как можно увереннее. — Наша последняя кочёвка. Долгая, очень долгая, потому что лесной вождь Тингол не желал пропустить их через свои земли и придётся идти в обход. Зато — последняя.  

***

  Ном, наверное, был замечательным учителем... может быть, самым лучшим... но не для Балана. Потому что, когда он наклонялся показать, как правильно обтёсывать бревно, Балан видел не работу топора, а спину и лопатки, и прилипшие к шее мокрые волоски. И думал не о том, как быстрее построить первые дома, а как быстрее уже справить свадьбу. Поэтому он предпочитал заниматься чем-нибудь ещё, тоже полезным. Например, слушал брата Нома, почти рыжего и очень серьёзного Эйсарама4, и его объяснения, как делать плуг и как потом этим плугом вспахивать землю. И что в лесу земля не очень — какая-то «подзолистая», — поэтому следует её удобрять, и очень хорошо, что Племя держит коров, потому что их навоз для этого отлично подходит... Эйсарам был таким же красивым, как Ном, — если быть с собой очень, очень честным и заткнуть ту часть души, что твердила, что краше Нома не может быть ничто и никто, даже солнце на небе, даже сама Вараз. И Ювон5; тоже был красивым. И оба они носили не меньше золота, серебра и каменьев. Ювон, правда, был невероятно смешно причёсан — волосы у него были коротко острижены и вечно торчали во все стороны или стояли дыбом, — но красоты-то это не отменяло. И умными они были, и любезными. А сердце — и не только сердце — ёкало только рядом с Номом.  

***

  Первый дом был выстроен за неделю — эльфы утверждали, что можно и быстрее, можно даже за день, но торопиться не стали, давая Племени как следует самим освоить все детали строительства и каждое нужное действие. Зато вышел он — на загляденье. В каждом окне — частый переплёт, который под руководством Ювона сделал их Аксол. Не ударил в грязь лицом ни разу — Ювон прямо сказал, что, будь у Аксола столько времени, сколько есть у эльфов, сравниться бы ему с Куруфином. Это который в степях был вождём, должно быть. В переплёте — слюдяные прозрачные пластинки, чтобы в доме было светло. Над окном — резные наличники: так, сказала Ауда, украшали дома их предки в покинутых землях. — Окна — глаза дома, а глаза следует красить, не дикари же мы! А впрочем, резьбы — и по фасаду, и внутри дома — было вообще очень много. Это искусство Племя принесло с собой издалека, с трудом сохранило, не растеряло в пути — и теперь мастера выделывались друг перед другом, щеголяя выдумкой и твёрдой рукой. Были здесь и сказочные звери львы с косматыми гривами, и крылатые кони, и дивные деревья, согнувшиеся под грузом плодов, и гроздья винограда с красивыми, причудливой формы листьями, и даже змеи-драконы с длинными языками и хищными пастями. И, конечно, Матушка-Солнце, дарительница плодов, питательница людей, — куда без неё в любом добром деле! — Ну что, вождь, — сказала Ауда. — Дом тебе мы построили, когда приведёшь в него жену? И Балан понял, что ему предстоит долгий и трудный разговор.  

***

  Или не предстоит. — Если Ном говорит, что духи не против, — значит, не против, — пожала плечами Ауда. Ещё бы. Ном духов тех видел не в особом сне, в который Мудрые впадают, надышавшись конопляным зерном или после долгого танца, а наяву — вот как Балан Ауду. Но ему всё равно было интересно, что про духов рассказывал Балан, — непонятно почему. — Духов очень много, — объяснял он, — всех знают только Мудрые. Они с нами говорят, пока Тот Молчит. — Тот — это кто? — Три Голоса, — ответил Балан. — Мы о нём не очень много говорим. Когда-то он с нами говорил, но теперь молчит, потому что... потому что Враг виноват, да. Говорить честно — что замолчал Три Голоса потому, что люди его предали, — было слишком стыдно. — Он... что-то с ним сделал? — Нет, чего ты! Тот, Кто Молчит, — он, ну... это как солнце погасить. — Враг может погасить солнце, — грустно ответил Ном. Балан решил отложить ужас на потом и всё-таки объяснить: — Хорошо, как вычерпать море кружкой. Тот, Кто Молчит, больше целого мира и меньше игольного ушка, Он был до всего и будет, когда ничего не станет. — Он Творец? — уточнил Ном, наконец-то понимая. — Ну да, но это просто... Он захотел — и сотворил. Для Него это не главное, это так, малая часть Его. Так Мудрые говорят, — смущённо закончил он. — Но Враг очень изощрился и сделал так, что то ли Он замолчал, то ли мы Его больше не слышим. — Это он может, — ещё печальнее ответил Ном. — Он хорошо умеет делать так, что никто никого не слышит. — Вот. Поэтому нам остались только духи. — Которых всех знают Мудрые? — Ага, они с ними разговаривают. Для этого надо в особый сон впасть, конечно. Ты у Ауды спроси как, я всё-таки только немного об этом знаю. — Спрошу. А если не всех, а некоторых? Вот, например, Хастаз, о котором говорилось во время бора? — Хастаз — это буйный дух. Он покровитель воинов, любит, когда друг перед другом красуются, любит тех, кто сильный и быстрый... ещё он покровитель брачной близости, потому что один из духов женат. Да ещё как! Мудрые говорят, они с женой устроили ночь на полгода, чтобы друг другом натешиться! Он немного понимал Хастаза, если честно. — Значит, Хастаз... Интересно, на наше «Тулкас» совсем не похоже! А ещё кто? — Вараз, — легко ответил Балан. — Она хозяйка света, покровительница клятв и законов. Она любит всё, что свято, и ненавидит Врага больше всех на свете. — А тут похоже — мы зовём её «Варда»! — радостно сказал Ном. — А Манвэ вы знаете? — Манвэ? — Хозяина ветров, Древнего Короля, владыку этого мира? — подсказал Ном. — А! Маннан Хозяин Птиц! — сообразил Балан. — Это добрый дух, хороший. Они с Улуманом самые лучшие духи для тех, кто учится быть Мудрым, — всегда приходят и обычно отвечают на вопросы, а не поучают и не дразнятся... только я не знал, что Маннан — вождь вождей. — Не знал?! — Ну... мы его знаем больше как болтливого духа, который распоряжается погодой, а ещё даёт вдохновение поэтам... он не говорил, что он большой вождь... Ном посмотрел на Балана внимательно и лукаво: — А ты, значит, с ним говорил? Неужто мой беор собирался быть Мудрым? Балан рассмеялся, пойманный: — Есть такое, Ном. Я ведь младший сын, а Ауда немолода. Вот и учила меня вместе с сестрой... только сестра моя погибла, и брат тоже, и пришлось становиться вождём. Так что я так, по верхам самым только знаю. — И списки духов не зазубрил? — Не зазубрил, прости, Ном!  

***

  От костра в ночное небо летели искры, мешаясь там, в вышине, с искрами звёзд. Ном когда-то называл Балану их имена, рассказывал о той, кого Племя звало Вараз, а нимриод звали Вардой, и о том, как она когда-то создала эти звёзды из частичек своей души и ярости на Врага. О чём только не будешь думать, лишь бы не думать о том, что вот сейчас — вот ещё через краткий миг — Ауда закончит читать заклинания и придётся прыгать. А потом ещё раз. И ещё. И каждый раз — бояться: что, если это всё — просто глупость, иллюзия, мимолётное приключение, и не судьба ему разделить с Номом ни ложе, ни жизнь? Вдруг то, что он так сильно, так страстно желает Нома, — это знак, что он неправ, что просто очарован незнакомой, невозможной его красотой и придумал себе любовь там, где было только низкое чувство, не лучше, чем у пьяного к спелым яблокам купающихся девиц? Или просто — и любовь настоящая, и всё, только не судьба им быть вместе, человеку с не-человеком, смертному и бессмертному? — Три голоса было у Того, Кто Молчит, — сказала Ауда. — Трижды он испытает вас. Идите. Балан вцепился в руку Нома, как утопающий — в брошенную верёвку.  

***

  Встать с кровати было непросто: надо было взяться обеими руками за спинку, подтянуться, кое-как сесть и только тогда начинать вставать — опять опираясь на спинку, потому что сил у него было совсем не как в юности, нет. Дыхание пресеклось, и он решил отдышаться, пока сидит. Взгляд его упёрся в собственные ноги — голые, уродливые две коряги, бледные сверху и грязно-жёлтые снизу, с вздутыми, перекрученными жилами и тёмными пятнами старых шрамов. Красавец, да и только! И руки были не лучше — кости да дочерна загорелая кожа, вся в пятнах, из которых местами торчат пучками седые волосья. За спиной зевнули. Ном, как всегда, не слишком спешил просыпаться — спать он любил не меньше, чем пить, петь и болтать. Балан оглянулся и скользнул взглядом — привычным, но оттого не менее восхищённым — по белому плечу, по золотой пряже волос, по чуть розоватому локтю — Ном, спиною к нему, должно быть, тёр сейчас глаза, пытаясь стереть с них сон. — Ты прекрасен, — сказал он, как каждое утро, которое они встречали вместе. — Ты тоже, — Ном легко сел, закинул руки ему на шею (звякнули браслеты), поцеловал в щёку. — Я страшный старик, — буркнул он. — Ты прекрасен, мой беор, — упрямо ответил Ном. Ногти у него были тонкие, прозрачные, как цветочные лепестки. Балан посмотрел вниз, на жёлтые потрескавшиеся ногти на зябко поджавшихся костлявых пальцах ног, на скрученные жилы, на выпирающие кости... — Если ты так говоришь, моя радость. Потому что Ном не любит притворства и всегда говорит то, что думает, — или не говорит ничего. И если для Нома он прекрасен — какая разница, каков он в своих собственных глазах? Ему не с собою жизнь делить!  

***

  Первый прыжок они сумели совершить вместе — руки не расцепились, ни от жара, ни от видения — странного, невесёлого, но счастливого: если Балан в нём был стариком и в постели с Номом, значит, брак совершится и будут они жить ещё долго и вместе. И счастливо, потому что Ном в этом видении был радостным и весёлым, а если Ном счастлив — то счастлив и Балан. Окрылённый верой в лучшее, Балан уже без страха в сердце оторвался от земли — и снова всё вокруг померкло и поменялось. Но на сей раз он остался собой, только оказался в совсем незнакомом месте. Нет, не совсем: он видел уже эти стены из крепких брёвен и похожую тканую дорожку на полу, и окно с такой же занавеской. Это был дом из прошлого видения, где они лежали с Номом в одной постели. Только теперь он был в другой комнате — та была маленькая, а эта большая, пустая, с длинным, длинным столом от стены до стены, с широкими лавками по сторонам от стола, с множеством окон, с богатыми коврами на полу и огромным очагом. А на столе — в самом центре — стояла домовина, как положено, выдолбленная из цельного ствола. А в домовине... в домовине был Балан. Старый и, конечно, мёртвый. Но страшнее было не это, страшнее было смотреть на Нома, сидящего на самом краю лавки, остриженного почти что наголо — все его золотые кудри, странно теперь поблёкшие, лежали в домовине, укрывая мертвеца, словно покрывалом. Смотреть, как Ном давится слезами, как впивается зубами в палец, сдерживая горький крик. Как силится держать лицо, потому что вот-вот придут люди из Племени и начнутся похороны, и совсем не дело мешать им слезами и стонами. Потому что в Племени принято провожать мертвецов молча, без вот этого вот всего, не как у конеборцев с их плакальщицами и обязательным воем по покойному. И до этого вот — до слёз, до закушенного пальца, до пустого, невидящего взгляда — довёл Нома Балан. Своей смертью, своей глупой любовью довёл, поманил счастливой жизнью вместе, которая длилась так недолго, — как если бы человек и года с женой не провёл, а она уже и в могиле... Он знал таких вдовцов. И вдов таких знал. Но разве они жалели, что были вместе с любимым, а не разлучились, ещё не сочетавшись? Балан покачал головой. Откуда-то он знал, что Ному было бы больно в любом возможном случае — и лучше пусть ему будет что доброго вспомнить. И ноги коснулись земли, а перед глазами снова опрокинулось небо. Оставался последний, третий, раз.  

***

  И в этот раз он видел незнакомого человека — незнакомого, но похожего на Балана, как родной брат. Он видел дома, которые они недавно построили, их прекрасные дома — испачканными в крови, измазанными в грязи, изуродованными какими-то надписями, самые буквы которых въедались в разум и разрушали его. Резные наличники были сломаны и валялись на земле рядом с телами женщин в одежде со знакомыми вышивками, рядом с телами детей, у которых ещё не остригли детский локон, рядом с телами воинов, изрубленных на куски. Чёрные твари плясали, вздев на копья головы с незнакомыми, но такими родными и привычными лицами — лицами, искажёнными гримасой боли, изуродованными всё теми же мерзкими знаками. А человек с лицом, похожим на лицо Балана и его брата, связанный, сидел в окружении чёрных тварей и смотрел на них усталым, тяжёлым взглядом. А твари плясали, плясали, и кричали что-то бранное, и швырялись в человека грязью и дерьмом. Но тот молчал и смотрел, как будто ничто не могло его тронуть. А потом твари, натешившись, замерли — и набросились на человека, все скопом, как звери, и вскоре самый здоровенный из них плясал, размахивая оторванной рукой, на которой, как звезда, светилось знакомое такое кольцо — то самое, что носил теперь сам Балан. Обручальное кольцо Нома, которое когда-то сделала его мать для его отца. Что значило это видение? Что Ном однажды устанет ждать и найдёт утешение с другим? Но разве это не к лучшему — пусть ревность и грызла душу? Разве правильно было бы оставлять его вечно страдать? Нет. Откуда-то Балан знал теперь, что кольцо — просто самое дорогое, что было у Нома при себе, когда ему надо было отдать что-нибудь в знак клятвы. Это было настолько похоже на Нома — не раздумывая, отдать самое дорогое, потому что нельзя же мелочиться, когда клянёшься... Тогда в чём же дело? В том, что брак с Номом означает, что однажды их Автрухайм6, их Дортонион будет разорён слугами Врага, а потомки брата погибнут от их рук? Но разве это не справедливый риск, на который они все согласно пошли, обсудив всё в совете и подтвердив решение на народном собрании? В бой идут не только побеждать, в бою можно и погибнуть — такова судьба воина, и беор часто может принять за своего борона первый удар. Главное — что они сражались до конца и предстанут перед Хастазом с честью, и позволят ему пустить их в Дом Воинов. Ном говорил ведь, что у людей свои пути после смерти, что эльфы о них не знают? И, как будто в награду, в невероятно долгий миг перед тем, как развеялось это видение, — он увидел другое. Как то самое кольцо надевает на палец самой прекрасной из виданных Баланом женщин усталый мужчина, похожий на Балана, только старше него лет на двадцать. — Они прошли испытание! — крикнула Ауда во всеуслышание.  

***

  Он столько об этом мечтал, что совершенно не представлял, что делать. — Наверное, сначала надо раздеться? — рассеянно предположил Ном. — Как думаешь, кольца, серьги... вот это всё надо снимать? — Не знаю... нет, не надо, — быстро поправился он. — Ты... ты очень красивый в них. И без них тоже, но в них... ты в них очень желанный. — Я... рад? Сегодня я хочу быть желанным, — рассмеялся Ном, как всегда, запрокидывая голову, и Балан припал к его шее — целуя, прикусывая, облизывая. Ном выдохнул — долгим, жарким выдохом — и, прихватив за косы, заставил Балана оторваться, поцеловать его в губы, глубоким, сильным поцелуем. Другим, не таким, как раньше. Таким, который словно говорил: «Можно». Можно — зацепить зубами и чуть потянуть за серьгу в соске. Можно — прижиматься бёдрами к бёдрам и чувствовать, что всегда как будто спокойный Ном сейчас тоже весь горит, что мужская жила у него напряглась и ищет ласки, прикосновения, ищет хоть чего-то, что поможет ей успокоиться. Можно — сталкиваясь руками, неловко ласкать друг друга, пока наконец-то, наконец-то не станет совсем хорошо, и выдохнуть в этот момент ему в губы непонятно, то ли имя его, то ли просто: «Nadilar»7. — Это точно... зачтётся за скрепление? — спросил Ном, всё ещё немного задыхаясь. — А что ещё можно сделать? — удивился Балан. — Не знаю. Надо подумать. Проявить... фантазию. Например... например... мне нравится тебя целовать. Тебе нравится меня целовать? — Ещё бы! — Вот. Не только в губы... или шею, — он фыркнул, и Балан тоже фыркнул, потому что слабость есть слабость. — Грудь. Плечи. Или... хм-м-м... как ты думаешь, если члену приятно прикосновение рук, будет ли приятно прикосновение губ? Балан слышал от старших, что воспрять после разрядки можно не очень скоро, надо ждать. Старшие точно врали: от слов Нома он воспрял в тот же миг. Или от того, что представил его губы на своём члене. Одно из двух. — Нет, постой, я первый! — потому что если Ном сейчас будет его ласкать, то это настолько переполнит чашу возможного наслаждения, что у Балана просто ни на что не останется сил. А он ведь хотел порадовать своего Нома. Своего. Это было не очень удобно — в рот член не пролезал, вопреки, опять же, рассказам старших, — но можно было целовать и облизывать, как будто он мёдом намазан, а не испачкан в солоновато-горьком семени, — и Ном так громко дышал, так вскрикивал, так вцеплялся Балану в плечо своими длинными, сильными пальцами... И да, когда Ном собрался с силами на ответную ласку, это в самом деле было — слишком. Эти длинные, золотые, будто светящиеся в темноте волосы, распущенные, раслетевшиеся, в которые можно запустить пальцы, в которых заблудиться можно, можно... мысли путались, от наслаждения и от невозможности происходящего, от того, что вот он, Ном, его Ном, и они вместе — навсегда, на всю жизнь, даже если придётся на время, на очень долгое время, разлучиться…  

***

  — И она, она меня полюбила, хотя я всего лишь человек, понимаешь, государь? Берен смотрел на Финрода, а Финрод смотрел сквозь Берена и сквозь время. — Не бывает «всего лишь людей», друг Берен, — сказал он. — Что такого в том, чтобы любить человека? — Нет, ты не понимаешь... Но Финрод только улыбнулся и сказал: — Вообрази, что я понимаю, — и продолжай. Итак, она танцевала...